Красивый. Плохой. Злой.

      День выдался тихий, по-зимнему слепящий. Двор Ланских, некогда живой, с натянутыми верёвками белья и глиняными кадками цветов, теперь был заснеженным. Снег лежал ровно, мягко, слабо отсвечивал в солнечном свете, как будто покрывая руины вуалью молчания.       Диана шла медленно, укутанная в пальто, которое ещё летом казалось ей невыносимо громоздким, теперь же спасало от ветра. Руки были спрятаны в варежки, и всё равно она чувствовала стянутость бинтов под тканью. Но не в них было дело. Не руки были главной причиной того, что она ступала так неуверенно, будто под ногами могла треснуть земля.       Рихтер шёл рядом, не касаясь её, но постоянно готовый. Он держался на расстоянии вытянутой руки, будто невидимой нитью связывался с ней: его правая рука всегда чуть вытянута, готова перехватить её под локоть, если споткнётся, если остановится вдруг. Он шёл, как родитель, смотрящий за первыми шагами ребенка.       Под её сапогами снег тихо хрустел, а щеки горели от мороза. Но внутри по-прежнему была пустота. Такая, что воздух казался слишком свежим, слишком настоящим. Каждый вдох колол грудь. Но, несмотря на это, она шагала. Медленно, перед ним или рядом с ним. Как та, кто когда-то сбежала бы в дом, если бы увидела его на горизонте, а теперь просто шла.       Рихтер теперь держал её под локоть, бережно, даже как-то церемониально. Он наклонялся к ней и говорил: — Музиль считал, настоящая литература — это не зеркало мира, а способ разоблачить саму идею реальности. Она не должна просто изображать, а должна ставить под сомнение. Это — инструмент внутренней революции.       Он будто бы не замечал, что держит на себе почти весь её вес, и эмоциональный, и физический. — И «Человек без свойств» — об этом, — продолжал он. — О том, что человек может быть ничем, но в этой пустоте и есть вся свобода, — он улыбнулся уголком губ: — Впрочем, ты бы терпеть его не могла. Там слишком мало гнева, сопротивления, стараний. А тебе они нужны, ты на них стоишь, как на костыле.       Диана хмыкнула устало, чуть заметно прищурив глаза. — А тебе, значит, нравится? Быть «человеком без свойств»? — Мне подходит быть кем угодно. Это и есть мой навык.       Она тихо рассмеялась, горло сдавило. На несколько секунд она забыла, где они, кто он, и что было. Осталась только его тень рядом и его голос, от которого всё внутри будто обрастало смыслами — он умел заставлять ее думать о чем-то высоком, рассказывать ей новое, что мало кто мог сделать и заставлять ее сомневаться. — Ты же понимаешь, — он вновь заговорил, уже мягче, — что знание это единственное, что нельзя отобрать.       Он остановился и посмотрел на неё внимательно: — Больна ты, не больна, сломана или нет, ты умна. А это значит, ты не пропадёшь.       Она посмотрела на него в упор, и во взгляде её было что-то обессиленное, но живое. Она ненавидела, как он говорит. Потому что это всё было… интересно. А он сам был интересным. И это бесило. — Ты, кажется, получаешь удовольствие, когда делаешь вид, что спасаешь меня, — прошептала она. — Нет, — ответил он, опустив взгляд на её варежки. — Удовольствие я получаю от того, что ты ещё можешь разговаривать.       И в его голосе не было злорадства.       Рихтер усмехнулся, глядя вперёд, словно рассматривал не снежный двор, а страницы старого тома, который собирался цитировать: — От чего ещё я получаю удовольствие? От хорошей книги. От горького шоколада. От того, как ты щуришься, когда злишься. И ещё, от того, как ты хромаешь сейчас, как будто на тебя обрушился весь груз мировой литературы.       Диана остановилась, резко повернулась к нему и, распахнув глаза, театрально всплеснула руками — насколько позволяли варежки и ещё слабо слушающиеся запястья: — Господи, прекрати! Просто прекрати! — она взвизгнула, будто бы в ужасе. — Тебя же невозможно слушать! Ты издеваешься?       Рихтер поднял брови и прижал ладонь к груди, притворно оскорблённый: — Я? Издеваюсь? Я делюсь откровениями, между прочим. — Хватит твоих «откровений»! — она уже почти смеялась, задыхаясь от собственного возмущения. — Если ты сейчас скажешь, что тебе ещё нравится запах моих волос или цвет моей злобы, я… я… я укушу тебя, ясно?       Он рассмеялся, по-настоящему легко, с глубоким выдохом, как будто она ударила точно в цель: — А вот это уже звучит как угроза. Очень в твоём стиле. — Ты сам доводишь меня! — фыркнула она, уходя вперёд по снегу, спотыкаясь. — Я просто наслаждаюсь твоим характером, — крикнул он ей в спину. — Заткнись! — обернулась она с полувздохом, полуухмылкой. — Я же просила!       Рихтер покорно поднял руки, сдавшись, но улыбка не сходила с его лица. А Диана, даже не оборачиваясь, уже знала, что он стоит там, и смотрит ей вслед, довольный как чёрт. Немец медленно догнал её, не спеша, с руками в карманах, голос был ровный, почти ленивый. — Если бы кто-то другой… позволил себе говорить со мной так, — он склонил голову набок, будто обдумывал. — я бы не стал тратить слова.       Диана резко остановилась и закатила глаза так высоко, что казалось, будто она вот-вот упадёт в обморок от сарказма. — Ужас какой. Ты как будто не понимаешь, что мы гуляем, а не на допросе.       Рихтер пожал плечами, с видом человека, которому всё равно: — Привычка. Я не привык к тому, что со мной можно заигрывать через истерику. — Это не заигрывание! — возмутилась она и шла дальше, быстро, насколько позволяла её ещё неуверенная походка.       Он догнал, не споря, просто усмехаясь, тихо, себе под нос: — Конечно нет. Ты просто бросаешься на меня словами, как партизанка с ножом.       Она хмыкнула и ничего не ответила. Снег мягко скрипел под их шагами, воздух был прозрачен и сух, а зимнее солнце пробивалось сквозь серые облака, не давая тепла, но серебряно освещая замёрзший двор. Рихтер шёл чуть сбоку, придерживая Диану за локоть. Она не возражала. На этот раз — нет. — Этот зимний сад был моим маленьким царством, — мягко начала Диана, глядя на искрящийся снег. — Здесь я росла, играла, пряталась от скучных уроков и родителей. Мама всегда говорила, что я слишком много времени провожу среди этих деревьев и кустов.       Рихтер слушал внимательно, погружаясь в её мир детства, который казался таким далеким и нежным на фоне нынешних суровых дней. — Знаешь, — продолжила она с улыбкой, — однажды я решила приручить ворону. Она залетала сюда каждый день и громко каркала, словно сторожила меня. Я приносила ей хлеб и называла ее Грозой. Ворона, которая должна была быть грозой, но на самом деле просто красивая шалунишка.       Рихтер не удержался и усмехнулся, представляя маленькую Диану. — И что с ней стало? — спросил он. — Гроза исчезла через пару недель, — ответила Диана с легкой грустью в голосе. — но осталась эта история, которая всегда напоминает мне: даже самые дикие создания можно попытаться понять и полюбить.       Они остановились у маленького замерзшего пруда, и Рихтер тихо произнёс: — Спасибо, что рассказала мне это. Теперь я вижу тебя не только такой, какой ты есть сейчас, но и той, кем ты была раньше — свободной, настоящей.       Диана посмотрела на него и чуть наклонила голову, а морозный воздух тихо обнял их, словно хранил эту маленькую историю навсегда.       Ей хотелось возразить, что она и сейчас настоящая. Но Диана не могла так сказать. Диана остановилась, вздохнула и продолжила, глядя в белоснежные ветви деревьев: — Знаешь, когда я рассказывала маме про Грозу, эту мою глупую ворону, она была просто раздражена. Не понимала, зачем я трачу время на какую-то птицу, когда можно заниматься полезными делами. «Перестань заниматься ерундой, Диана», — сказала она тогда.       