Красивый. Плохой. Злой.

      В больнице стоял тот особый запах, уже слишком родной, смеси йода, влажных бинтов, железа и усталости. Воздух был густым, пропитанным потом и дыханием раненых, тяжёлым, словно сам болел, пока сквозь окна тянуло холодом.       Лиза двигалась делала все быстро, но так бережно, словно всё вокруг могло рассыпаться от лишнего движения. Она то перевязывала раны, то поправляла подушки под головами раненых, такая уставшая, но она всё равно улыбалась каждому, кто хоть чуть приподнимал голову. — Потерпи, — шептала она тихо, как будто говорила не раненому солдату, а ребёнку. — Ещё немного, я уже закончила…       Она лечила немцев. Наверное, ее сестра бы предпочла душить их подушками… Но Лиза не была ей. Она не видела формы, нации, идеологии — только парней ее возраста, которых вырвали из дома и отправили сражаться за то, что предполагалось быть правильным.       В коридоре сестры сновали туда-сюда, перенося тазики с водой, бинты, стеклянные бутылочки с лекарствами. Но Лиза, казалось, не слышала этого хаоса. Она уже жила в нем.       Стук. — Ватрушки, — сказала Диана тихо, с какой-то детской робостью, будто между ними не было ни обид, ни злости, только это слово. Она приподняла корзинку, улыбнулась чуть шире, как будто улыбкой можно было стереть всё, что случилось между ними.       Лиза молча отвернулась, опустила руку в таз с водой, достала бинт. Вода мгновенно окрасилась розовым. — Лиза, — снова тихо, чуть настойчивее. — Поговори со мной, пожалуйста.       Ответа не было. Только шорох бинта, звон ложечки о металлический лоток.       Диана подошла ближе, почти на шаг. — Я ненадолго. Мне нужно тебе сказать что то важное.       Лиза наконец отложила бинт, выпрямилась и посмотрела на сестру. — Здесь не место разговорам, — холодно сказала она. — Тогда выйди, — Диана почти шептала, глядя в глаза. — Пожалуйста.       Лиза тяжело выдохнула, посмотрела на часы, на пациентов, потом на сестру. Молча сняла передник, бросила взгляд на дверь, будто боялась, что за это кто-то осудит, и пошла к выходу. Диана, сжимая корзинку в руках, последовала за ней.       Выйдя, Лизавета облокотилась об подоконник, не смотря на сестру, только куда то за ее спину. Свет из маленького окна падал на её лицо, делая его ещё бледнее, усталость проступала в каждом движении, в каждом выдохе.       Диана поставила корзинку на подоконник, ватрушки разложились неровно, одна скатилась к краю, она машинально поправила её, лишь бы занять руки. — Я… была не права, — начала она тихо, будто боялась, что слова сорвутся и потеряют смысл. — Когда сказала то всё тебе… когда обвинила. Я просто… — она запнулась, вздохнула. — Мне сложно. Очень. Всё вокруг, как будто рушится, каждый день я просыпаюсь и не знаю, что будет дальше. Я злюсь. На всех. На себя, на него, на тебя. А потом понимаю, что никому не легче от моей злости…       Голос её задрожал, но она быстро взяла себя в руки, чуть прикусила губу. — Просто… мне кажется, я потерялась.       Лиза оторвалась от подоконника, несколько секунд просто смотрела на сестру, не мигая. — Потерялась? — тихо переспросила она. — Диана, мы все потерялись.       Диана опустила глаза, кивнула. — Но я хочу хотя бы не терять тебя. Я просто… правда хотела, чтобы у тебя всё было просто, Лиз. — Она чуть усмехнулась, коротко, с горечью. — А теперь появился Клаус. Да, он хороший, я знаю. И я вижу, как он смотрит на тебя. И как ты на него, но ты думала, что будет завтра? Думала, что будет если мы победим, то что будет с тобой и с Клаусом? А если победят они, разве его не обяжут жениться на хорошенькой арийке?       Лиза тихо вздохнула, но ничего не сказала, только отвела взгляд в сторону, будто не хотела, чтобы Диана видела её реакцию. — Я боюсь, что завтра… — Диана замолчала, сжала руки. — что завтра всё это исчезнет. Ты, Клаус, я… даже он, — она произнесла «он» почти шёпотом, — Рихтер. Всё, что мы знаем, может исчезнуть. Как будто нас никогда не было.       Она тихо засмеялась, устало, прерывисто. — Глупо, да? Бояться за всех, даже за тех, кого, кажется, должна ненавидеть.       Лиза, наконец, посмотрела на неё, в этом взгляде не было ни злости, ни жалости, только усталое, почти сестринское понимание. — Не глупо, — ответила она. — Просто ты всего лишь человек. Если всё исчезнет завтра… значит, есть смысл жить сегодня.       Эти слова прозвучали просто, без пафоса, но в их простоте было что-то страшно настоящее, будто она открыла самую суть, к которой Диана боялась прикоснуться.       Диана вздрогнула, как от удара. На секунду показалось, что в её глазах мелькнула благодарность, но тут же исчезла, сменившись тем самым упрямым, гордым выражением, за которое Лиза и любила, и ненавидела её одновременно. — Ты говоришь, как Клаус, — наконец сказала Диана, натянуто улыбнувшись. — Может, он прав, — Лиза пожала плечами, устало, но с мягкой улыбкой. — Может, не всё в этом мире нужно понимать, что-то просто надо прожить.       Диана моргнула, будто вернувшись из собственных мыслей, и чуть неловко улыбнулась: — С творогом.       Лиза скептически приподняла бровь, но в глазах мелькнуло что-то мягкое. Она потянулась к корзинке, достала одну ватрушку и долго рассматривала, словно решая, сердиться дальше или позволить себе хотя бы кусочек. — С творогом, значит, — пробормотала она. — Ну, хоть не с маком, ты знаешь, я его терпеть не могу. — Знаю, — помолчала, и добавила чуть тише: — Я же слушаю, что ты говоришь.       Лиза откусила кусочек ватрушки. Сладкий запах ванили и молока будто на мгновение смыл весь холод между ними.       Она жевала молча, потом усмехнулась: — Ну и ладно… вкусные. — сделала паузу. — Мир на ватрушках не держится, конечно, но… с них можно начать.       Диана чуть кивнула, и обе тихо рассмеялись.       Лиза опустила взгляд, крутя в пальцах кусочек ватрушки, словно не решаясь сказать то, что крутилось на языке. — Знаешь, — тихо начала она, — я всё думала… может, ты и права. Может, я дура. Только мне так надоело бояться. Надоело ждать, кто завтра исчезнет, кого увезут, кого повесят. Я просто хочу… хоть немного тепла.       Диана стояла напротив, стиснув пальцы так, что костяшки побелели. Она хотела сказать, что понимает, что тоже хочет тепла, только другое, настоящее… Но слова застряли.       Лиза улыбнулась грустно, с какой-то почти материнской жалостью: — Не кори себя, Ди. Мы все здесь грешим, кто как может. Только… не превращай себя в мать, ладно? — Я стараюсь, — сказала она едва слышно.       На мгновение обе замолчали. За стеной кто-то закашлялся, в коридоре глухо стукнули шаги, а потом всё стихло. — И… спасибо за ватрушки. — Не растолстей.       Они расхохотались.

