Красивый. Плохой. Злой.

Февраль       Холодная вода текла по её пальцам, смывая серый налёт мела и запах старых досок. Диана смотрела, как струйки стекают в раковину, когда в тишине раздался гулкий звук шагов и скрип дверей кабинки. — Hast du gehört? Es gab ein Signal… ein verstecktes jüdisches Kind. Ein Mädchen. Ты слышала? Был сигнал, прячут еврейского ребёнка. Девочку. — Diese Juden wie Kakerlaken. Эти евреи… как тараканы, — фыркнула вторая, голос её звучал устало, раздражённо.       Диана сжала пальцы, костяшки побелели. Она смотрела на своё отражение в мутном зеркале и не узнавала собственных глаз.       Послышался лёгкий смешок первой: — Rikhter hat befohlen, zuerst das Depot zu sichern. Danach, bis zur Nacht, gehen sie ins Haus… Trofimow. Рихтер велел своим людям сначала закончить с депо. А к ночи уже зайдут в дом… Трофимовых.       Трофимовы. Имя ударило, как пощёчина. Диана знала их, тихая семья с окраины.       Она смотрела на капли, скатывающиеся с её пальцев в раковину, и вдруг ощутила, как мир будто раскололся. Сердце билось слишком быстро, дыхание стало тихим, рваным. Она впервые за долгое время почувствовала настоящий страх не за себя, не за мать, даже не за Лизу, за чью-то крошечную жизнь, которая в этот самый момент висела на невидимой нитке.       Когда дверь за немками захлопнулась, в туалете стало слишком тихо. Слишком громко шумела вода. Диана всё ещё держала руки под ледяной струёй, хотя кожа давно онемела, и смотрела на своё отражение в мутном зеркале.       Если ее найдут? Как Таню! И что дальше? Ребенок будет угнан в Германию на работу? Или сразу…       Внутри боролось всё. Гнев, на немцев, на Рихтера, на этот город, который превратили в ловушку. Страх за ребёнка, за людей, которые решились её спрятать. И ещё что-то, что Диана ненавидела сильнее всего: беспомощность.       Она ненавидела себя также, сильно как и Рихтера. Знала, что если вмешается, поставит под удар не только себя. Лизу. Мать. Всех, кто хоть как-то связан с их именем. Одно неверное дейсьвите и смерть придёт к их дому быстрее, чем к дому Трофимовых. Но другая часть её, та, что всё ещё боролась, несмотря на страх, кричала, что это был всего лишь ребенок.       Каждое ее «не могу» сталкивалось об ее твердое «обязана».       Диана ведь дала клятву, своим ребятам, партизана, но она замерла, внезапно ясно понимая: она не может. Её больше нет с ними. Она стала для них угрозой. Если она попытается найти их, то приведёт за собой немцев, как невидимую цепь, Рихтер, его люди, всё тянулось за ней, как хвост.       С каждым шагом оно становилось тяжелее, но и яснее. Она больше не могла рассчитывать ни на кого, кроме себя. И именно в этой пугающей пустоте впервые родилось решение, которое пьянело сильнее страха: она сделает это сама.       Стрелки на часах, казалось, двигались быстрее, чем обычно. До занятия занятия оставалось сорок минут. Сорок крошечных минут, в которые могла уместиться жизнь одного ребёнка или её смерть.       Диана прижала ладонь к груди, чтобы унять бешеный стук сердца, и сорвалась с места. Шаги отдавались гулко по лестнице, воздух в комендатуре казался вязким, как будто хотел задержать её, удержать внутри.       Если снаружи был Клаус, если он ждал ее все время тут… На мгновение она замедлилась, представляя серые глаза Рихтера, в которых не будет ни ярости, ни тепла, только ледяное понимание, что она вновь предала его. Но когда она выскочила на улицу, холодный январский воздух ударил в лицо, а двор оказался пуст. Ни Клауса, ни машины.       Это странное облегчение смешалось с новой волной страха. Она втянула воздух, почувствовала, как мороз режет горло, и побежала. Ноги сами находили путь, память вела её по узким улочкам, между замёрзших заборов, мимо знакомых окон с тусклым светом.       Если он узнает…       Он забьёт её до смерти медленно, так чтобы она умоляла о конце. И самое страшное, что внутри не было сомнений. Он сможет. Он имеет право.       Снег бил в лицо, дыхание вырывалось хрипами, а ноги несли её вперёд, словно чужие. Каждая улица, каждый поворот казались последним. И с каждой секундой в груди поднималось это жгучее, почти безумное чувство: она бежит не только спасать девочку. Она бежит, зная, что за этой дверью, в доме Трофимовых, ждёт её собственная смерть, если не сегодня, то завтра, когда он узнает.       Дверь открылась не сразу, сначала послышался осторожный шорох, стук чьих-то шагов по полу. Когда щель наконец приоткрылась, на пороге показалась худая женщина с впалыми щеками и тенью усталости под глазами. Её взгляд был настороженным, почти диким, таким смотрят те, кто слишком долго ждёт беду. — Я пришла за девочкой, — глупо выпалила она, даже не зная, как начать.       Женщина дёрнулась, её глаза на мгновение расширились, а потом потемнели, стали жёсткими. — Нет здесь никакой девочки. И никогда не было.       Диана шагнула вперёд, в толчке двери была не сила, а отчаянная решимость. Тесный коридор встретил её запахом сырости, она развернулась к женщине, её голос был твёрже, чем сама ожидала услышать: — Я всё знаю и знаю, что немцы придут вечером с обыском.       Слова повисли в воздухе, а из глубины дома потянулся медленный перестук палки о пол, и в коридоре показался старик. Лицо его было обвисшим, но в глазах не было злости, только тревога и усталое любопытство. — Кто там, Марфа? — голос дрогнул, мягкий, будто давно не привыкший к чужим визитам.       Женщина даже не обернулась, её слова прозвучали резко, с ядом, будто она выплёвывала их, чтобы не сорваться на крик: — Девчонка Ланских. Из дома, где главный фриц обосновался.       Гнев подступил быстро, остро, сжёг стыд и усталость. Она распрямила спину, голубые глаза метнули искру. — Я пришла помочь. Знаете, что с вами сделают, если вы не послушаете меня? — холодно бросила она, глядя прямо в глаза женщине.       Старик медленно втянул воздух, его пальцы сильнее сжали рукоять палки. : — Можно… можно попробовать спрятать её в другом месте, у нас в хлеву. Там яма есть… — В хлеву? — она посмотрела на них так, будто впервые видела. — Немцы обыщут каждый сантиметр.       Марфа стояла напротив Дианы, прижав ладони к истёртому переднику, и молчала. Её взгляд был острым, в этих глазах было всё: и страх, и злость, и желание понять, враг перед ней или спасение. Зрачки сузились, серые прожилки вокруг радужки сделали взгляд почти стеклянным, настороженным, как у дикого зверя, прижатого к стене.       