Рихтер нахмурился. — Твоя мать… — он сделал паузу, подбирая слова. — Мне кажется, она была, и есть, слишком жестока с тобой. Она не просто раздражена, она давит на тебя, не даёт тебе дышать.       Диана резко повернулась к нему, глаза загорелись, голос стал резче: — Не тебе судить мою мать! — выпалила она. — Ты сам ходячий кошмар, который привнес в мою жизнь смерть, страх и жестокость. Так что не учи других, тем более меня, что такое ее определение.       Рихтер вздохнул, глядя ей в глаза, понимая, что за её резкостью скрывалась боль, как всегда.       Она напоминала ему зверька, маленького волчонка, который старался напасть, дабы не дать увидеть свои раны. — Я не хочу тебя ранить. Просто иногда правда бывает горькой.       Диана отвернулась и крепче сжала пальцы в кулак, стараясь удержать бурю эмоций внутри. — Ты уже делал это, — тихо сказала она, — уже ранил меня.       Её слова звучали как приговор, и Рихтер почувствовал, как у него в горле защемило. Эта тема всегда вызывала у него раздражение, когда она обвиняла его, когда её взгляд пронзал насквозь, заставляя чувствовать себя виноватым. Но он промолчал, не стал спорить и доказывать, что не всё так однозначно. Он не был виноватым.       Вместо этого он сделал шаг вперёд и спокойно заговорил, будто рассказывал о чем-то далёком, но важном: — Помнишь тот день? Когда ты пыталась… — он с трудом подбирал слова. — покончить с собой? Я знаю, что Клаус тогда возил тебя в библиотеку, к маме. Ты вышла от неё в слезах.       Диана не ответила. Её глаза затуманились, а губы сжались. — Думаю, — продолжал Рихтер, — ты рассказала своей матери о том, что случилось между нами… о том, что я сделал, когда узнал о твоей связи с партизанами. И, наверное, она не была такой милой и понимающей, как тебе хотелось бы.       Молчание Дианы было тяжёлым, и Рихтер понял, он попал в самое больное место. Она опустила глаза, не в силах вымолвить ни слова.       Рихтер смотрел на неё долго, молча. Холодный ветер играл с подолом её пальто, но Диана не двигалась, будто застыв в ожидании. Он ощущал ее эмоциональную уязвимость, как особо восприимчива она была, словно ее разум был открытой, чистой книгой, в которой он мог писать с чистого листа. — Мать, — медленно произнёс он, — всегда должна быть рядом с дочерью. Неважно, насколько та запуталась, что она сделала или не сделала. Девочка должна чувствовать, что её мир не рушится полностью, что хотя бы один человек будет стоять за неё до конца. Он говорил спокойно, но в его голосе звучало что-то глубокое, почти личное. — Мать должна быть щитом, а не судом. Даже если вся деревня ополчится, она обязана быть на стороне своей дочери.       Диана хрипло усмехнулась, но это была не насмешка, а скорее, рефлекс, попытка защититься. — Прекрасная теория, штурмбаннфюрер. Может, напишете об этом книгу? Дочки-матери.       Диана отвернулась, будто хотела сбросить с плеч этот разговор, этот голос, это всё, но в уголках её глаз блеснула боль. Рихтер видел это. Она не плакала. Просто стояла с напряжённой спиной, с прикусом на губе, с тем отчаянным выражением лица, которое бывает у тех, кто с детства привык быть один.       Он не стал извиняться. Не стал говорить больше. Но впервые ему захотелось, не защитить её, нет, а вернуть ей то чувство, которого у неё, кажется, никогда не было: чувство, что кто-то рядом по-настоящему.       Рихтер долго молчал. Его взгляд скользнул по её лицу, застылому, надменному. В нём не было детской растерянности, присущей её возрасту, не было мягкости, лишь горькая самозащита. — Иногда мне кажется, ты стала такой… не из-за того, что твоего отца сослали. Не из-за страха. А из-за того, что осталась с ней.       Диана медленно повернула голову, но не перебивала. — Она… холодная, но равнодушная, нет. Она просто не даёт тепла, не умеет, любит тебя, наверное, по-своему, но выражает это только молчаливой защитой, как будто присутствие рядом и есть её проявление чувств. Без слов, без жестов. А ты… ты росла, как в кукольном домике, все на месте, всё цело… Только внутри пусто.              Он говорил без упрёка. Почти шёпотом. Как будто не ей, а себе. Диана не отреагировала сразу. Только сжала пальцы в перчатках, побелевшими от напряжения костяшками. — Ну разумеется, — прошептала она с ледяной усмешкой. — Очередная лекция. Теперь уже про моё детство. Вам ведь непременно надо объяснить меня себе, да? Разложить по полочкам. «Холодная, потому что мама такая».       Но голос её дрогнул. Чуть-чуть. Почти незаметно.       Рихтер ничего не ответил. Только смотрел. И знал: он задел струну, которую она прятала даже от себя. — Не думай, что я осуждаю её, — тихо сказал Рихтер, его голос был ровным, но в нём звучала твёрдость. — Я уважаю Алину. В этом есть сила. Она не сломалась, когда другие не выдержали бы, она сохранила достоинство, дом, тебя. Умна, выдержанна, из тех женщин, которые умеют выживать в любых обстоятельствах.       Он говорил искренне, и в его тоне не было ни восхищения, ни презрения — только констатация факта. Он действительно видел в Алине редкую сталь, ту, что редко принадлежит женщине, сталь, за которой пряталась не жестокость, а отказ от слабости. — Но ты, Диана… — он сделал шаг ближе, глядя в её глаза, — ты не такая. Как бы ты ни старалась быть похожей. Ты мягче. Живее. Уязвимее. И это не слабость. И как бы ты ни пыталась замуровать себя в лёд, он всё равно трескается. Потому что ты не рождена быть холодной.       Диана не отвечала. Её глаза затуманились, как будто он разжал ее пальцы на запертой двери, которую она годами держала закрытой. Слова ударили в самое сердце, и хоть она отчаянно старалась не показать этого. — Это неправда, — прошептала она. — Я умею быть такой, как она. Я больше она, чем тебе кажется. — Но ты не должна, — мягко возразил он. — Ты имеешь право быть собой. Даже если это страшно.       Диана закрыла глаза с силой. — Замолчи, — резко прошептала она, не глядя на него. — Просто… замолчи, Рихтер. Не порть этот момент. Это, возможно, единственная секунда за всё время, когда мне не хочется перегрызть тебе вены.       Он замер на мгновение, а потом хрипло рассмеялся. Тихо, коротко, но искренне. — Очаровательно, — усмехнулся он, глядя на неё с каким-то странным облегчением. — Мы прогрессируем. Раньше ты хотела меня убить просто за то, что я дышу рядом. — Не обольщайся, — буркнула Диана, но в её голосе больше не было яда, только усталость и… тонкая, почти неуловимая теплота.       Они стояли в зимнем саду, окружённые молчаливыми деревьями, как два врага, которые слишком устали воевать и на мгновение позволили себе быть просто людьми. Они молча пошли дальше, шаг за шагом углубляясь в заснеженный сад. Воздух был хрустально-чист, пахло морозом и хвойной корой. Снег мягко скрипел под ногами, ветви деревьев прогибались под тяжестью инея, словно кланялись им в тишине.       Ни один из них не нарушал молчания. Но в этой тишине не было прежней враждебности — скорее, усталое перемирие, зыбкое и хрупкое, как лёд на пруду. Диана шла чуть впереди, её чёрные волосы выбивались из-под шарфа, а шаги были лёгкими, будто она пыталась не разбудить что-то спящее в ней самой.       Рихтер наблюдал за ней не с холодом, не с контролем, а почти с осторожностью. Как за чем-то живым и тонким, что легко может исчезнуть, стоит только приблизиться слишком быстро.       Сад вокруг казался нереальным: белый, как молчание между ними, и безмолвный, как всё, что они не сказали.