***

      Диана сидела за узким столом, медленно листала книгу и проверяла тетради. Дети, укутанные в старые шарфы и пальтишки, старательно выводили буквы на обрывках бумаги. В холодном классе пахло сыростью, дымом от буржуйки и чем-то детским, упрямо живым.       Дверь скрипнула, и в проёме появился Рихтер. Его тёмная фигура на фоне снега за дверью словно втащила в комнату другой воздух; он остановился, оценивая всё взглядом, и Диана сразу поняла: господин Штурмбаннфюрер пришел не по делу, он пришел увидеть ее. Но он не дал ни единого шанса показать это. Серые глаза были холодны, губы чуть поджаты, осанка подчёркнута. В нём сейчас был весь образ штурмбаннфюрера, жесткий, железный, недосягаемый, но она научилась чувствовать его мотивы, желания и даже отголоски его мыслей.       Дети замерли. Кто-то даже перестал дышать. Рихтер задержал паузу, наслаждаясь тишиной, и медленно, с ленивым высокомерием произнёс: — Думаю, фройляйн, вам стоит научить этих детей вставать, когда входит штурмбаннфюрер.       Это прозвучало нарочито громко, как будто он наслаждался чужим страхом и тем, как её взгляд тут же потемнел. Все дети встали почти одновременно, стулья заскрипели, в классе стало ещё холоднее от этой волны детского ужаса.       Диана почувствовала, как злость разлилась по груди.       Она вскочила, и голос прозвучал ровно, прилично, но с тем ледяным оттенком, который он узнавал в ней лучше всех: — Вот именно, Herr, они все еще дети. Не каждый день им приходится встречать… высшее начальство.       Её голубые глаза встретились с его серыми, и в этой тихой язвительности чувствовалось всё: раздражение, вызов и странное, почти по матерински сильное, желание защитить этих маленьких. Рихтер прошёл вглубь класса так, будто у него было всё время мира. Он скользнул взглядом по детям и, небрежно кивнув, сказал: — Садитесь.       Деревянные стулья заскрипели, воздух в комнате всё ещё был напряжён, как натянутая струна. Рихтер остановился у первой парты, совсем пустой, за которой сидела малюсенькая девочка, что сидела здесь обычно, выбежала в туалет минуту назад, и место оказалось идеально свободным, как будто подстроенное.       Он опустился на узкую скамейку, не обращая внимания, что парта для него слишком мала, взял в руки тетрадь с кривыми буквами и перелистнул страницы с таким видом, будто знакомился с картой местности. — Знаете, Фройляйн, — произнёс он лениво, чуть откинувшись и проводя пальцем по детским строчкам, — было бы славно и мне вспомнить язык. А то совсем заболтался на этом вашем… треклятом русском.       Диана, всё это время наблюдавшая за ним с натянутой вежливостью, позволила себе тонкую, почти незаметную усмешку. Голос прозвучал мягко, прилично, но с той скрытой колкостью, которую он чувствовал кожей: — Тогда, может, начнём с азов? Буквы, слоги… Herr, Вам придется быть примерным учеником, у Вас огромный объем информации для повторения.       Его серые глаза едва заметно сузились, но совсем не от злости, а от того тихого удовольствия, когда она вот так, между строк, бросает вызов.       Рихтер поднял глаза от тетради, и в его взгляде не было ни тени улыбки, лишь хищная уверенность. Серые зрачки скользнули по Диане и это молчание сказало больше, чем любые слова. Ланская тут же почувствовала, как внутри всё сжалось от безмолвного давления, как будто он протянул невидимую руку и снова занял её пространство. Она выпрямилась, сдерживая ответную колкость, но пальцы невольно сильнее сжали край ее стола. И в этом микроскопическом движении он тоже прочитал то, что хотел: её сопротивление, её уязвимость и то, что в конце концов она всё равно играет по правилам, придуманным им.       Дверь тихо скрипнула, и в класс вернулась та самая маленькая девочка. Щёки у неё были красные от мороза, она остановилась на пороге, как вкопанная, ведь её глазами был этот высокий немец в идеально выглаженной форме, сидящий за её крошечной партой, будто она случайно вошла в чужую реальность.       Диана заметила, как девочка побелела, и тихо сказала её имя, чтобы успокоить: — Садись, Настя.       Но девочка не двигалась.       Рихтер медленно повернулся к ней, по-прежнему держа в руках её тетрадь. Его голос был низким, мягким, но именно от этой мягкости в воздухе повисло напряжение: — Что ж… Похоже, я занял твоё место, фройляйн. Разрешишь посидеть здесь пару минут?       Девочка судорожно кивнула и, словно не касаясь пола, метнулась на соседнюю скамейку.       Диана шагнула вперёд, облокотившись на учительский стол. Голос её прозвучал чуть резче, чем она планировала, чтобы вернуть детям ощущение нормальности: — Мы продолжаем писать буквы. Не отвлекайтесь.       И хотя её слова были обращены ко всему классу, серые глаза Рихтера на секунду встретились с её голубыми. И в этом взгляде было что-то почти играющее. Ему так нравилось приходить сюда, отбирать ее власть и показывать ей это, словно крутить перед ее носом свою маленькую, очередную победу. Только для Дианы здесь никакой властью и вовсе не пахло, она несла ответственность за этих детей, но для Рихтера это было разделом сферы влияния. Он разводил с ней войну, где только приходилось, будь сначала это ее дом, либо же школа. Ей казалось, что он сделал это нарочно, устроил сюда, чтобы позже заходить и напоминать, кто здесь главный.       Диана чувствовала, как в груди медленно нарастает злость. Она поймала его взгляд и метнула в ответ короткий, что Рихтер лишь слегка приподнял уголок губ, даже не пытаясь скрыть, что её реакция доставляет ему странное удовлетворение.       