Она медленно отступила назад, взгляд всё ещё держал Диану, словно проверяя её на прочность. Она не произнесла ни слова, только тяжело выдохнула, будто решение забрало у неё последние силы.       Развернувшись, она пошла по узкому коридору, её шаги были тихими, но в каждом слышалось напряжение. Дверь в глубине дома скрипнула, и на миг воцарилась тишина, в которой не нужно было слов. Диана стояла, чувствуя, как воздух стал плотнее. Она знала: Марфа поняла её. И без фраз стало ясно, что сейчас она приведёт девочку, но совсем не потому, что доверяет, а потому что выбора больше нет.       Диана обернулась к старику. — Она у вас откуда?       Старик медленно провёл рукой по лицу, будто стирая усталость, и сел на край лавки, тяжело опираясь на палку. — Наша дочка слегла ещё в середине осени, — голос его дрогнул, но он продолжил. — Сначала простуда, потом в грудь пошло… чахотка, не вынесла. А эта девочка её одноклассница. Андрей привёл. Сказал, что некуда больше.       Андрей.Лицо вспыхнуло, пальцы сжались в кулаки под шерстью платья. Сердце гулко отозвалось болью, не от воспоминаний о нём самом, а от того, что этот человек всё ещё где-то там, в лесу, рискует жизнью, спасает детей. Она старалась не думать о нем, старалась даже не вспоминать…       Диана опустила взгляд, чтобы старик не увидел, как дрогнули её губы. Её гордость и вина смешались в один тяжёлый ком, от которого захотелось кричать и бежать одновременно. Имя Андрея будто напомнило ей, кто она должна была быть, и кем стала.       По коридору послышался тихий шорох лёгких шагов. Марфа вышла, держа за руку худенькую девочку лет девяти. Тонкие запястья, словно у птички, темные волосы собраны в косу, из которой выбивались мягкие пряди. Лицо бледное, прозрачное, с большими карими глазами, в которых смешивались страх и непонимание. На ней висело чужое, явно взрослое платье, подвязанное в талии верёвочкой.       Она остановилась на пороге, взглянула сначала на Диану, потом на старика, сжала пальцы Марфы, будто ища опору. Голос прозвучал тихо, осторожно, но удивительно ровно для ребёнка: — Это кто?..       Диана опустилась на колени, чтобы смотреть ей прямо в глаза, и почувствовала, как дрожь в ногах смешалась с теплом, которое невозможно было сдержать при виде этих карих, настороженных глаз. — Диана, — ответила она тихо, почти шёпотом, словно боялась спугнуть этот хрупкий момент. — Роза.       Марфа присела рядом с Розой, её натруженные пальцы аккуратно поправили выбившуюся прядь с бледного лба. Голос стал неожиданно мягким, почти шёпотом, как будто каждое слово было не приказом, а просьбой: — Розочка… ты пойдёшь с этой девушкой. Она… она устроит тебя там, где будет безопасно.       Диана коротко кивнула, не доверяя голосу, и в этом кивке было обещание, которое она не знала, сможет ли сдержать, но которое стало сейчас важнее всего. — Всё будет хорошо, — тихо сказала она, и эти слова были не столько для Розы, сколько для всех в этой комнате.       Диана осторожно взяла девочку за руку. Роза крепко сжала её пальцы, и этот крошечный, доверчивый хваток показался тяжелее любых клятв.       Марфа крепко обнимала ее на прощание, но не позволила себе тянуть время. Затем девочка подбежала к старику, обнимая его, как в последний раз, а потом, борясь с желанием остаться у своих опекунов, кинулась к Диане.       Они вышли в холодный весенний воздух. За их спинами тихо закрылась дверь, и дом Трофимовых растворился в тумане страха и надежды, оставив Диану и Розу одних с дорогой, ведущей в неизвестность.       Диана вела девочку узкой улочкой, держась ближе к заборам, пока тёмная деревянная стена их дома не показалась за поворотом. Сердце колотилось от страха, что кто-то заметит, что любой звук шагов может привлечь лишние глаза. Она обошла дом и тихо открыла заднюю дверь, впуская девочку в тёплую полутьму кухни.       Роза замерла на пороге, пальцы сильнее сжали Дианину ладонь. Её глаза широко распахнулись, оглядываясь на чужой простор, высокие потолки, мягкий свет, тепло, которое пахло хлебом и чем-то сладким. В этом взгляде было всё: и недоверие, и робкое восхищение, и детское желание спрятаться от всего, что осталось за дверью.       Они тихо прошли через кухню, и когда вошли в столовую, Роза вдруг остановилась. На длинном столе стояла хрустальная ваза, в ней были карамель и шоколад, оставшиеся после новогодних запасов. Девочка уставилась на них так, словно это было что-то невозможное, как мираж.       Роза не дотронулась, только едва заметно показала взглядом. — Возьми, только побыстрее.       Роза осторожно вытянула руку, словно боялась, что конфеты исчезнут, и сжала в пальцах одну маленькую карамельку. Улыбка, робкая и быстрая, коснулась её губ, впервые разогнав тень страха в глазах.       Диана крепче взяла Розу за руку и быстрым шагом повела по коридору. Лестница на чердак была спрятана за дверцей в конце коридора. Диана толкнула её, и запах старого дерева и пыли ударил в нос. — Тихо, — прошептала она, и Роза кивнула так серьёзно, что на мгновение перестала быть ребёнком.       Ступеньки застонали под их весом, но никто не вышел навстречу. Чердак встретил их прохладой и запахом старых вещей. Солнечный свет пробивался сквозь узкое окно под крышей, падая на брезент, ящики и ту самую коробку с новогодними игрушками, которую доставали лишь раз в году. — Здесь… сюда никто не поднимается, только зимой, за игрушками, — тихо сказала Диана, оглядываясь и уже в уме выбирая, как спрятать девочку.       Лида сжала её руку и шёпотом спросила: — Я… я буду здесь долго? Диана наклонилась, чтобы её взгляд оказался на уровне этих карих глаз, и ответила так мягко, как только могла: — Только пока будет нужно. Здесь безопасно.       Сказав это, она впервые в жизни почувствовала, что лжёт не кому-то, а самой себе.       Диана стряхнула старое одеяло. — Устраивайся здесь. Видишь, вон там ящик, в нём книги, можно полистать, там старый плед, подушки. Старайся не шуметь, я приду попозже вечером и принесу еды и воды.       Роза стояла, прижимая к себе маленькую карамельку, как будто это был талисман. Её карие глаза медленно поднялись на Диану. На детском лице было всё сразу: страх, растерянность, попытка быть сильной и не показать, как сильно она хочет, чтобы её не оставляли одну.       Уголки губ чуть дрогнули, словно она хотела спросить, когда именно Диана вернётся, но не решилась. В её взгляде мелькнуло отчаянное доверие, такое, которым дети смотрят на тех, кто внезапно стал их единственной защитой в мире.       Диана почувствовала, как это доверие больно отозвалось где-то под рёбрами, и на секунду ей стало трудно дышать.