***

      Комната в доме Ланских была натоплена, но воздух всё равно хранил ту особенную зимнюю прохладу, от которой кожа чуть стягивались, а щёки наливались цветом. За окном медленно падал снег пушистый, ленивый, как будто и он играл в какую-то игру.       Диана сидела за столом, завернувшись в шерстяной плед, тонкий шрам на запястье выглядывал из-под бинта. Клаус развалился напротив, перекинув одну ногу на другую и с картами в руках, словно был не охранником, а беззаботным студентом, зашедшим на огонёк к подруге. Его локоны были чуть растрёпаны, а глаза светились неукротимой искрой, как у мальчишки, только что выдумавшего очередную шалость.       Он победно раскинул карты, улыбаясь: — Wieder verloren, Fräulein Lanskaja. Опять проиграли, фройляйн Ланская.       Диана поджала губы, но уголки её рта предательски дрогнули. — Wenigstens spiele ich nicht wie ein betrunkener Soldat. Зато я не играю, как пьяный солдат.       Клаус изобразил смертельную обиду, прижимая руку к груди: — Ай, Самка Рихтера нанести свой удар. А я есть просто лишь одинокий и преданный слуга рейха, — он театрально потянулся, зевнул и откинулся на спинку стула, глядя на неё с ленивым весельем. — Вот посмотри: Рихтер злой штурмбаннфюрер, твоя милая сестра, Лиза, ангел в крови, день и ночь в госпитале. Ваша уважаемая мама, судя по всему, не уходить из библиотеки, храня последние остаток русской культура… А я?       Он картинно развёл руками. — Я охраняю самый опасный объект в Смоленске. Самку Рихтера.       Диана дернулась, то ли от раздражения, то ли от смеха. Медленно наклонилась вперёд, подперев подбородок рукой: — Ты звучишь, как человек, который явно завидует своему начальнику. Что, Клаус, и тебя тянет на психически нестабильных?       Клаус издал фыркающий смешок и покачал головой: — Боже! Мне хватило один раза, когда я попробовал поухаживать за дама с нож в рукаве. До сих пор порез на бедро. — Думаешь, у меня в пледе нож? — лениво спросила она, чуть приподняв бровь.       Он наклонился ближе, прищурился, почти шёпотом: — Я думаю, у тебя в плед граната, и ты просто ждёшь момента. — Не томи, Клаус, — протянула Диана, раздавая новые карты. — скажи уже следующую шутку про «самку», а потом я тебя вышвырну вон, несмотря на перевязанные руки. — О, прошу, — он вскинул руки в жесте капитуляции. — Только не ноги. У тебя, говорят, удар с носка поставлен. — Напомни-ка мне, зачем тебя вообще взяли в армию? — За обаятельность, конечно, — сказал он, похлопав ресницами. — А теперь, фройляйн, сдавай карты. В этот раз я дам Вам шанс… хотя бы почувствовать себя победитель.       Она смерила его уничтожающим взглядом: — Только потому что ты явно врёшь о своих комбинациях. — Только потому что ты не умеешь врать.       И она вновь чуть-чуть улыбнулась. Клаус был единственным, кто в этом доме разговаривал с ней так, как будто она всё ещё человек, а не жертва, с которой нужно быть слишком осторожным.       Диана лежала на старом кожаном кресле, раскладывая карты на коленях. Взгляд сосредоточенный, словно каждая карта была важнее войны за окном. — Кстати, — как бы невзначай сказала она, вытягивая ноги. — Как ты с ним познакомился? — Я с Рихтером познакомился на фронте, когда война только началась. Не в университете, как кто-то думает, а здесь, в грязи и холоде, — он тряхнул своей головой, поправляя эдаким образом свои непослушные локоны. — В университете Рихтер был везде. В СС вступил из первых, в партию, постоянно ходил так, будто пожаловал сам министр. А я со шнапсом, девушками и машинами. Мы бы никогда даже не посмотрели друг на друга.       Диана подняла на него глаза, заинтригованная. — Ну вот, вернемся к нашей дружбе. Было тогда нелегко. Я попал в передовую часть, не разбирался ни в приказах, ни в тактика. И вот однажды, когда нас окружили, я чуть не остался там навсегда. Рихтер вытащил меня из этого ада. Без него меня бы уже не было, — он слегка помолчал, и голос его стал тише: — С тех пор мы были не просто сослуживцами. Он стал для меня братом.       Диана смотрела на него с новым уважением. Эта история добавляла к холодному и строгому образу Рихтера оттенок человеческой теплоты, которую редко кто видел. И она уж тем более.       Клаус улыбнулся и достал из внутреннего кармана небольшую флягу. Она блестела на зимнем солнце, её серебристая поверхность была покрыта тонкой гравировкой, сложный узор из переплетённых ветвей и листьев, а в центре красовалась маленькая геральдическая лилия — знак старинного рода, к которому принадлежала семья Клауса. — Вот, — сказал он, поднимая флягу, — эта штука всегда со мной. Не просто банка, редкость, настоящая фамильная реликвия. Отец подарил её мне, когда я уходил на войну, сказал: «Пусть всегда напоминает тебе о доме и спокойствии», — он хмыкнул и продолжил: — В ту ночь, когда мы укрылись вдвоём в заброшенной амбаре, вокруг свистели пули, а у нас была только эта фляга с шнапсом. Я тогда пошутил, что нам хватает только её, чтобы согреться и сохранить ум. Он пил со мной и мы стать друзья.       Клаус, слегка улыбаясь, продолжил рассказ: — После той ночи Рихтер сделал настоящий прорыв. Он помог разгромить врага, сыграл ключевую роль в важной операция. За это получил повышение, стал штурмбаннфюрером. А я стал почти что его адъютантом. Для меня это была честь, — Клаус посмотрел на Диану и добавил с искренностью: — Рихтер для меня не просто командир, он брат. Он выручал меня не раз, и я всегда буду готов отплатить тем же.       В комнате на мгновение воцарилась тишина, наполненная весом слов и историей, которая связывала двух мужчин в жестоком мире войны.       Клаус расплылся в широкой ухмылке, лениво тасуя карты на столе. — Ладно, раз уж пошла такая разговор… Хочешь услышать, как я однажды втянул Рихтера в такую передрягу, что он потом сутки со мной не разговаривал?       Диана откинулась в кресле, скрестив руки на груди и едва заметно кивнула — ей, конечно же, хотелось. — Было это под Лодзем, в сороковом. Мы с ним тогда только начали служить вместе, я уже считал его почти роднёй, но, видишь ли, Теодор не умел веселиться. Совсем. Как будто у него в голове встроенный устав, и каждое чувство под печатью. Я и решил: пора это менять, — он наклонился ближе, заговорщицки понижая голос: — Там был местный трактирчик, подпольный, конечно, с польками, самогоном и игрой в кости. Я уговорил Рихтера пойти «просто посидеть, обсудить разведка». Он пришёл. И знаешь что? Сел в угол, заказал чай, чёртов чай, и уткнуться в карту места.       