Она заставила себя дышать ровно, смотреть только на детские лица и на строки букв, а не на его серые глаза, которые, казалось, всё время чувствовала на себе. Минуты тянулись слишком долго, воздух стал густым от напряжения.       Наконец она резко выдохнула и ровным, чуть более высоким голосом произнесла: — Спасибо. На сегодня хватит. Сдаём тетради и все свободны.       Дети зашелестели, поспешно складывая свои тетради. Диана собрала стопку тетрадей с подчеркнутым спокойствием, хотя пальцы её предательски дрожали. Она знала, что Рихтер заметит это и именно от этого ей стало ещё злее.       Когда за последним ребёнком закрылась дверь и класс погрузился в тишину, Диана облокотилась на стол, медленно выдохнула и, не глядя на него, бросила: — Что это было?              Сказала почти устало, а затем оторвалась от стола и подошла к доске, стирая все с нее.       Рихтер лениво откинулся на спинку детской скамейки, всё ещё держа в руках тонкую тетрадь. Его поза была расслабленной, почти насмешливой, словно он действительно пришёл на спектакль и сейчас ждал аплодисментов. — Это? — протянул он с мягкой ухмылкой. — Я просто решил проверить, чему ты их учишь. Вижу, послушанию у тебя получается хуже всего.       Диана резко повернулась к нему, голубые глаза сверкнули: — Я тебе напомню. Они мои ученики, а не твои! И уж тем более, они не твои тупые… никчемные… невежи солдаты!       Он склонил голову набок, глядя на неё, и в его взгляде мелькнул тот же холодный блеск, что пугал её все время и странно тянул к себе: — Ошибаешься. Сейчас они все мои. Как и ты. — Какой ты фантазер. Тебе бы рассказы писать, идиот, — сказала она, развернувшись к доске, и это не звучало грубо, а даже смешно. По крайней мере для Теодора, что искренне рассмеялся.       Диана стояла у доски, сухая тряпка в её руке оставляла белые разводы мела. Она старалась не думать о том, что он всё ещё здесь, что его взгляд жжет спину. Вязкая тишина. Она не услышала его шагов, только внезапно почувствовала сильные руки, обхватившие её за бёдра. Диана дёрнулась, тряпка выскользнула из пальцев и упала на пол.       Рихтер стоял вплотную, его дыхание едва касалось её шеи. Ткань её рубашки и тонкой юбки показалась слишком лёгкой, почти прозрачной под его ладонями. — Ты так уверенно играешь учительницу, — тихо сказал он, и в голосе было это низкое, ленивое рычание, от которого у неё внутри всё сжалось. — Но тебе не привыкать быть ученицей… моей, да?       Диана вцепилась пальцами в край доски, чтобы не дрогнуть, чувствуя, как кровь приливает к лицу, от злости, страха и чего-то ещё, чего она боялась признать даже себе.       Его ладонь двигалась медленно, почти лениво, скользя по её бедру сквозь тонкую ткань юбки. Большой палец описывал круги чуть выше колена, словно проверяя, как долго она выдержит это молчание. Тепло его руки прожигало её кожу сквозь шерсть, и казалось, что от каждого движения дыхание становится короче.       Диана сжала губы, заставила себя продолжать стирать доску. Белая пыль мела ложилась на пальцы, на рукава её рубашки. Она пыталась сосредоточиться на привычных движениях, на скрипе дерева, но его ладонь возвращала её в тело, не давала уйти в мысли. — Видишь? — тихо сказал он, наклоняясь ближе, почти касаясь губами её уха. Его голос был низким, мягким, и от этого только опаснее. — Даже когда ты пытаешься быть взрослой, самостоятельной, цельной, ты все равно остаешься моей девочкой.       Его пальцы чуть сильнее сжали её бедро, медленно скользя выше, и он тихо усмехнулся, будто почувствовал, как напряжены её мышцы. — Я не твоя вещь. Ты меня не клеймил.       Он улыбнулся, слишком самодовольно, что ей захотелось расцарапать ему лицо, дабы согнать с него эту кривую улыбку. — Клеймил. Причем ни единожды.       Она резко развернулась, тряпка всё ещё в руке, меловая пыль легла на её юбку. Голубые глаза встретились с серыми. — Чего ты хочешь, Рихтер?       Он не ответил сразу. Его ладони уверенно легли на её талию, и прежде чем она успела отстраниться, он мягко, но непререкаемо усадил её прямо на край учительского стола. Дерево под ней заскрипело, и это ощущение, сидеть здесь, в пустом классе, с ним так близко, обожгло изнутри. — Тебя.       У Дианы внутри будто провалилось всё. Сердце стукнуло слишком сильно, так, что она услышала его в висках. На миг ей показалось, что класс исчез, ведь осталась только эта фраза, его руки на её талии и её собственное дыхание, которое сбилось и стало неровным. «Тебя.»       Она не знала, чего в ней сейчас больше: страха, желания или того странного, пугающего тепла, которое не имело права родиться в этом месте, в это время.       Диана с трудом выдохнула, слова вырвались едва слышно, будто она говорила не ему, а самой себе: — Не здесь, не в этом месте… Только не тут…       В груди что-то сжалось, будто она пыталась защитить не только себя, но и этот холодный класс, ведь ей казалось, что если он коснётся её здесь, то осквернит это пространство, не его руками, а ими. Их грешной связью. Черт, да она даже в Бога не верила, но ни с чем не могла связать их извращенные отношения с чем-то, кроме греха. — Рихтер, нет!       Но Рихтер лишь тихо усмехнулся. Его пальцы крепче сжали её талию, он склонился ближе и поймал её губы в поцелуй, жёсткий, властный, словно вновь клеймо ставил. Её голова невольно откинулась назад, и это движение открыло ему шею.       