***

      Рихтер сидел за массивным столом, спина прямая, на нём была форма штурмбаннфюрера, идеально застёгнутая, с ровно лежащими складками.       Кабинет был строгим: несколько аккуратно разложенных папок, на столе стояла лампа и радиоприёмник, тихо шипящий в углу. Перед ним полукругом стояли его люди — офицеры и унтер-офицеры в полной готовности, которые не смели двинуться перед своим Штурмбаннфюрером лишний раз.       Рихтер провёл взглядом по каждому, задерживаясь ровно на секунду, прежде чем заговорить. Его голос был ровным, коротким, без лишних интонаций, таким, каким он привык давать приказы, которые он привык видеть выполненными.       Немец поднялся из-за стола, и даже движение его стула прозвучало, как удар. Он медленно обошёл стол, руки были в его фашисткой манере за спиной, и взгляд его был таким холодным, как и погода за окном. — Was für ein erbärmliches Schauspiel war das? Что это было за жалкое представление? — голос прозвучал низко, сдержанно, и от этого опаснее. — Eine Operation, die ein Bataillon von ausgebildeten Männern ausführen sollte… und ihr verwandelt sie in ein Provinztheaterstück von debilen Hofnarren. Операция, которую должен был выполнить батальон подготовленных людей… и вы превратили её в провинциальный спектакль умственно отсталых шутов.       Он сделал паузу, переводя взгляд с одного офицера на другого, и вдруг резко усмехнулся без тени веселья: — Ihr seid die lebendige Argumentation gegen die Ehe zwischen Blutsverwandten. Поздравляю, вы все есть живое доказательство опасности браков между кровными родственниками.       Офицеры слушали его, словно были провинившимися школьниками, и это злило его еще больше. Он хотел видеть своими людей такими же, как и он сам, методичными, точными и не склоняющими головы в жалкой манере, в случае провала. — Manchmal frage ich mich, ob eure Mütter euch ausgetragen haben oder ob sie euch in einem Glas mit Formalin vergessen haben. Иногда я думаю, растили ли вас ваши матери или просто оставляли в банке с формалином, — он уселся на край стола, разведя руки в стороны. — Ihr seid die medizinische Definition von kognitiver Retardierung. Wenn ich eure Berichte lese, möchte ich sie in psychiatrischen Lehrbüchern abdrucken. Вы — медицинское определение когнитивной задержки, когда я читаю ваши отчёты, мне хочется печатать их в учебниках по психиатрии.       Он не собирался останавливать свой изощренный поток унижений, принижающих достоинство. — Besser wäre es, wenn eure Väter ihre Schwänze damals einfach am Stiefel abgewischt hätten. Wenigstens würde эта Erde быть spared von eurer Existenz. Лучше бы ваши отцы в своё время просто вытерли свои члены о сапог. По крайней мере, эта земля была бы избавлена от вашего существования.       Рихтер выпрямился, отрываясь от стола. В своей вальяжной манере, он обошел своих людей, заставляя воздух между собой и ними обратиться в лед. Голос снова стал ровным, официальным: — Ihr habt die Operation im Depot verloren. Ihr habt meine Geduld verloren, und jetzt verliert ihr euren Schlaf, bis ihr jeden Namen, jede Bewegung, jeden Atemzug dieser Partisanen auf dem Papier habt — ihr werdet nicht schlafen, nicht trinken, nicht ficken. Ihr werdet nur arbeiten. Sonst… Вы проиграли операцию в депос, вы потеряли моё терпение, и теперь вы потеряете свой сон. До тех пор пока у вас не будет на бумаге каждого имени, каждого действия, каждого вдоха этих партизан, вы не будете спать, не будете пить, не будете трахаться. Ты будешь только работать. Иначе…       Он улыбнулся, почти невинно, задерживая свой взгляд на одном из офицеров, который переживал больше всех и чье волнение было видно из космоса. — Sonst werde ich euch alle persönlich in das Lager in Orscha schicken. Ohne Rang. Ohne Uniform. Unter die Hunde. Иначе я лично отправлю вас всех в лагерь в Орше. Без звания. Без формы. К псам.       Рихтер вернулся за стол, с холодным спокойствием поправил перо и закончил: — Raus. Und betet, dass ihr Morgen bringen Sie mir keine Ausreden, sondern Köpfe. Убирайтесь. И молитесь, чтобы завтра вы принесли мне не оправдания, а головы.       Операция в депо должна была быть чистой и быстрой. По данным разведки, партизаны использовали заброшенное железнодорожное депо на окраине города как перевалочный пункт: там хранили оружие, медикаменты и принимали связных. Задачу он поставил им простую, с которой бы справился еще бы в старших классах, окружить, заблокировать пути отхода, взять живыми хотя бы двоих для допросов.       Но вместо молниеносного удара вышла хаотичная стычка. Партизаны успели поджечь часть склада, уйти через заранее подготовленные туннели, а немцы оставили после себя только трупы двух своих солдат и обугленные рельсы. Если бы это был фронт, он бы закопал их на месте.       Штурмбаннфюрер знал, что был под пристальным вниманием с тех пор, как вступил в партию и показал себя там во всей своей красе, идеальным заготовком под создание идеального солдата, убедительного пропагандиста, умелого оперативника. Он чувствовал то, как дома, в Берлине, сейчас им были заинтересованы. Должно быть, высшее руководство смотрела на него, как на подопытную крысу, с интересом наблюдая, как он выберется из этой ситуации. Наверняка, присутствовало и раздражение, что даже один из самых блестящих кадров терпел поражение на Восточном фронте.              Рихтер помнил день, когда пришёл приказ о том, чтобы отправиться прямиком в Смоленск. Он стоял у окна своего кабинета в Бордо, на столе было досье на троих литераторов, сотрудничавших с подпольем, рядом уточненная кофейная чашка и свежие документы с грифом Geheim. Оккупация Франции была для него эстетикой, тонкой, изысканной, где не нужна была грубая сила и где не пахло гарью, а только бренди с французскими духами.       И потому, когда он узнал о Смоленске, то только медленно поставил чашку и выдохнул с тем ледяным отвращением, которое он испытывал только к одному: грязной работе не по рангу.       Смоленск был адом, как и весь Восточный фронт, таким его видели даже в самом начале войн. Мёрзлая земля, тупое население и грядущий голод.       