Диана фыркнула. — Я тем временем познакомился с одной девушка. И тут внезапно приходит её брат. Огромный, как шкаф. И, видимо, не в восторге от того, что я флиртую с его сестрёнкой с немецки форма. Он хватает меня за ворот, а я, естественно, кричал «Рихтер!» — Неужели пришёл на помощь? — с усмешкой спросила Диана. — Пришёл и встал между нами, и говорит этому деревенщина: «Если вы сейчас не отпустить мой друга, у вас появится вторая дырка для дышать». И, главное, не повысив голос, а тот… отпустил. Я был в восторге! А Рихтер, молчал всю дорогу до штаба. На следующий день только ворчать: «В следующий раз — сдохни, но не зови меня в эти балаганы».       Клаус с улыбкой опрокинул флягу вверх дном. — Но потом всё равно пошёл со мной ещё дважды. Так что, думаю, ему понравилось. Хотя, конечно, никогда не признается.       Диана резко убрала руку с колоды, её взгляд потемнел. До этого момента она только слушала, изредка усмехаясь, но сейчас будто что-то щёлкнуло. — Очаровательно, — холодно произнесла она, глядя на Клауса. — Польки, трактиры, пьяные потасовки. Кажется, в любой дыре ты и твой Рихтер находите себе… утешение.       В комнате на мгновение повисла тишина. Клаус поднял брови. Он тут же понял, о ком она. В голове мгновенно всплыла Мэри, женщина с ярко-красными губами, взглядом хищницы и смехом, как у актрисы из дешевых мелодрам. Он прикусил губу, сдерживая смешок. — Ты про Мэри? — пробормотал он, словно нечаянно. — Ну, что ж… У неё действительно особый подход к офицерам.       Он посмотрел на Диану, но та уже отвернулась, глядя в окно. Под её острыми словами чувствовалось нечто большее, чем просто раздражение.       Клаус не был уверен, что. Но он понял одно: эта девушка, несмотря на колючесть и язвительность, всё же ждала от Рихтера чего-то… большего. Чего-то другого. Не любви, нет, не кольца на пальце, но чего-то человеческого.       Диана нахмурилась, резко повернувшись к Клаусу. — Мэри? — её голос прозвучал резко, будто она услышала что-то оскорбительное.       Клаус приподнял бровь, всё ещё с тенью усмешки на губах. — Марина. Но теперь она предпочитает «Мэри». Так… изысканнее, что ли. У неё даже французский акцент появился, — хмыкнул он, — иногда.       Диана фыркнула с отвращением, как будто в нос ударил запах гнили. — Воронцова? — проговорила она медленно, почти прошипев. — Так я и знала. Из тех, кто красился в пятом классе и рисовал мушку над губой. Вечно крутилась возле мальчиков, фальшиво смеялась и смотрела свысока на всех. Даже учителям хамить умудрялась, «с шармом», как она говорила.       Клаус смотрел на неё, слегка удивлённый переменой в тоне. — Но неудивительно, — продолжила она, не скрывая яда, — И вот теперь… бордель, конечно. Её место. Она всегда туда шла. Передай Рихтеру, что у него отменный вкус.       Клаус широко улыбнулся, но не издевательским скорее весело, с интересом. Ему, похоже, всё происходящее доставляло немалое развлечение. — Думаю, он сам тебе об этом как-нибудь скажет. Если не испугается, — подмигнул он. — Хотя… судя по твоему взгляду, я бы на его месте задумался.       Диана ничего не ответила. Только отвернулась, будто больше не хотела дышать одним воздухом с воспоминаниями о Мэр… о Воронцовой.       Клаус, прищурившись, наблюдал за Дианой с тем же видом, с каким наблюдают за огнём: опасно, но интересно. Потом усмехнулся, облокотился на стол и лениво бросил: — Ну, если тебе так мерзка Мэри… может, ты сама будешь удовлетворять желание Рихтера? — последние слова он нарочито выделил, с самым невинным выражением лица. — Чтобы, так сказать, удержать его подальше от… связь с сомнительный женщина. — Очаровательно. А ты, значит, уже его адъютант по интимным вопросам? Или просто записываешь, кто, когда и сколько?       Клаус расхохотался, откинувшись на спинку стула. — Ну, хоть кто-то должен вести учёт. А то наш Теодор такой скрытный.       Диана резко встала, проводя рукой по юбке, будто стряхивая с себя этот разговор. — Отвратительно, — бросила она, но без ярости, скорее с тем усталым, презрительным тоном, как будто обсуждали плесень на стене.       Клаус всё ещё улыбался, но взглянул на неё внимательнее. Он не был дураком — видел, что её язвительность лишь тонкий слой над чем-то гораздо более острым.       Диана села обратно, чуть сильнее, чем нужно, бросив карты на стол. Щёлкнула тонкая стопка, и на мгновение повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием камина.       Клаус, всё ещё усмехаясь, перетасовал колоду, словно ничего не произошло. — Ладно, ладно, — сказал он, вытаскивая по карте, — не буду больше трогать твой чувствительный сторона. А то ещё возьмёшь и убить меня вилкой. — Слишком быстрая смерть, — отрезала Диана, не глядя на него. — Слишком лёгкая для таких, как ты.       Клаус фыркнул. — Таких, как я? О, теперь я в отдельной категории. Интересно, где я на уровень между Мэри и Рихтером?       Диана подняла глаза. — Ты — весёлый шут, Клаус. Ты даже не числишься в моем списке.       Клаус театрально приложил руку к груди. — Оскорбительно. Ты разбила моё сердце, фройляйн Ланская. — Если бы оно у тебя было, — усмехнулась она. — У меня есть всё, — подмигнул он. — Даже чувство вкуса. Поэтому, кстати, мне нравятся девушки вроде Лиза! Милый, открытый, легкий, как конфета.       Диана бросила в него карту. — Пас. — В этом раунде побеждает злой ведьма.       И вдруг, в этой полуигривой словесной дуэли, стало чуть теплее. Как будто в этом странном доме, среди войны и холода, кто-то всё ещё умел говорить не только о боли.       В дверь тихо постучали, и в комнату вошла Алина, неся тяжёлые сумки с рынка. Её шаги были уверенными, но холодными, как зимний ветер за окнами.       Клаус быстро встал и поспешил помочь, взяв одну из сумок в свои руки. — Позвольте, фрау Ланская, — сказал он с лёгкой улыбкой, глядя на Алину, но она едва кивнула в ответ, словно вовсе не заметила Диану, сидевшую за столом.       