Он разомкнул поцелуй, чтобы посильнее сжать их в тонкую нить, и впечатать всей силой в Дианины. — Старомодная, — пробормотал он между короткими, резкими поцелуями, спускаясь к её коже. Его голос был глухим, с едва заметной насмешкой: — Все советские девушки такие? Это и есть проблема вашей нации, бояться собственного желания.       Он впился в её шею сильнее, почти болезненно, и кончик его зубов оставил острый след. Диана сдавленно вздохнула, пальцы сжали край стола так сильно, что заскрипело дерево. Её дыхание стало прерывистым, а внутри смешались злость, стыд и странная, невыносимая волна тепла, от которой хотелось и оттолкнуть его, и прижаться сильнее.       Ткань её рубашки зашуршала и соскользнула с плеч, словно слишком легко, слишком быстро. Холодный воздух класса коснулся кожи, и Диана ощутила, как по спине прошёл дрожащий ток. — Повернись, — его голос прозвучал низко, коротко, как команда.       Диана сжала зубы. Каждое слово-приказ от него резало по нервам, как же она ненавидела, как он использовал этот тон. Ненавидела, что тело всё равно подчинялось. Медленно, почти нарочито упрямо, она развернулась спиной, пальцы машинально прикрыли грудь, будто этот жест мог вернуть ей контроль. — Тебе нужно доказывать свой авторитет даже в таких делах? — Да, потому что могу, — сказал он, оторвав ее ладони от груди. Ему претила мысль, что она закрывалась от него.       Его ладонь легко, но уверенно скользнула вниз по её бедру, а затем подцепила и подтолкнула её ногу, заставляя поставить колено на край стола. Дерево жалобно скрипнуло под её весом. Тело само поняло, чего он добивался, прежде чем разум успел назвать это вслух. Горячая волна стыда и осознания хлынула к лицу и от позы, и от того, как быстро он превращал её в то, что хотел видеть. — Знаешь, — его голос прозвучал лениво, с тем хищным довольством, которое всегда выводило её из себя, — вид сзади почти так же хорош, как и спереди. Почти.       Диана закатила глаза, упершись ладонями в стол, стараясь не выдать дрожь в руках. Она спрятала свое напряжение в раздражение: — Ты так и будешь три часа рассуждать?       Рихтер тихо фыркнул, и в этом коротком звуке было и веселье. Он наклонился ближе, его дыхание коснулось её плеча, и голос стал ниже, грубее, с характерной немецкой резкостью: — Я, настоящий мужчина, не привык торопиться в любовных делах. Особенно когда речь идёт о том, чтобы ficken свою девочку.       Ткань юбки зашуршала, когда он одним уверенным движением стянул её вниз. Она соскользнула по ногам, задержалась на ботинках и осталась болтаться на коленях, словно подчёркивая её беспомощность в этой странной, унизительно-интимной позе.       Диана почувствовала, как прилив жара ударил в лицо от стыда. Её дыхание стало неровным, и она поймала себя на том, что боится пошевелиться, чтобы юбка не упала совсем, будто эта тонкая полоска ткани ещё могла что-то прикрыть. — Рихтер…       Это короткое слово вырвалось само, в нём было и смущение, и что-то новое, смесь стыда и странного, пугающего тепла, от которого ей хотелось и закрыться, и остаться. — Сегодня у меня настроение быть грубым.       Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Почти страх, но не от того, что он сделает больно, а то, что знала: если он решит «наказать», он сделает это так, что это коснётся не только её тела, но и её головы. Рихтер никогда не играл только в физические игр, он всегда касался её глубже, заставляя чувствовать, что она его во всех смыслах.       В груди защемило, дыхание перехватило, и этот страх был странным: в нём было не только желание вырваться, но и то же предательское ощущение, что она ждёт, что он сделает дальше.       Его ладонь опустилась резко, звук хлопка по её коже прорезал воздух класса. Он хлестанул по ее ягодицам так, что она вздрогнула. Второй удар прозвучал глухим хлопком, сильнее, чем первый. Диана вжалась ладонями в стол, пытаясь удержать спину ровной, но всё тело невольно дрогнуло.       Жар разлился по коже там, где коснулась его ладонь, и вместе с этим в грудь ударило что-то острое чувство унижения. Не просто от самого удара, а от того, что она позволила этому случиться. Что стояла здесь, с юбкой, сползшей до колен, в пустом классе, где ещё час назад звучали детские голоса.       Щёки горели не меньше, чем кожа под его рукой. Внутри смешалось всё: злость на него, на себя, на то, что вместе с унижением в ней поднималось другое — странная, предательская дрожь, будто он касался чего-то, что она не хотела признавать.       Его пальцы легли на её кожу уверенно, и прежде чем она успела понять, что делает, Рихтер сжал её бёдра, развёл их чуть шире. Движение было не грубым, просто бесстыдно уверенным, таким, что от него по спине пробежал жар.       Диана замерла, вцепившись пальцами в край стола так сильно, что побелели костяшки. Она закрыла глаза на мгновение, почти моля себя исчезнуть из этого момента, и тихо выдохнула, чтобы хоть как-то вернуть контроль над собственным телом. Но это чувство обнажённости не только перед ним, но и перед самой собой, было слишком сильным.       Его низкий, ленивый хмык прозвучал слишком близко, и слова прорезали её словно лезвие: — Если бы я взял тебя по-настоящему сейчас, вот так, сзади, ты бы плакала.       Эта фраза ударила сильнее, чем его ладонь. Она испугалась. Она пугалась того, что он мог с ней сделать, если бы ему только вздумалось… Диана ненавидела это, ненавидела себя за это, но тело предательски отвечало. Между ног было влажно, и это чувство только усиливало унижение.       