Он надеялся на то, чтобы остаться во Франции, возможно, получить перевод в Берлин, ближе к Heydrich, Müller, Kalternbrunner, Schellenberg, тем, кто вершил настоящую игру со спецслужбами. Или хотя бы в Минск, где концентрировалось антипартизанское ядро, где принимались ключевые решения, и можно было быть в радиусе приказа.       Но Берлин выбрал иначе.       И только позже Рихтер понял, что это не было ссылкой. Это было испытание. Смоленск не был «позади фронта», он и был фронтом, узлом, воротами к Москве. Землёй, где проходила линия не между позициями, а между мирами: старым и грядущим, русским и немецким, живым и уничтоженным.       Пока другие стремились в тыл, к штабным должностям, восток был билетом вверх. Потому что когда война закончится, а она должна была закончиться победой, именно такие, как он, встанут у новой карты Европы. Те, кто смог взять Восток, станут гауляйтерами, комиссарами, военной элитой.       Рихтер сидел за столом, аккуратно выводя строчку за строчкой отчёта для Берлина.       Теодор Рихтер не был случайным офицером, его готовили как кадр особого назначения для работы в зонах, где война была не линией фронта, а борьбой за умы и контроль. В Берлине знали его дисциплину, умение ломать не только сопротивление врага, но и целые системы изнутри. Он он был аналитиком, человеком, которому доверяли закрытые операции, психологию оккупированных территорий и внедрение нового порядка.       Его учили наблюдать, считать, предугадывать шаги противника, работать с документами и людьми как с одним механизмом. Он никогда не позволял себе лишних эмоций в рапортах, только факты, только холодная выверенная логика, превращённая в строки.       Страница подходила к концу. Он перечитал последние предложения: «Смоленский Архив может быть использован как источник для структурирования сети контроля над населением и дальнейшего изучения партийных кадров СССР».       Рихтер откинулся на спинку стула и, не задумываясь, подписал:       Helmut Meyer.

***

      Внизу поскрипели половицы, и Диана на секунду замерла, прислушиваясь, чувствуя, как сердце ударилось о рёбра.       Чердак встретил Диану привычной прохладой и запахом старого дерева. Она поднялась тихо, ступая по узкой лестнице, чтобы не разбудить ни Лизу, ни мать, тем более уж Клауса. В руках был поднос, на которой миска с тёплой кашей, стеклянная бутыль с водой и кусочек хлеба, накрытые чистым полотенцем, чтобы не остыло.       В углу, где когда-то стояли коробки с новогодними игрушками, теперь был сложен маленький импровизированный уголок. Старое покрывало, под ним старый матрац, который когда-то он был в Лизкиной комнате, чтобы было хоть немного мягче. Роза сидела, поджав ноги под себя, и держала в руках куклу без одной руки, которую оторвала Лиза, когда они ругались чья очередь была играть.       Свет от маленькой керосиновой лампы делал чердак похожим на отдельный мир, спрятанный от войны. — Я принесла тебе поесть, — шёпотом сказала Диана, опуская миску рядом.       Роза кивнула, осторожно взяв ложку, словно боялась расплескать тепло этой еды. Она устроилась чуть удобнее, заворачиваясь в старую шаль. А Диана, стоя над ней, вдруг почувствовала, как сильно хочется обнять эту маленькую, худую спину, но не сделала этого, боялась позволить этой девочке привязаться к ней. Ланская не знала, что ждала ее завтра, что уж говорить о бедной еврейке…       Диана осторожно опустилась на старый скрипучий пол рядом с Розой.       Роза ела медленно, маленькими ложками, будто растягивая каждую крупинку каши. Её лицо было странным для ребёнка, сосредоточенным, слишком серьёзным, а большие глаза смотрели не на еду, а будто куда-то внутрь себя, туда, где прятался страх, привычный и тихий.       Диана поймала себя на мысли, что в этом взгляде нет капли каприза, ни детской наивности, только усталость и осторожность, которые не должны принадлежать девяти годам.       Она заметила, как девочка иногда будто невольно поджимает плечи, словно всё ещё ждёт окрика или опасности даже здесь, на чердаке. И это заставило Диану сжать пальцы сильнее, удерживая в себе и жалость, и злость на весь мир за то, что делает из детей таких взрослых.       В мягком свете лампы лицо Розы казалось тонким, прозрачным, но глаза были живыми, цепляющимися за жизнь, как за последний кусок хлеба. — Здесь безопасно, Роз, поверь мне. Сюда почти никто не ходит. Мама моя, она терпеть не может пыль, может, раз в несколько лет поднимется, разобрать что-то сама. Недавно поднималась, так что, следующий раз будет не скоро, — Роза подняла на неё настороженный взгляд, будто проверяла, можно ли верить. — Ей всегда нравилось отправлять на чердак меня или мою сестру, Лизу. На Новый год… иногда Лиза или я забираемся за игрушками, — продолжила Диана мягко, стараясь говорить так, будто это обычный разговор, обычная жизнь. — Вот и всё. Больше сюда никто не заглядывает.       Девочка опустила ложку и кивнула, коротко, серьёзно, совсем не по-детски. Её маленькие пальцы сжали шаль, будто проверяя, что это место настоящее и оно её примет.       Диана смотрела на неё и думала, что странно было успокаивать чужого ребёнка, когда сама всё ещё чувствует себя ребёнком, которому так же хочется, чтобы кто-то сказал, что она в безопасности.       Роза тихо поставила пустую миску на пол, глядя на Диану снизу вверх. Голос прозвучал едва слышно, словно она боялась спросить что-то лишнее: — А… кто здесь живёт? Кроме тебя?       Диана на секунду замялась, потом улыбнулась уголками губ. — Мама. Её зовут Алина, она безумно строгая, но… и сильная, ровно настолько же. И конечно, Лиза, моя сестра, она старше, но когда ты ее увидишь, у тебя будет ощущение, что старше я и намного. Даже в самое ужасное время моя сестра найдет музыку, танцы и поводы для смеха.       Диана на миг замолчала, взгляд скользнул по тёмным балкам чердака. Голос стал суше, осторожнее: — И… Штурмбаннфюрер, Рихтер, — она выдохнула это имя, словно чужое. Роза должна была знать, кто еще обитал здесь, из-за кого дом был крепостью, и кто представлял опасность совершенно на другом уровне. — Он выбрал наш дом как резиденцию, когда немцы пришли сюда.       