Диана сжала губы, почувствовав резкий укол равнодушия. Она посмотрела на мать — строгую, неприступную, как каменная статуя, которая будто и не замечала её присутствия.       Алина медленно поставила сумки на пол и направилась к кухне, не говоря ни слова.       Клаус остался у двери, слегка нахмурившись, словно и он почувствовал эту холодность. Он бросил на Диану короткий, почти сочувственный взгляд, но промолчал.       В комнате снова воцарилась тишина, только за окном мерцал зимний сад, припорошенный первым снегом. — Как прошёл твой день, Клаус? — донесся голос матери с кухни.       Он пожал плечами, устало усмехнувшись: — Лег спать поздно! Теперь мой котелок не варить       Алина чуть нахмурилась, в её взгляде мелькнула лёгкая забота, почти материнская. — Вот видишь, — сказала она с легким упрёком, — тебе нужно больше отдыхать. Без сна силы не будут держать тебя в форме.       Клаус покивал, принимая этот тихий упрёк, словно слушая не офицера, а кого-то, кто действительно заботится. — Я постараться, — ответил он с лёгкой улыбкой, — чтобы не разочаровать.       Алина улыбнулась в ответ, и на мгновение её строгость смягчилась, уступая место теплу. — Я приготовлю тебе тёплый бульон с курицей и домашним хлебом. Это поможет тебе взбодриться и восстановить силы.       Клаус склонил голову, улыбаясь в ответ: — Звучит как настоящий подарок. Спасибо, фрау Ланская. — Ты заслуживаешь заботы, Клаус.       Диане стало ужасно наблюдать эту мягкость Алины с Клаусом, ту теплоту, которую она так редко видела в её глазах по отношению к себе и Лизе. Мать всегда держала их на расстоянии, словно считая слишком взрослыми для ласки и поддержки, будто надежда и слабость не для них. А с Клаусом же, почти по-матерински, с нежностью и заботой, которые Диана ощущала как холодный ветер в своё сердце.        Это казалось ей насмешкой. И вот теперь, этот Клаус, который вроде бы только друг семьи, получал то, что им с сестрой казалось недостижимым: внимание, заботу, нежность. Диане казалось, что этот раскол между ними только глубже, и от этого в груди разливалась горечь — смесь обиды и тоски, которую она не могла ни прогнать, ни понять до конца. Как будто Клаус подходил для идеального мира матери, где Диана всегда была чужой.       Она молча поднялась из-за стола, не сказав ни слова. Она чувствовала, как тяжесть обиды сжимала грудь, мешая дышать. Не дожидаясь реакции, Диана быстро вышла из комнаты, её шаги глухо отдавались в пустом коридоре. За спиной осталась тихая беседа и тепло, которое казалось ей теперь чужим и недоступным. Она хотела уйти подальше — туда, где можно было спрятать боль и дать себе хоть немного свободы от этого невыносимого чувства одиночества.

***

      Поздним вечером, когда дом погрузился в полумрак, в комнату Дианы тихо вошёл Рихтер. Свет был приглушён, только тусклый отблеск уличных фонарей пробивался сквозь занавески, заливая комнату холодным синим светом. Диана лежала на кровати, обнажённая в чужой ей шелковой сорочке, которая нежно облегала её плечи. В руках у неё была книга — «Герой нашего времени», которую она читала и перечитывала, будто ища в этих страницах ответы на свои мысли и сомнения.       Рихтер аккуратно положил на её туалетный столик свои вещи: китель, перчатки, фуражку. Скинув китель, он тяжело вздохнул и сказал: — Ты закончила Манна? Тогда, пожалуй, пора достать что-то новое из литературы. Не могу позволить, чтобы ты заскучала.       Его голос звучал ровно, но в нем ощущалась тонкая забота, которую он обычно не показывал. Он подошёл ближе, внимательно посмотрел на Диану, которая не отрывала взгляд от книги, и на мгновение комната наполнилась молчаливым пониманием, растворённым в зимней темноте. — Ах да, конечно, великий Рихтер, мой личный литературный советник. Ну что ж, тогда давай уже, удиви меня.       Рихтер улыбнулся, едва заметно, и наклонился чуть ближе, опираясь на край кровати: — Тогда я подберу тебе что-то, что заставит задуматься — не просто развлечение, а пищу для души и ума.       Диана усмехнулась, не отводя взгляда от его глаз: — Пища для души, говоришь? Будь осторожен, чтобы она не оказалась ядовитой. — Иногда ядовитое — это то, что нам действительно нужно, чтобы почувствовать, что живём, а не просто существуем.       Диана кинула книгу на кровать и провела рукой по волосам: — Ладно, Рихтер, удиви меня. Но помни, я не из тех, кого легко покорить. — Тогда начнём с того, что ты ещё не прочлас — Рихтер, отложив разговор о книгах, тихо спросил: — Как прошёл твой день?       Диана на мгновение замерла, словно внутренне борясь с собой. В груди сжималась горечь — воспоминания о том, как он над ней издевался, как довёл до края, казались тяжелой цепью, которая не отпускала. Ей казалось, что она не должна говорить с ним, что между ними теперь пропасть, которую не перекинуть словами.       Но вместе с тем, в тишине его голоса, в этом простом вопросе звучала неожиданная мягкость, та самая, которую она давно искала и боялась признать, что хочет услышать.       Она почувствовала, как стены вокруг неё медленно дают трещину, и где-то глубоко внутри вспыхнуло противоречивое чувство — нежность и обида, боль и тоска, ненависть и слабая надежда на что-то большее.       Ответить ему, значит признать, что в ней всё ещё есть место для доверия, несмотря на всё. И она сделала это тихо, чуть прохрипев: — День был… длинным. А у тебя?       Её голос дрожал, но в нём уже слышалась тень уязвимости, которую она старалась скрыть от всех.       Рихтер посмотрел на Диану с неожиданной мягкостью. — Мой день был непростым, но мысль о том, что ты здесь, заставляет его казаться легче, он сделал паузу, словно подбирая слова: — Я знаю, что многое натворил, и, может, никогда не смогу искупить то, что сделал с тобой. Но… я хочу попытаться.       Диана полулежала на кровати, лунный свет мягко освещал её лицо, придавая ему одновременно хрупкость и решимость. Голос её был тихим, но каждое слово пронзало воздух: — Когда в последний раз ты пытался исправиться… ты надругался надо мной.       