Ей хотелось крикнуть, ударить его, убежать и одновременно остаться, чтобы он делал это еще ещё. Именно это противоречие и делало всё таким страшным. Она не могла доверять себе, своему внутреннему голосу, ей казалось, что она сходит с ума и что враг проник ей в голову.       Его пальцы нашли её центр почти безошибочно, и Диана вздрогнула так резко, будто он прочитал её мысли и прикоснулся туда, куда она сама боялась признаться. Влажность, предательская и явная, обожгла сильнее, что Диана а хотела сжаться, спрятаться от этого знания, но вместо этого услышала глухой шлепок. — Ммм… — его голос прозвучал низко, с опасной мягкостью. — Моей принцессе нравится, когда я груб?       Он сказал это как утверждение, а не вопрос, Голубые глаза распахнулись, дыхание сбилось, а внутри поднялась такая буря, что она не могла сразу найти слова, потому что ненавидела его за эту правду и себя за то, что не могла её опровергнуть.       Его движение было резким и уверенным, совсем короткий толчок, от которого Диана судорожно вцепилась пальцами в край стола, приглушённый стон сорвался с губ прежде, чем она успела его удержать. Почти одновременно на коже ощутилась его ладонь, которая вновь опустилась на её ягодицу. Хлопок отозвался в тишине класса слишком громко, как выстрел.       Его движения стали резкими, глубокими, ритм безжалостно сбивал дыхание. Каждый толчок отдавался в столе, в её теле, в её руках, вцепившихся в край. Хлопки его ладоней по её коже рвались сквозь воздух, смешиваясь с её сбивчивыми, прерывистыми вдохами.       Это было другим. Гораздо жестче, чем прежде. Он словно намеренно показывал ей ту сторону себя, которую прятал в постели, ту, где не было ни тени нежности, только власть и голод.       И ей было все равно на это. Ей было все равно, кем он был, какую форму носил и какой стране служил. Казалось, ее разум был слишком затуманен, чтобы давать трезвую оценку всему происходящему… Тео, который был с ней сейчас одним целым.       Грубый Тео.       Жадный.       Контролирующий.       Тео.       Он наклонился ближе, дыхание обжигало её ухо, и голос стал низким, хриплым, будто каждое слово рвалось из глубины: — Слышишь? Вот так… моя маленькая, так, — и единственным, что она слышала было его едва ли сбитое дыхание, и хлюпание ее разгоряченного лона, когда плоть Рихтера врезалась в него. — Ты создана для этого. Для меня. Только я могу взять тебя так…       Он чуть замедлился, чтобы она почувствовала каждое движение, каждую секунду этого унизительно-властного ритма. — Не послушная, упрямая девочка… — прошептал он почти ласково, но в этой ласке была угроза, от которой внутри всё дрогнуло. — Скажи мне, что тебе это нравится… скажи, или я остановлюсь.       Слова звучали грязно, тяжело, и именно это заставило её сердце биться быстрее, будто эти фразы прикасались к чему-то глубже, чем тело.       Внутри неё всё рвалось на части. Разум, чей голос сейчас был как из ведра, кричал, что это грязь, что это унижение, что она должна остановить его, оттолкнуть, закричать. Её гордость, её злость, её страх, всё взвилось в этой одной точке, требуя сказать «нет».       Но тело… тело предало её уже давно. Оно было его. Намного раньше, чем разум.       Она зажмурилась, уткнувшись лбом в холодную поверхность стола, и короткий, жалобный звук сорвался с губ прежде, чем она успела его удержать. Сквозь этот всхлип, почти скулёж, голос её прозвучал тихо, срываясь, как признание и капитуляция одновременно: — Н… нравится…       Его пальцы сжали её бёдра сильнее, будто отмечая каждую линию её тела. Движения стали медленнее, но глубже, так, что этот ритм оказался невыносимым, медленная власть, от которой внутри всё сжималось сильнее, чем от грубой скорости. Слёзы подступили внезапно, горячие, предательские, скользнули по щекам, падая на холодное дерево стола. Ей казалось, что она не может вытерпеть того, как он тянул ее изнутри, как он заставлял почувствовать ее себя полностью, как он касался стенки и впечатывался в нее своей головкой. И той жалости к себе, отвращения, унижения.       Он потянул ее назад за волосы, к себе, чтобы сказать то, что хотел так давно, с той особой злостью, произнесенной сквозь зубы: — Клянусь, я люблю любого, кто коснется тебя, фройляйн, — Теодор звучал как сумашедший. — Я убью его.       Она прикусила губу, пытаясь удержать всхлип, но голос всё равно сорвался на шёпот, почти не слышный, как дыхание: — Тео…       И в этом звуке было всё: её стыд, её сломанное сопротивление и что-то пугающе близкое к нежности, которое она боялась даже подумать.       Немец позволил ей отстраниться, почти упасть на стол туловищем. — Терпи. Ты выдержишь. Я хочу, чтобы ты сделала это вместе со мной.       Его хватка на её бёдрах стала сильнее, как будто он боялся, что она вырвется, хотя она уже не могла.       Диана зажмурилась, слёзы скользили по лицу, капая на стол, каждый толчок приближал её к грани, и она чувствовала, как внутри нарастает волна, пугающе сильная, такая, от которой хотелось и оттолкнуть его, и вцепиться крепче, чтобы не отпустить.       Она позволила себе отпустить только тогда, когда почувствовала, как внутри разлилось чужое тепло, как эта инородная, густая жидкость заполнила её и медленно потекла по ногам. Это ощущение было таким реальным, что внутри что-то дрогнуло, будто она только сейчас поняла, что произошло на самом деле.       Диана зажала губы, чтобы не вырвался звук ни стон, ни всхлип, ни тем более признание. Её тело дрожало, руки всё ещё вцеплены в край стола, а по щекам текли последние слёзы. И вместе с ними, странная пустота, в которой смешались облегчение и то тихое, горькое чувство, что она навсегда запомнит этот момент.       