Роза сжала шаль крепче, глаза стали круглее, все эти слова, чужие и немецкие, били ее словно током. Рихтер. Немцы. Штурмбаннфюрер.       Диана торопливо добавила, мягче, почти шёпотом: — Он не узнает про тебя. Никогда. Здесь ты в безопасности.       Но внутри, произнеся эти слова, она почувствовала, как сердце болезненно сжалось м потому что впервые за всё время поняла, что её обещание может оказаться хрупким, как тонкое стекло. Это было спасение, которое будет настолько долгим, насколько Рихтер и его неведение позволят.       Диана провела ладонью по шероховатой доске пола, словно подчеркивала свои слова. Голос звучал тихо, уверенно, с той спокойной решимостью, которая должна была стать для Розы опорой: — Он никогда сюда не поднимется. Для него этот дом не дом, а… резиденция в оккупации. Чердак — это просто пыль и балки. И обысков здесь не будет. Кто посмеет его обыскать?       Девочка слушала, затаив дыхание, пальцы всё ещё крепко держали шаль.       Диана наклонилась ближе, её голос стал почти шёпотом: — Тебе нужно только одно, быть тихой всегда. Я буду приносить еду рано утром, пока все спят, или поздно вечером, — Ланская замолчала, глядя на девочку серьёзно, взрослым взглядом.- Здесь твоя жизнь зависит от тишины, Роза.       Девочка кивнула и в уголке чердака повисла пауза, и только потом девочка Роза аккуратно подняла свой взгляд на Диану и сказала, расплывшись в робкой улыбке; — Я видела… пианино, когда мы шли через комнату.       Диана кивнула, поправляя сползавшую шаль на плечах девочки. — Я умею играть, — сказала она спокойно, почти машинально, но в этих словах прозвучала странная, забытая нота, из другой жизни, когда мать заставляла ее играть каждый раз, когда приходили гости.       Роза улыбнулась едва заметно, пальцы на миг зажали край шали. — Я… я закончила третий класс музыкалки, но у нас дома инструмента никогда не было.       Диана жила жизнь: жила в Москве, ходила в выставочные залы, музеи, театры, закончила музыкальную, учила немецкий и английский, читала в оригинале и делала свои заметки. И сейчас что-то тяжёлое и горькое подступало к горлу, когда Ланская смотрела на Розу, девочка не жаловалась, не просила ничего. Но, все, что у нее было в этой жизни это Смоленск и три года музыкалки.       В этот момент Диана вдруг поняла: она готова сделать всё, лишь бы эта маленькая, уставшая от страха душа ещё когда-нибудь села за пианино. — Когда-нибудь ты сыграешь. Обещаю.       Тихий звук снизу, почти неслышный скрип пола, пробрал Диану до костей. В доме, где каждый шаг знал свой час, она сразу поняла, это не мать, не Клаус и не Лиза, ведь те уже спали. Значит он.       Она быстро накрыла миску пустой тряпочкой, поправила шаль на плечах Розы еще раз, словно ободряя. — Мне нужно идти, — сказала она шёпотом, и голос предательски дрогнул. — Я приду утром.       Роза кивнула, а ее тонкие пальцы на секунду коснулись Дианиной руки, лёгкое, благодарное прикосновение, которое почему-то стало тяжелее любого обещания.       Диана задержала взгляд на девочке, а потом почти бегом спустилась по лестнице. Каждый скрип ступени казался слишком громким. Внизу мягкий свет из гостиной разрезал темноту коридора. Она остановилась на секунду, глубоко вдохнула и пошла вперёд, понимая, что за этим светом её ждёт Рихтер.       Девушка тихо спустилась по последним ступеням и почти инстинктивно проверила, что люк на чердак плотно закрыт. В груди всё ещё билось сердце, а пальцы дрожали, когда она шагнула в прихожую.       Рихтер стоял у двери, стряхивая с плеч снег, на нём был тяжёлый зимний плащ, на воротнике блестели мелкие кристаллы инея. В руках он держал странный свёрток, обмотанный грубой тканью. Воздух вокруг него пах морозом, сырой кожей и улицей.       Он поднял глаза и удивлённо приподнял бровь, увидев её. Уголки губ скользнули в ленивую, насмешливую улыбку: — Меня моя девочка встречает?       Диана почувствовала, как под кожей пробежал холодок. Она тут же натянула мягкую, почти домашнюю улыбку, хотя внутри всё сжалось. — Я… услышала дверь, подумала, мама проснётся, если ты будешь шуметь.       Рихтер медленно снял перчатки, стряхнул остатки снега с плеча и шагнул ближе. Его взгляд скользнул по ней, быстрый, изучающий, как всегда, и слишком… личный. — Такая заботливая, — тихо сказал он, вешая плащ на крючок. — Даже не знаю, что с тобой делать за такое поведение.       Он говорил буднично, но ей казалось, что он замечает каждую деталь, как она стоит, как прячет руки в складках платья, как старается быть милой. И от этого Диана ещё сильнее ощущала, как опасно близко была к тому, чтобы быть пойманной. — А что это у тебя? — она кивнула на свёрток, стараясь вложить в голос лёгкое любопытство, пытаясь обратить его внимание на что-то кроме того, что выдаст ее.       Рихтер скосил на неё глаза, уголок губ чуть дёрнулся. — Ты как любопытный ребёнок, — он медленно развязал грубую ткань, и Диана почувствовала, как вместе с паром оттаявшего снега из него выходит что-то чужое, принесённое извне. — Солдаты нашли на рынке и зная мою слабость к литературе, сразу притащили ко мне.       Диана всмотрелась в обложку. Старинная, с потёртыми краями, тёмно-зелёная ткань переплёта, на которой золотом проступали буквы. Она вдруг остро ощутила, как в этом холодном, пахнущем снегом человеке сплелись две чуждые друг другу жизни — штурмбаннфюрер, привыкший карать, и тот, кто бережно держит книгу, как будто она важнее его звания и всего прочего. Тот, кого она ненавидела и тот, кто заставлял ее сомневаться в самой себе/       Он посмотрел на книгу в руках, на секунду задумался и протянул её Диане. — Мне кажется, это больше твоё, чем моё, фройляйн, — сказал он тихо, без привычной иронии.       Диана взяла свёрток осторожно, будто он был хрупким. Ткань скользнула, и на ладони оказался старый переплёт с золотыми буквами. Блок. — Спасибо, — сказала она негромко, но в её голосе было не только благодарность.       