Рихтер посмотрел на неё с напряжённой смесью оскорбления и решимости. Его голос был ровным, почти спокойным, но в каждом слове чувствовалась глубокая внутренняя борьба: — Ты должна понять, Диана, — начал он, — я был и есть офицер, штурмбаннфюрер, и долг требовал от меня поступать строго. Узнав о твоих связях с партизанами, о том, что кто-то из них влюблён в тебя, я оказался перед выбором. Как мужчина, как офицер, — сделал паузу, будто подбирая слова, которые могли бы хоть немного смягчить ситуацию: — Моё решение было жестоким, но в тех условиях, попыткой защитить тебя от худшего. Я не ищу оправданий, но в моей позиции мне приходилось действовать именно так.       В комнате царила тихая напряжённость, только лунный свет касался их лиц, словно свидетельствуя о сложной и болезненной правде, которая между ними висела, едва произнесённая, но тяжёлая как камень.       Диана тяжело вздохнула, сжав пальцы в кулак, и взгляд её стал суровым, почти безжалостным: — Когда я увидела Таню… повешенную, бездыханную, с разбитым лицом, я знала, что это ты допрашивал её. Тогда я решила идти к ним. Потому что боялась, что завтра это может случиться с кем-то ещё.       Рихтер внимательно слушал, в его глазах играла холодная искра, но голос оставался ровным, спокойным, почти убеждающим: — Диана, ты видишь всё через призму боли и страха, — начал он мягко, словно внушая. — но война — это не просто чёрное и белое. Это мир, где линии стираются, где каждый вынужден делать тяжёлый выбор ради выживания.       Немец приблизился, голос стал ещё ниже, проникающим: — Думаешь, я не знаю, что такое страдание? Думаешь, мне легко было принимать такие решения? Но в этом хаосе, в этом аду, наша задача, сохранять порядок, предотвращать хаос ещё хуже. И да, методы жестоки, но они — часть игры, которую диктует война.       Его слова звучали как холодный рассудок, словно он ловко вплетал в их разговор паутину, заставляя Диану сомневаться: неужели всё так однозначно? Неужели можно было поступить иначе? — Мы — люди обстоятельств, Диана, — прошептал он, — и каждый выбирает свою сторону, чтобы выжить. Ты пошла к партизанам, я остался в системе. Это не просто борьба добра и зла. Это борьба за жизнь в мире, где нет места слабости.       В этот момент Диана почувствовала, как его слова медленно, как тихий яд, затрагивали её сознание, и на мгновение сомнения мелькнули в её душе.       Рихтер смотрел на Диану холодными глазами, голос его был тихим: — Теперь у тебя нет выбора, — произнёс он ровно, почти шёпотом. — Ты больше не с ними. Ты отрезана от их мира. И нет смысла пытаться вернуться. Я найду их всех. И сделаю с ними то же самое. Чтобы другим было ясно, как не надо поступать.       Слова висели в воздухе, будто тяжёлые камни, опускаясь на грудь Дианы. Её сердце бешено колотилось, в голове — холодный страх, проникающий до костей. Она чувствовала, как в горле пересохло, руки непроизвольно сжались в кулаки. — Не надо… — с трудом выдавила она, голос дрожал и звучал почти умоляюще. — Пожалуйста, не делай этого.       Её глаза наполнились тревогой и отчаянием. Она боялась за них всех — за своих друзей, за тех, кто ещё оставался на свободе. В её душе вздымалась паника, но в словах проскальзывала хрупкая надежда — надежда, что в нём ещё есть хоть капля пощады.       В этот момент тишина казалась бесконечной, словно время остановилось, и лишь тяжесть надвигающейся опасности осталась ощутимой и неумолимой.       Рихтер взглянул на Диану с холодной решимостью, его голос был мягок, но в каждом слове звучала неотвратимость: — Это мой долг, — сказал он тихо, почти как будто оправдываясь, — они сделали свой выбор, когда взяли в руки оружие против нас. И если я не сделаю этого, если не уничтожу их теперь, то поставлю под угрозу не только себя, но и всех, кто стоит на нашей стороне.       Он говорил спокойно, словно излагал простую истину, заставляя её задуматься, не смущаясь при этом собственной жёсткости. Его слова тянулись тяжёлой тенью, манипулируя её страхом и чувством ответственности. Он будто намекал: сопротивление — это обречённый путь, а послушание — единственная гарантия выживания.       Диана ловила каждое слово, чувствуя, как внутри неё боролись ужас и смирение, бессилие и желание биться до конца. В его голосе звучала холодная логика, но в этом холоде пряталась не просто сила, а безжалостная власть, способная сломить даже самый крепкий дух.       Рихтер заметил, как напряжение сковывало Диану, как в её глазах мелькала тревога, и осторожно положил руки ей на плечи. Его пальцы мягко скользнули по спине, обводя лопатки, словно стараясь согреть и унять тревогу, что скреблась у неё в душе. — Всё будет под контролем, — тихо прошептал он, голос неожиданно мягкий и успокаивающий. — Я сделаю так, чтобы никто из них не пострадал зря.       Но Диана не могла избавиться от чувства страха, её голос дрожал, когда она прошептала: — Ты не понимаешь… Они ведь… просто пытаются.       Она сжала руки в кулаки, словно пытаясь удержать дрожь, и в её глазах вспыхнуло отчаяние, от которого невозможно было отвести взгляд. Рихтер не отнимал рук, продолжал аккуратно водить по ее плечам, стараясь своим присутствием подарить хоть немного безопасности.       Диана с трудом сдерживала слёзы, голос её дрожал, когда она говорила о каждом из своих друзей и товарищей по партизанскому отряду: — Коля… всегда защищал Таню, — она замолкла, сглотнув комок в горле, и продолжила: — Саша… он предал нас. Я думала, что могу ему доверять, а он продал наших. Но он был совсем мальчишкой, — И наконец — почти шёпотом: — Андрей… он держится до последнего, но я боюсь за него. Он слишком добрый и справедливый для этого мира.       Рихтер молчал, сжимая губы так крепко, что в висках забилось кровью. Его глаза сжались до узких щелочек в них горел тихий, но неудержимый гнев. Когда Диана упомянула Андрея, что-то словно щёлкнуло внутри него — непроизвольная вспышка ярости и обиды.       Он не произнёс ни слова, но напряжение в его теле стало ощутимым. Чёрная тень недовольства на мгновение омрачила холодный блеск его взгляда. Его молчание было громче любых слов, как грозовое предчувствие, готовое взорваться.       