Тишина в классе стала оглушающей. Диана привстала, всё ещё опираясь ладонями на холодную поверхность стола, колени дрожали, юбка по‑прежнему сползшая вниз. Она не шевельнулась, даже когда услышала, как он застёгивает ширинку, как металлическая пряжка ремня звякнула в этой пустоте.       Её дыхание было сбивчивым, горячие слёзы всё ещё скатывались по щекам, и она не вытерла их. Даже не пыталась. Казалось, если пошевелиться, всё рассыплется, и этот момент станет реальнее, чем она могла вынести.       Он застегнул ремень до конца, поправил рукава кителя так спокойно, словно между ними только что не произошло ничего запретного. Его голос прозвучал в этой тишине обычным, почти лениво-самодовольным, тем самым тоном, от которого у Дианы всегда всё сжималось внутри: — Вот и моя упрямая девочка научилась слушаться. Может, когда-нибудь ты даже начнёшь получать от этого удовольствие не только телом, а и головой.       Он говорил спокойно, с этой характерной для него насмешливой уверенностью. Рихтер сделал шаг ближе, собираясь ещё что-то добавить, и только тогда заметил её плечи, неподвижность, мокрый след на щеке. Его взгляд стал резче, тяжёлый серый цвет потемнел. Он протянул руку, положил на её талию и коротко, уже без игры, почти приказал: — Повернись.       Она замерла ещё на мгновение, как будто собираясь сопротивляться, а потом медленно развернулась. Голубые глаза, ещё влажные от слёз, встретились с его взглядом, и он понял всё без слов.       Диана даже не прикрывалась. Ей уже было все равно.       Он нахмурился мгновенно, серые глаза потемнели, и голос прозвучал резче, чем она ожидала, с той холодной сталью, которой он редко касался её лично: — Не смей плакать. Сейчас повода для этого я тебе не дал.       Что-то в этих словах сломало её сдержанность. Всё напряжение, стыд, злость и страх, копившиеся всё это время, вспыхнули разом. — Повода?! Ты взял меня… как какую-то… какую-то путану!       Рихтер непроизвольно отшатнулся назад одним лишь корпусом. В его глазах проскочил шок с намеком на оскорбление. — Если бы я взял тебя как путану, я бы засунул тебе марки в трусы и вышвырнул на мороз, — сказал он с таким отвращением, будто она его оскорбила.       Это было не просто грубо, это было так чуждо их странной близости, что у неё внутри всё перевернулось. — Ты… — голос сорвался, и она не смогла договорить. Только шагнула назад, скрещивая руки на груди, закрываясь от него.       Рихтер посмотрел на неё спокойно, и в этой спокойной жесткости было что-то пугающе настоящее. — Тебе стоит ценить, Диана, что я никогда не вижу в тебе этого. Даже сейчас, — Его голос стал тише, но от этого только тяжелее. — Я могу быть любым, но с тобой… я другой. И именно поэтому ты ещё не понимаешь, как много я тебе даю.       Диана резко вытерла слёзы тыльной стороной ладони, словно срезала этот разговор, отказываясь давать ему хоть каплю своей уязвимости. Голос её дрогнул, но был полон злости: — Даже не начинай. Я не собираюсь обсуждать твоё больное поведение с твоими… этими женщинами. Я чувствовала себя униженной, Тео!       Она врала. Диана считала себя ею, но не была уверена, что чувствовала себя ею, если это делало какой-то смысл. Это было слишком сложно! Слишком сложно для семнадцати лет!       Он выпрямился, взгляд стал холодным, почти аналитическим, и голос зазвучал слишком ровно: — Ты не была униженной. Ты сказала, что тебе нравится. — Мне это не понравилось, — она почти выкрикнула, голубые глаза метнули в него искру. — Не понравилось! — Если бы тебе это действительно не понравилось… у меня бы не было ощущения, что я макнул свой член в банку с мёдом, а не вошёл в тебя.       Щёки Дианы вспыхнули не от стыда, а от этой безумной смеси злости и того предательского жара, который он вызывал даже самыми грязными словами. Она прикусила губу, чтобы не выдать, как сильно они врезались внутрь.       Диана дрожащими пальцами стала застёгивать рубашку, каждая пуговица давалась как будто через силу. Голос сорвался резким шёпотом: — Замолчи. Просто… замолчи. — Замолчать? Ты даже не понимаешь, Диана, как легко у тебя получается делать из меня чудовище. Ты решила, что это унижение? Нет. Это ты решила быть жертвой. Ты сама выбираешь это. И пока ты не признаешь это, ты будешь винить меня, чтобы не смотреть на себя.       Его взгляд стал таким же холодным, как январский воздух за окном. Серый цвет глаз будто потемнел, лишился привычной игры, осталась только твёрдая сталь. — Перестань вести себя как ребёнок, — голос был низким, спокойным, но от этой сдержанности стало только больнее.       Она не была ребенком! Диана не считала себя им. Он ведь знал, как ее это злило и обижало, и все равно делал это. — А ты… — она повернулась к нему, поспешно поправляя свою юбку, которую натянула в нужное место. — Перестань делать это… в меня! Понял? Я не хочу ребенка от поганого фрица, фашистского монстра и просто урода!       Его челюсть сжалась, но во взгляде что-то отключилось, словно по волшебству. Он впервые стал для нее нечитаемым.       Он молча подошёл к вешалке, снял её пальто и резким движением бросил его ей на плечи. — Когда придёшь в себя, — сказал он коротко, — спускайся вниз. Тебя ждет Клаус.       Он даже не посмотрел на её лицо, лишь обернулся к двери и вышел. Звук его шагов стих за порогом, оставив в классе тишину и запах мела, вперемешку с тем странным, разрывающим её изнутри ощущением: как будто он вырвал часть её, и теперь в груди пустота, от которой хотелось и закричать, и упасть на колени.