Рихтер лишь слегка кивнул, глядя на неё с выражением, которое нельзя было прочитать, то ли удовлетворение, то ли задумчивость. — Раз уж ты не в постели, — голос Рихтера прозвучал мягче обычного, с этой тихой властной интонацией, которая всегда оставляла последнее слово за ним, — раздели со мной ужин, фройляйн.       В доме Ланских ужины всегда заканчивались раньше, чем возвращался он. На столе оставляли еду, и никто не знал, ест ли он её в одиночестве или просто проходит мимо, не замечая. А потом, тишина шагов по коридору, звук двери в их комнату, и кровать, которая проседала под его весом, когда Диана уже лежала, а иногда и вовсе спала.       Бывали и утра, когда он уходил так рано, что дом ещё спал. Тогда в воздухе оставалось странное, еле уловимое ощущение: лёгкий запах его табака, холод от двери, едва слышное эхо того, как он собирался. И всегда, то, что он смотрел на неё, пока она спала. Это нельзя было увидеть, только почувствовать кожей, дыханием, будто её сон был не только её собственностью. — Как скажите, — глухо произнесла Диана, склонив голову, но совсем не в жесте повиновения, сколько в нежелание смотреть на него. — Я накрою на стол.       Она засеменила на кухню, приготавливая все приборы, что были давно убраны, после готовки ужина. Когда Рихтер настиг столовую, Диана поспешила забрать тарелку, его ужин, оставив на столе только бутылку водки с рюмкой, которые по негласной традиции всегда подавались мужчинам.       Он сидел, откинувшись на спинку стула, и позволял себе минуту тишины, ту, которую можно было позволить только дома, хоья это слово не шло ему в голову с лёгкостью. Дом? Нет, но что-то, что претендовало на его иллюзию.       Диана двигалась по кухне, как по привычке, будто в этом ритуале было нечто большее, чем просто разогрев пищи, она так спешила, что все было почти судорожно… Теодор смотрел на неё через проем дверь на кухню, и ему казалось, что между ними не было никаких сложностей и преград, кроме этого чертового дверного проема. Он наслаждался тем, как ее тонкий силуэтик носился по кухне, ее нервозную методичность и как тонкие ручки трепетали над его едой.       Слишком тонкие.       Острые линии под тканью, впалые скулы, всегда плотно сжатые губы. Её тело становилось хрупким, почти стеклянным, и это злило его, не пугало и не вызывало сожаление, а злило, как животное.       Он не любил слабость. Он презирал её. Особенно когда она пробиралась туда, где, как ему казалось, он уже установил порядок. В ней. В том, что они создали, как бы извращенно бы это ни выглядело со стороны.       Диана поставила перед ним тарелку, пар от горячего блюда на мгновение затуманил пространство между ними. Она даже не посмотрела в его глаза, лишь коротко, по‑хозяйски бросила: — Ешь пока горячее.       Тон был без мягкости, словно она причитала, а не заботилась, как всегда это делала мама.       Она села рядом, чуть дальше, чем ему хотелось бы, но достаточно близко, чтобы он чувствовал её плечо, ощущал, как она дышит. — А ты? — сухо спросил он. — Не хочу, — ответ прозвучал коротко, будто обрезанный.       Рихтер медленно опустил прибор, позволив тишине между ними стать почти осязаемой. — Ты будешь есть. — Я сказала — не хочу, — повторила она чуть, не скрывая раздражения в голосе. Как он смел так решать за нее, словно она была его фрицевским солдатом. Через мгновение, она смягчилась, прикусив щеку изнутри и сказала, как извиняясь: — Я просто ужинала, слышишь?       Рихтер не ответил. Он просто медленно поднял вилку, взял кусок мяса со своей тарелки и, не глядя на неё, протянул. — Открой рот.       Тон был армейский, ни намёка на мягкость, ни одной ноты, которая могла бы сделать этот жест личным. Это не было заботой, это было выполнением задачи. Диана замерла, глядя на него, но встретила лишь холодный, собранный взгляд. Он не умолял и не объяснял, а просто ждал, как в человеческом теле, требующая подчинения. Диана посмотрела с опаской на него, как будто он был готов накормить ее насильно, а затем с отвращением на вилку.       Ланская чувствовала себя, как щенок, евший с рук хозяина.       Она медленно приоткрыла губы и Рихтер вложил вилку ей в рот аккуратно, без спешки, но и без тепла. Он не смотрел, как она жует, а уже набирал следующую порцию.       Диана уже чувствовала, как еда в горле становится почти тяжёлой, и после четвёртой ложки выдохнула и заныла тихо, по‑детски: — Всё… не могу больше…       Рихтер медленно опустил вилку на тарелку. Лицо оставалось спокойным, холодным, только короткий взгляд скользнул по ней, будто он оценивал её всерьёз или просто прикидывал, как долго она протянет на такой худобе. — Хорошо, — сказал он ровно. — Но если ты не будешь есть нормально, я прикажу Клаусу кормить тебя трижды в день.       Диана тут же подняла на него глаза и фыркнула, но не зло, а с какой-то усталой раздражённостью: — Да он и так… возит меня на работу и обратно, сидит со мной, когда я одна, в комнату без стука заходит! Даже Дымка выгуливает вместо меня!       Она почти выплюнула последние слова, словно это был не упрёк, а отчаянная попытка вернуть себе хоть кусочек свободы.       Рихтер слушал молча, а затем отрезал с отвращением, которое крылось в напряжение в уголке его рта: — Это была не моя прихоть.       Его взгляд задержался на её лице, в этом был укор и напоминание, что Диана сразу поняла, о чём он. О случае в ванной. В груди неприятно сжалось. Она отвернулась, чтобы не встречать его глаз, а он, словно ничего не произошло, снова взял вилку и спокойно доел ужин, оставляя её вариться в собственных мыслях.       Он не имел права напоминать об этом! Когда она так отчаянно делала вид, что такого не было, что это все было дурным сном, а напряжение в мышцах рук их непослушание, было их иллюзорным отголоском.       Диана сидела и после долгой паузы вдруг сказала тихо, с мольбой в голосе: — Мне нужно личное пространство, хоть немного.       Рихтер не поднял взгляда, продолжая есть. — У тебя его достаточно.       Он звучал как родитель. — Нет, — перебила она неожиданно твёрдо. — Мне нужно хотя бы по утрам выгуливать Дымка!       