Диана всхлипнула, тяжело вздыхая. — Всё, что я делаю – неправильно, — тихо сказала она, — что бы я ни сделала.       Рихтер посмотрел на неё с холодной серьёзностью, в голосе прозвучала сдержанная строгость: — Ты не должна плакать. Ты слишком много плакала в последнее время.       Диана кивнула, сдерживая слёзы, но в уголках губ появилась горькая улыбка: — Ну что ж, — тихо произнесла она, — я всё же ребёнок. Мне можно.       И в этом лёгком сарказме прозвучала вся её усталость и уязвимость.       Рихтер опустил взгляд, его голос стал мягче, почти без оттенка суровости: — Знаешь, Диана… Я никогда не видел в тебе ребёнка, — она подняла на него глаза, удивлённо, даже чуть настороженно. — Ты всегда была слишком умной для своего возраста, слишком наблюдательной, слишком сильной… Ты видишь больше, чем большинство взрослых, и понимаешь больше, чем стоит.       Диана чуть вздрогнула, словно услышала правду, которую боялась признать даже самой себе. — Я ведь до сих пор не знаю, сколько тебе лет, — протянула она лениво. — С таким лицом это может быть и двадцать пять, и сорок.       Рихтер приподнял бровь, чуть усмехнувшись: — Двадцать восемь. Я не такой древний, как ты, похоже, надеялась.       Диана хмыкнула, криво усмехнувшись, вытирая глаза сжатыми кулаками: — Двадцать восемь… Значит, старик. Почти тридцать. Целая эпоха. Надо бы с почтением к Вам обращаться, господин штурмбаннфюрер. Может, тапочки подносить? — Ты справляешься и без тапочек, — ответил он спокойно, но в уголках губ дрогнула усмешка. — Слишком хорошо справляешься. — Да уж, — пробормотала она, вновь отвернувшись к окну. — Это у меня от раннего взросления.       Диана подтянула колени к груди, обняла их тонкими руками и уткнулась подбородком в колени. В её голосе прозвучала насмешка — хрупкая, уставшая, с горечью, которая хранилась где-то глубоко, как недопитое горькое вино: — Только подумай… двадцать восемь. Штурмбаннфюрер СС. Умный, образованный, холодный. И вот ты — связался с шестнадцатилетней катастрофой. Какой провал для блестящей карьеры, правда?       Он не ответил сразу. Посмотрел на неё долго, молча. Лунный свет скользил по её плечам, по затылку, по иссиня-чёрным волосам, как по чернильной воде.       Наконец он проговорил тихо, почти хрипло, с той самой едва ощутимой нежностью, от которой у неё дрожали пальцы: — Катастрофы не случаются без причины.       Она не смотрела на него, но пальцы сжались крепче. И молчание, которое повисло между ними, было уже не холодным, а странно, болезненно живым.       Диана не подняла взгляда. Говорила спокойно, почти как чужой человек, ровно, чётко, будто делала разбор. В её голосе не было ни страха, ни гнева — только усталое знание, чуждое её юному лицу: — Ты… болен, Теодор. Не в переносном смысле. У тебя в голове болезнь. Ты не любишь. Ты изучаешь, только ломая, ты видишь, как устроено. А потом склеиваешь, чтобы чувствовать себя Богом. Ты называешь это заботой. Но это не забота. Это садизм, — она подняла на него взгляд. Ярко-голубой, страшно ясный. — Ты не причиняешь боль. Ты наслаждаешься тем, как она меняет человека. Тебе нравится наблюдать, как я гнию изнутри, а потом, быть спасителем. Ты выстроил у себя навязчивую идею в голове: что ты — палач и утешитель в одном лице. И убедил в нём всех. Даже, может быть, самого себя.       Она замолчала. Лунный свет лежал на её ключицах, как ледяная вода. — А я… я просто стала твоей новой теорией. Ещё одним проектом. Красивым. Плохим. И, надеюсь… не совсем сломленным.       Теодор сидел напротив неё, тень от его тела падала на кровать, лицо в полумраке. Говорил не громко, но голос был словно натянутый канат, тихий и жесткий: — Может быть, я и болен, Диана. Я не стану это отрицать. Но если бы я был здоровым, в твоем понимании, мягким, добрым, как твой партизан, ты бы не посмотрела на меня даже один раз, — Рихтер наклонился ближе, взгляд вспыхнул тихой злостью. — Ты бы прошла мимо. Смотришь же ты только на таких, как я. Не нужно притворяться, что ты другая. Тебе нравится моя болезнь, как ты ее назвала. Ты её боишься, но она же тебя и тянет.       Пальцы скользнули по её запястью, сдавили чуть крепче, чем нужно. — Если бы ты действительно хотела света, ты бы отдала себя ему. Но я стал первым. Не он.       Он отпустил руку. Его голос понизился, стал почти ласковым, но под этой мягкостью теплилось пламя: — Может быть, я чудовище, Диана. Но ты не та, кто отверг его, а лишь тешила его во мне.        Тонкая сорочка прилипала к спине, холод ночи проникал сквозь стекло, но ей было жарко. Не от погоды — от правды.       Он не соврал.       Ни в одном слове.       И от этого хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Стать кем-то другим, тем человеком, который бы действительно выбрал «здорового». Добрую жизнь. Теплого мальчика. Любовь.       Но она почему то с ним сейчас.       Не в первый раз. Не случайно. Не потому, что вынудили.       Диана прикрыла глаза. Её пальцы чуть дрожали. Он ведь знал это всё. Знал даже то, что она сама не хотела признавать. — Ты чудовище, — прошептала она, почти беззвучно. — И я не лучше.       Губы дрогнули в подобии горькой улыбки. Она отвернулась, чтобы не видеть, как он это услышал. — Однажды, — произнёс он негромко, почти с равнодушием, — ты даже соскучишься по мне.       Она чуть повернула голову — Это звучит так, будто ты меня оставишь, — её голос был тихий, глухой, без обвинения.       Рихтер медлил. Он не сразу ответил. — Я не знаю, — сказал он наконец. Честно. Просто. Без защиты. — Я не знаю, принцесса. Всё зависит не только от меня.       Он смотрел прямо в её лицо. Как будто запоминал. Как будто прощался. И как будто совсем не хотел уходить. — А если бы зависело? — тихо спросила она, почти шепотом. Губы чуть дрогнули, и взгляд стал каким-то слишком открытым, слишком настоящим       Он посмотрел на неё с тенью улыбки. Слишком усталой, чтобы быть по-настоящему ироничной. Слишком искренней, чтобы быть просто игрой. — Тогда бы я тебя украл, — сказал он. — Как в чёртовом средневековье. Посадил бы в милый домик на краю света. Запер. И сделал бы тебя матерью тысячи моих детей.       