***

      После того, как Клаус отвез Диану домой, он получил приказ вернуться в комендатуру. В обед субботы здесь никого и не было толком: одни разбросаны в разные части города, пока другие, бюрократы, отдыхают в оккупированных ими домах. Поднимаясь верх по ступеням и заходя в кабинет Рихтера без стука, Клаус знал, что его вызвал не руководитель, а друг. Его вызвал тот самый парень, с которыми они уничтожали запасы шнапса, а не врагов режима. — Доехала?       Теодор сидел за столом, читая документы, а рядом стоял стакан со шнапсом, который не был и вовсе тронут.       Клаус кивнул, и закрыл за собой дверь. Он скинул с себя фуражку, которая откровенно давила ему на голову и не особо спасала от холода. Немец прошел вглубь кабинета и плюхнулся на кресло, стоящее напротив стола Штурмбаннфюррера. Он принес за собой привычный ему хаос и вольность, которые никак не могли сочетаться с армией и Рихтером, но почему-то которым находилось здесь место. — Она хныкала, смотря в окно, всю поездку, — он оглядел друга, чья челюсть была напряжена, но не от привычной злости, а от некого болезненного дискомфорта, который в последствие был раздражителем. — И ты вижу, друг мой, не особо счастлив. Не уж то парочка снова поцапалась?       Рихтер откинул ручку, откидываясь в кресле. Он на секунду сжал руку в кулак, будто она у него затекла, и разжал, смотря на свои пальцы.       Клаус знал, что его друг не так быстр в вопросах личных откровений, поэтому не постеснялся и взял его стакан со шнапсом. — Я не могу с ней совладать.       Клаус прыснул. — А когда мог?       Теодор бросил ему колкий взгляд, и Клаус занял свой рот жидкостью. — Она словно всегда будет игнорировать все то, что я для нее сделал, — он обратил свой взгляд куда-то далеко за спину Клауса, а мысли были вовсе в другом месте, примерно в небольшой спальне, где сейчас его девчушка расчесывала свои темные локоны перед зеркалом. — Она не игнорирует мои минусы, утрируя их, а свои пытается повесить тоже на меня. — Она ребенок, — Клаус покрутил стакан со шнапсом в руки. Рихтер достал самый лучший. Неужели все настолько плохо? Нет, должно быть эта девчонка действительно постаралась сегодня. — Девочка с эмоциональным передозом и паскудным характером, что тебя и зацепило. Тео, ты действительно веришь в то, что она отвергает тебя, пока я вижу, как она смотрит на тебя с восхищением.       Рихтер слушал.       Первый раз за их долгую дружбу он позволил Клаусу продолжить, исследовать его жизнь из-под своего угла. И Тео доверял ему, словно трезвой версии себя — хотя сейчас выпивать собрался именно Клаус. — Девчонка смотрит на тебя, как на своего отца, героя, — он тряхнул головой с улыбкой. — Я не верю сам в это, но она делает это. Иногда смотрит так, будто мечтает тебя убить, а иногда со страхом. Но я не могу не заметить в ваше мирное время, как она слушает тебя так вдумчиво, как будто ты Ницше. Пророк. Иисус… — …я понял, Клаус, — Рихтер прервал, пока друга не занесло совершенно в другую сторону.       Теодор провел рукой по волосам, приглаживая и так идеально уложенные друг к другу пряди. Как бы он не старался, ему было невозможно сложно установить контроль над ней, обеспечить себе стабильность, получить ее признание.       И, наверное, это была его вина.       Он запугал ее, наказывал, делал ей больно, как только мог. Но не безосновательно. — Она сказала, что я урод, и не хочет ребенка от такого монстра.       Клаус присвистнул. — Она сказала? — Сказала.       Немец поставил стакан на поверхность стола, садясь поприличнее в кресле Штурмбаннфюррера.       Это и сделало ему больно. Клаус не задумывался о том, как именно Рихтер будет строить со своей дикаркой отношения, но он точно знал, что Тео настроен серьезно. Теодор стал одержимым — он прощал ее, как никого другого, и не мог без нее. Конечно, такой как он, хотел от нее детей в один день и наслаждать тем, как она носит их в себе, частичку него самого, продолжает его жизнь. — Тео… — Разве я настолько плох? — он начинал злиться, ведь его голос становился холоднее, а глаза жестче. — Я подарил этой девчонке все то, о чем она мечтать не могла. Я забочусь о ней и ее семье. Я делаю для нее все то, что не делал никто. Я живу ради нее. Я дышу ради нее. Я делаю все это, чтобы увидеть ее вечером, чтобы услышать ее голос и посмотреть в ее глаза.       Клаус обомлел.       Это было странно услышать от Рихтера. Но даже это он не сказал в каноничной манере, не произнес, как откровение, а скорее преподнес как претензию к ней. Хотя даже его злость не лишало сказанное им значения. — Она того не стоит, Тео.       Рихтер нахмурился и его взгляд метнулся к Клаусу, цепляясь за него. — Я не пытаюсь тебя переубедить, но ты не будешь счастлив с ней никогда, — Клаус пожал плечами, опуская взгляд. — Она не создана для любви и быта. Диана действительно хорошая, но она не сможет стать женой и матерью. Она не сможет принять тебя, и тем более не после войны. — Замолчи, — Теодор поджал губы в брезгливом жесте. — Не равняй всех на свою курицу, которая умеет только пользоваться своими женскими органами.       Брови Клауса взлетели вверх, скорее с неожиданностью, чем с оскорблением.       Болезнь Рихтера была еще глубже, чем они могли себе только представить. — Прости, но это правда, друг. Она не сможет стать твоей женщиной, которая будет встречать тебя вечером, держа ребенка на бедре. Только если твоим концом.