Он поднял глаза, и в этих серых зрачках сразу появилось холодное «нет». — Исключено. Это опасно. — Опасно? — Диана неверяще рассмеялась. — Там только пустошь, разруха и твои солдаты! — Это не обсуждается, — отрезал он, снова опуская взгляд на бумаги. — Я тебе не доверяю. — Как ты не понимаешь, Рихтер? — ее голос стал громким, высоким, в котором прослеживался детский писк негодования. — Я задохнусь скоро в этом доме, ты поместил меня в клетку. Мой дом под присмотром твоего солдата, работаю там же где и ты, буквально я живу в твоей зоне влияния! Я не могу восстановиться физически и психологически, не ощущая саму себя, ты понимаешь? У меня нет себя, у меня нет опоры внутри, на которую я могу опереться. Я чувствую, будто схожу с ума.       Он сначала молчал, потом раздражённо сжал губы, откинулся на спинку стула, бросая на нее колкий взгляд. — Ты хочешь, чтобы я позволил тебе одной шататься утром по улице? — Я хочу, чтобы ты позволил мне хоть что-то делать самой, — ответила Диана спокойно, хотя сердце билось громче, чем хотелось.       Тишина затянулась. И наконец он кивнул коротко, будто отрезал лишнее: — Хорошо, но если ты найдёшь себе неприятностей… — он поднял на неё взгляд, в котором не было ни тени шутки, — я отдам Дымка прямо на фронт.       Диана сжала пальцы на коленях, зная, что это не угроза, а обещание.       Рихтер отложил вилку, вытер пальцы салфеткой и коротко кивнул в сторону угла комнаты: — Включи радио.       Диана поднялась без слов. Она сама хотела услышать хоть немного звуков, которые не были бы шагами по коридору или скрипом дверей. Но, повернув ручку, сделала громкость тише обычного, почти на грани слышимости, чтобы не разбудить ни мать, ни Лизу.       Эфир на мгновение зашипел, и через треск возникла музыка, старая, мягкая, с приглушёнными инструментами.       Рихтер доедал остатки своего ужина или, точнее, того, что не смог заставить её съесть. Его спина была прямая, движения точные, и под этот тихий, почти хрупкий мотив они казались странно домашними, как будто музыка ненадолго вырезала их обоих из войны за стенами.       Диана стояла, слушая и впервые за долгое время звук радио не напоминал ей о чужом языке, о новостях с фронта. Это была просто музыка, тихая, интимная, в полусонной столовой.       Когда он доел последние куски, приборы легли на тарелку с тихим звоном. Рихтер медленно откинулся на спинку стула, выдохнул и повернул голову. Диана стояла рядом, чуть сбоку, опершись рукой о столешницу, с тем самым видом человека, который готов уйти, лишь бы не нарушать тишину.       Он поднял руку и, не глядя в её глаза, просто дотянулся, сжав пальцы на её руке. — Иди сюда, — прозвучало мягко, но без намёка на просьбу.       Она не успела возразить: одно движение ион потянул её на себя, так резко и точно, что её тело само послушно скользнуло вперёд. Диана едва успела придержать подол платья, когда оказалась сидящей у него на коленях, чувствуя твёрдость формы под тонкой тканью своего платья.       Он не сказал ни слова, была только рука на её талии, крепкая, без единого шанса вырваться. Его дыхание было близко, слишком близко…       Рихтер почувствовал её лёгкое напряжение сразу, как будто её тело сидело на его коленях, а мысли были где‑то далеко. Он слегка склонил голову, глядя на её профиль. — Что-то тревожит тебя, фройляйн Ланская? — голос был низким, спокойным, почти ленивым.       Диана чуть дёрнулась, не ожидая прямого вопроса. Сердце сжалось, ведь стоит ему узнать и конец. — Мама… — тихо выдохнула она, и это было первой ложью. — Я думаю, она знает что-что о нас.       Он смотрел на неё не мигая, и Диане показалось, что её слова скользят по нему, как по стеклу. Никакой вспышки, никакой тревоги. Только рационализм. — Наверняка, знает, — сказал он так ровно, словно это не имело никакого значения. — Я не сомневаюсь, что она давно всё поняла.       Он чуть сильнее сжал её талию, не угрожающе, а просто возвращая её внимание к себе: — Только нет смысла переживать.       Эта фраза, произнесённая так спокойно и уверенно, ударила её сильнее любой угрозы, потому что в этот момент Диана поняла, он действительно ничего не боится. Ни её матери, ни их секретов. Казалось, он был бы рад ходить с ней под руку, целовать на разбомбленных улицах и чтобы к ней обращались как к его пассии, и ему было бы все равно на потенциальную угрозу.       Рихтер, лениво откинувшись на спинку стула, провёл ладонью по виску и с тихим недовольством произнёс, будто сам себе: — Но я не буду с этим разбираться в ближайшее время, к несчастью, открывают этот чёртов Смоленский Архив. Теперь мне придётся писать целую кучу отчётов в Берлин. Какая напасть…       Диана, опершись локтями о стол, удивлённо приподняла бровь, смотря на него: — Смоленский… архив? Что это вообще?       Он перевёл на неё взгляд. Заинтересовал. — Ты не знаешь? Это целая гора бумаг, которые большевики собирали почти двадцать пять лет. Там всё: партийные дела, списки репрессированных, переписка НКВД, документы по каждой семье. Кто работал на заводе, кто был «кулаком», кого сослали, кто донёс на соседа, даже личные характеристики школьников или отчёты врачей. Смоленск стал образцом, как система следила за каждым шагом. Мы захватили архив вместе с городом, теперь учёные в Берлине потирают руки, это же полный рентген всего общества.       Диана замерла, заставляя Рихтера почувствовать как ее ноги сжались. — То есть… там есть… информация о каждой семье? — её голос прозвучал тише.       Рихтер кивнул, не спеша, словно подмечая её реакцию: — О каждой. Если только они хоть раз попали в поле зрения советской власти.       О каждой семье. И о Ланских тоже. А значит об отце, жив он или мёртв, лагерь, этап… ответы теперь были где-то в этих проклятых папках.       Рихтер может помочь.       Эта мысль окатила ее, как холодная вода, и от неё стало не по себе. Она сжала пальцы так, что побелели костяшки, хоть бы кто угодно другой, хоть бы любой человек на свете, только не он.       Она ненавидела это признание, ненавидела даже саму тень просьбы, которая уже зарождалась где-то глубоко внутри. Просить его; значит дать ему ещё одну ниточку, за которую он будет дёргать. Ещё один крюк в её коже.       Её передёрнуло. Она скорее бы вырвала у него признание силой, чем опустила глаза и произнесла тихое «помоги», в груди уже стучало одно: если там, в этих папках, есть хоть строчка об отце, она готова проглотить свою гордость.       И именно это то, что он знал.       Рихтер не спешил. Он вернулся к своим бумагам, будто разговор про архив был случайной деталью вечера, но взгляд время от времени скользил к Диане. Рихтер ничего не говорил, только ждал. Каждый её вздох, каждый взгляд в сторону выдавал: внутри идёт борьба. Она ещё держится за гордость, за ненависть, но эта ненависть уже дрожит на тонкой грани.       Он знал: рано или поздно она поднимет глаза и скажет это сама. И тогда момент будет принадлежать ему целиком. — Ты сказал… этот архив… он большой? — Огромный. Несколько тысяч дел. — Там… — она замялась, взяла паузу, будто искала безобидную формулировку, — там всё про… семьи?       На этот раз он посмотрел на неё внимательнее, но голос остался ленивым: — Про каждую, кто хоть раз попал в поле зрения власти.       Диана сжала пальцы на коленях, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — А если… кто-то… был сослан. Они… тоже там? — Там есть и такие дела, — Рихтер слегка склонил голову, наблюдая за ней, как за шахматной фигурой, делающей первый шаг. — Иногда даже этапы и лагеря указывают.       Тишина повисла на секунду. Диана посмотрела в сторону окна, будто пыталась скрыть дрожь в голосе: — А если… ну… если я вдруг… захочу узнать…       Он прервал её мягко, спокойно, не давая договорить: — Тогда ты попросишь.       Она резко вдохнула, опуская глаза. И ненавидела себя за то, что в этой паузе не прозвучало «нет».       Диана резко подняла голову, встретившись с ним взглядом. В глазах было злое напряжение, будто каждое слово давалось через стиснутые зубы. — Ты даже не понимаешь… — голос сначала сорвался, но потом стал ровнее, твёрже. — Ты не понимаешь, как это жить и не знать. Каждый день думать: он там, живой, или его уже нет? В каком лагере? Как выглядит его лицо сейчас? Я… я не могу больше носить это в себе, Тео. Не могу. Это… это важнее всего.       Она сглотнула, словно глотая свою гордость, и тихо, почти шёпотом, но отчётливо добавила: — Пожалуйста… Тео.       Рихтер задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем обычно, и вдруг, неожиданно для неё самого, сказал тихо, почти ровно: — Я не хочу, чтобы ты сейчас грустила.       Он медленно поднялся, его колени скрипнули о дерево стула, и, легко подхватив её под локти, снял с себя. Она успела лишь выдохнуть, как он поставил её на пол. Его руки остались на её талии, крепкие, не дающие вырваться. — Встань. Потанцуй со мной, — произнёс он спокойно, как будто это было столь же естественно, как его приказы на службе.       Музыка с радио всё ещё тихо играла. — Я не хочу… — выдохнула Диана, отворачивая взгляд. — Это… глупость.       Он слегка наклонился, так, что его голос прозвучал прямо у её уха: — Глупость — это называть танцы глупостями в твоём возрасте.       Его рука легла на её спину увереннее, прижимая к себе, и шаги стали медленными, плавными, как будто они танцевали не в тесной стрловой, а в зале, где музыка всегда звучала только для двоих.       Они двигались почти беззвучно, медленно, словно сама кухня боялась нарушить этот странный ритм. Половицы скрипели едва заметно, радио тихо шуршало в углу, подмешивая музыку к их шагам.       Диана держалась напряжённо, будто её тело ещё не приняло, что это действительно танец. Рихтер вёл уверенно, не спрашивая, не давая ей выбора. Она не смотрела ему в глаза, упрямо фиксируя взгляд где-то мимо, но чувствовала, как его плечо движется под её рукой, как его шаги уверенно задают темп. — Расслабься, — тихо сказал он, и в этом не было приказа, только спокойная констатация.       Она сделала вдох, шагнула чуть мягче, и в этот момент они действительно стали танцевать. Медленно, в тишине, среди запаха остывшего ужина и тихих, шипящих нот радио. — Ты слишком много думаешь, — его голос прозвучал — Ты слишком громко думаешь, — тихо сказал он, и в этих словах не было укора, только странное спокойствие. — Даже если молчишь, это всё равно слышно.       Диана сделала ещё один шаг, глядя куда‑то мимо его плеча, и вдруг тихо, почти на выдохе произнесла: — Отец всегда был моим примером, моим героем, даже книги не сравнятся, — Ланская замолчала, но через мгновение добавила, и голос дрогнул: — Если бы он видел меня сейчас, он бы разочаровался.       Рихтер не остановился, шаги оставались теми же медленными, уверенными. Он склонил голову чуть ближе, так, чтобы её слова будто отразились в его дыхании. — Нет, — сказал так, будто знал. — Твой отец был умным человеком, судя по твоим. Он знал, что выживание требует гибкости. Он знал, что война делает с людьми.       Его рука на её спине чуть сильнее прижала её к себе, не жестоко, а твёрдо, словно фиксируя её в этой мысли. — Он бы не разочаровался, Диана. Разочароваться можно в трусе. В том, кто сдался и лёг под обстоятельства. А ты… ты дерёшься, даже когда думаешь, что нет сил, даже когда ненавидишь себя за каждый шаг. Поверь, — он чуть склонил голову, чтобы её взгляд встретил его, — он бы гордился, за то что живая.       Он чуть сильнее прижал её к себе. — Всё это пройдёт, — его голос был низким, почти шёпотом. — Войны всегда заканчиваются. Люди живут дальше. Ты тоже будешь жить. И, может быть… поймёшь меня когда‑нибудь.       Диана не ответила. Её губы дрогнули, но слова так и не появились. — Я… не хотела бы, чтобы ты глупо умер за то, что… не есть правильно.       Слова повисли в воздухе тяжёлой паузой. На секунду даже вода на плите показалась слишком громкой.       Рихтер замер. — Ты не знаешь, что есть правильно для меня. — Ты эсесовец. — И ты знаешь, что это значит, продолжи.       Диана подняла свой взгляд на него, позволяя ему увидеть ее ненависть. — Ты выбрал идеологию.       Рихтер засмеялся, кружа ее в танце, он прижал ее к себе, утыкаясь носом в хрупкое женское плечо, которое задрожало от его прикосновения. — О, как же ты плохо меня знаешь, — он зашептал, прикрывая глаза, словно одурманенный ее запахом. — Я выбрал власть.