***

      Он не пришел на ужин.       Он не пришел домой.       Она лежала в постели и не могла понять, что случилось. Нет, точно не с ним, не с Рихтером, а с ней самой. Диана не могла понять, почему ей было так плохо. Ей казалось, что ее мозг предает ее, что ее организм объявил ей войну. Она ощущала то, как кончики ее конечностей немеют, а грудную клетку сдавливает. Диана хотела убежать далеко, упасть, свернуться калачиком и даже не дышать. Ей хотелось вырваться из всей этой истории.       Коснувшись своего живота под тонкой тканью сорочки холодными пальцами, она чувствовала Рихтера. Она ощущала касания его крепких пальцев, в нос ударил его запах, а дрожащее тело обдало его странным теплом.       Диана не могла плакать, потому что слез просто не было. Она содрогалась, сжимая зубы и чувствуя спазмы в груди.       Ей было хорошо с ним, но этого не должно было быть. Ей не должно было быть хорошо с ним, тем более так. Ее не воспитывали такой, чтобы наслаждаться тем, что фриц пользует ее, как дешевку, даже если это и приправленно особым отношением к ней.       Однако она понимала, что сдалась. Нет, совсем не тогда, когда он взял ее силой — тогда, на самом деле, ее борьба не была оконченной. Она сдалась ему тогда, когда посмотрела на него, как на человека… Она сдалась тогда, когда поняла, что он ей необходим не как стратегический объект. Тогда, когда услышала его крик в ванной, когда он сидел рядом и кормил ее, читал ей, брал ее под руку и гулял.       Она не могла без него. Диана не понимала, как это объяснить, и ощущала себя глупой перед ним. То она просила его сделать это с ней, то ненавидела это, то просила не оставлять, а после отталкивала. Во всех этих хаотичных мыслях, в воспоминаниях о его жестокости по отношению к ней, она ощущала острую вину, что задела его. Эта вина ударила ей прямо в голову, когда он вышел из кабинета, оставив ее одну. Он оставил ее и она ощутила это предательством, хотя ранее Ланская напомнила ему кто он есть в ее глазах. Но есть ли он таким?       Есть. Есть Рихтер — жестокий, манипулятивный убийца, которого она ненавидит. Но рядом с ним существует и Тео, начитанный и заботливый до изнеможения, которого она… любит.       Диана села на кровати, схватившись за грудную клетку, когда эта мысль ударила в ее голову. Она не может без него, она действительно любит Тео, но ненавидит Рихтера. Она действительно хотела Тео, чтобы он занялся с ней любовью, как настоящее животное, пока не открыла глаза и не поняла, что находится в объятиях Рихтера, в кителе и в комендатуре. Правда, возможно ли такое любить одну часть человека и яро презирать другую? Не зная, какое из его лиц будет ей показано сегодня — то, что никогда не причинит ей боли, или то, которое хладнокровно повесит ее завтра на месте Тани Шаповалой.       Скрип двери внизу и Дианин взгляд тут же метнулся к ее собственной двери. Она вскочила с кровати, прислушиваясь ко звукам внизу дома. Его тяжелые шаги раздавались с эхом: она слышала то, как он поднялся на этаж, задержав дыхание, и с болью выдохнула, когда он прошел мимо и открыл дверь «своей» комнаты.       Ее разум действительно был забит всеми этими мыслями и чувствами. Ланская устала, устала от всего, что было между ними.       Ей было ужасно с Рихтером, а было еще хуже, когда его не было рядом.       Она дернула за ручку двери и вышла в коридор. Пройдясь по нему, она встала у приоткрытой двери в комнату немца — Диана видела через щель его силуэт на балкончике. Над его силуэтом развивалась тонкая струя дыма, а она сама слышала запах его сигарет, смешанных с дорогим одеколоном. Невозможно было сказать, действительно ли до нее дошел запах, или ее мозг настолько был одурманен.       Девушка толкнула дверь и босыми ногами тихо ступила в комнату. Она не спускала взгляда с него, стараясь быть тихой и не разрушить тишину, которая витала вокруг него.       Хоть дело и близилось к весне, на улице было ужасно холодно ночью, чего Диана даже и не ощутила в своей шелковой сорочке. Остановившись в проходе на маленький балкон, она ощущала лишь адское тепло исходившее от него. — Ты заболеешь, — негромко сказал он, стряхивая пепел с сигареты. — Ты не пришел, — ее голос был тихим и мягким, лишенный обиды. — Я не хотел курить у тебя. Ты потом кашляешь, когда спишь.       Она прильнула своим лбом к его спине, как маленький ребенок, уткнувшийся в родителя. Диана нахмурилась.       Он слабо повернул голову на мгновение, пытаясь рассмотреть ее. — Я не сплю, когда тебя нет.       Он не шелохнулся, но она почувствовала, как под ее лбом напряглись мышцы его спины. Теодор медленно затянулся последний раз и, развернувшись, прижал горящую сигарету к перилам балкона, гася её одним резким движением. Он полностью развернулся к ней, и Диана почувствовала, как холодный ночной воздух столкнулся с жаром его тела. Рихтер посмотрел на неё сверху вниз, на её босые ноги, на тонкий шелк, который едва скрывал её дрожь. — Ты дрожишь, — коротко бросил он.       Теодор не стал отталкивать её, наоборот, он потянул её на себя, заставляя войти вглубь комнаты, прочь с ледяного балкона, и плотно закрыл стеклянную дверь. В комнате воцарилась глухая, ватная тишина. — Фройляйн, — он приподнял её подбородок, заставляя смотреть прямо в эти серые, как балтийское небо, глаза. — Днем ты кричишь, что я урод, и смотришь так, будто хочешь убить. А ночью приходишь и прячешься у этого урода на груди.       Он замолчал, вглядываясь в её лицо, пытаясь найти там хоть каплю той злости. — Чего ты хочешь? — его голос стал тише, почти неразличимым.       Ее глаза забегали по его лицу. Это было то, чего она не знала. У нее не было выбора последние месяцы, а не то, чтобы была возможность хотеть. — Чтобы ты меня не оставлял, — сказала она. — Фашист, монстр, урод…       Диана разозлилась: тут он уже начинал пользоваться своим положением, что она сделала шаг первой. — Какая разница? Все это ты — да, — она выдохнула, лишая голос раздражения. — Ты, которого я боюсь и ненавижу, и ты, которого я… к которому я привязана. — И все?       Диана нахмурилась. — Не заставляй меня.       Его серые глаза кричали о том, что она должна это сделать. — И которого я люблю.       Это была пуля прямо в его сердце. Это заставило его тяжело вдохнуть, как ему показалось, и чтобы гул поезда ударил по его ушам. — Я тебя теперь не отпущу, поняла? — он схватил ее за шею, видя, как она устало улыбается и голубые глаза начинают мокнуть. — И плакать больше нельзя. Моя девочка будет самой счастливой.       Диана не верила в это.       Она знала, что он сделает ей больно и еще не раз. Знала, что он станет причиной, по которой однажды она уйдет из этого мира, и повезет если не от его руки.       Но она не могла по другому: смерть пришла бы за ней раньше, если бы она не сдалась ему и другой половине себя сейчас.       Рихтер был Дьяволом.       Не с рогами и копытами.       Красивым, плохим и злым, потому что он падший ангел и когда-то был любимчиком Бога.