Диана резко закрыла лицо ладонями и тихо выдохнула, будто от жара. — Господи, замолчи… — пролепетала она смущённо, глядя в сторону. Уши заливались румянцем.       Он тихо рассмеялся. — Вот этого ты и ждала как ответа, да? — проговорил он с ленивой усмешкой, — Признания в отвратительной, немодной, феодальной любви.       Она ничего не ответила, только плотнее натянула на себя простыню. — Матерью тысячи детей? Нет, — сказала она тихо, — я бы всё равно никогда не стала. Не хочу детей, не создана для этого… не для меня это. Так что тебе придется украсть другую.       Рихтер улыбнулся, немного снисходительно: — Ты слишком молода, чтобы знать это наверняка. Время расставит всё на свои места.       Диана подняла на него острый взгляд, чуть приподняв бровь: — А ты, старик, уже знаешь, готов ли быть отцом?       Он чуть задумался, потом спокойно ответил: — Я не уверен в многом, Диана. Но в одном, когда придёт время, я приму это. Как и всё, что судьба подбросит мне на пути.       Ланская усмехнулась, играя взглядом в полумраке комнаты, и насмешливо сказала: — О, уверен, ты был бы просто образцовым отцом. С твоей любовью к контролю и холодом, от которого мурашки по коже… Думаю, дети у тебя выросли бы идеальными маленькими солдатами, послушными и без всяких чувств, — Диана взглянула на Рихтера с лёгкой тенью сожаления в глазах и тихо сказала: — Знаешь, я жалею ту женщину, что однажды станет твоей женой. Ей придётся жить с тобой в состояние вечной войны. Но тебе бы стоило жениться на Мэри. Кажется, вы идеально подходите друг другу.       Рихтер нахмурился, глаза расширились от удивления: — Откуда ты это знаешь?       Она пожала плечами, не отводя взгляда: — Свои источники, — сказала она с загадочной улыбкой, будто знала больше, чем стоит говорить.       Рихтер ухмыльнулся, слегка качая головой: — Ах, эти твои «источники». Наверное, у тебя есть целая сеть шпионов в моём кабинете и в «домике» Мэри, — его голос был игривым, но в глазах мелькнул лёгкий холод. — Ну, я не зря тебя так хорошо знаю, штурмбаннфюрер. Ты думал, что я не замечаю, как ты туда зачастил? — её голос был полон едкой насмешки, но в нём сквозила и усталость, и боль. — Может, я и правда иногда ищу там утешения. Но это совсем не то, что у меня с тобой, Диана, — Рихтер посмотрел на нее с усмешкой. — Тебе стоит быть гордой, что я не использую тебя, как удовлетворение своих потребностей.       Она взглянула на него с холодной искрой в глазах, ответила едва слышно: — Вот только не надо говорить, что я для тебя какое-то исключение. — Тебе нужно спать, Диана. Иначе завтра снова проспишь завтрак. — Школы у меня нет, так что некуда вставать.       Он приподнял бровь и спокойно сказал: — Вот это и нужно исправить. Тебя нужно чем-то занять, иначе совсем распустишься.       Диана посмотрела на него с едва заметной искрой в глазах — вызовом.       В ту ночь комната была окутана мягкой темнотой, лишь слабый лунный свет пробивался сквозь занавески, играя холодными бликами на деревянном полу. Диана легла на кровать, ее шелковая сорочка тихо шелестела, когда она укрывалась тонким одеялом. Сердце еще билось быстро, мысли путались, но усталость медленно брала свое.       Он молчал, наблюдая за ней — за ее напряженной грудью, за слабо дрожащими пальцами, за тем, как она постепенно успокаивается. Потом тихо поднялся, потушил свет и медленно опустился рядом.       Диана не отводила взгляда, но чувствовала, как его тепло распространяется рядом. Он осторожно протянул руку, провел по ее волосам, словно ища близости в этом жесте, и лег рядом, не нарушая тишины.

***

      День выдался ясным, морозным. Солнце, редкий гость этих месяцев, рассыпало блики на искрящемся снегу, скрипящем под ногами. Лес был неподвижный, хрустальный, будто вырезанный из стекла. Воздух пах елью, морозом и чем-то добрым, забытым.       Клаус шагал впереди с топором за спиной, как сказочный дровосек, оборачиваясь каждые пару минут, чтобы убедиться, что обе девушки идут рядом. — Клаус, только найди нам не чудище с тремя верхушками, а нормальную ёлку, а? — смеётся Лиза, натягивая шарф на уши. Щёки у неё были розовые. — Моя милая Лиза, за вами будет лучшая ёлка Восточного фронта. Лично отобранная. — хвастливо говорит он, поправляя ремень. — Ты обещал то же самое, когда варил суп. Мы до сих пор вспоминаем тот ужас. — язвила Диана, идя чуть позади. — О, Ди, это было произведение кухни военного времени! Просто вы не оценили. — фальшиво обижается Клаус.       Лиза рассмеялась, прикрывая лицо. — Он туда капусту с яйцом смешал. И колбасу. И чеснок. — А главное — любовь. — с нарочито драматичным вздохом говорил он, притворно касаясь сердца.       Они шли по протоптанной тропе, потом сворачивают вглубь, туда, где деревья становились гуще, стройнее, белее. Разговоры не утихали: — Вот раньше, в детстве, — говорит Лиза, — мы с дедом тоже так ходили. Он рубил, а мы с Ди тащили. Потом в доме пахло хвоей недели две. — Да, и вечно у нас ёлка стояла кривая. — вставила Диана. — Но зато живая! — У нас не было ёлок, — произнес Клаус, но на его лице не было печали, скорее безразличность. — отец считал это глупостью. Только свечи и молитвы.       Старшая Ланская догнала его, повисая на его локте. Ее глаза светились озорством. — А ты? Считаешь это глупостью? — Нет, — качнул он головой. — в этот раз нет. Сегодня хочу пахнущую ёлку, водка и три женщины, спорящие, как её наряжать.       Клаус установился у елки стройной, высотой метра в два, ровной, пышной, в снежной мантии. — Вот эта подойдёт? — Да. Она, — тихо сказала Диана. — Ну, господа и дамы, держитесь. Сейчас будет шоу.       Клаус взял топор и с размахом начал рубить. Лиза хлопала в варежки, Диана улыбнулась краем губ. Их смех разносился по лесу, пока снег сыпался с ветвей, как мелкая мишура.       Немец встал крепко, как настоящий дровосек, расставив ноги по сугробу, и с размаху занёс топор. Металл ударил в ствол глухим, гулким звуком, будто лес отозвался эхом боли. С неба сыпался лёгкий, пушистый снег, кружась в морозном воздухе. От каждого удара иголки ёлки дрожали, обсыпаемые кристаллическими хлопьями.       Диана стояла чуть поодаль, вглядываясь в просвет между деревьями, когда вдруг что-то… щёлкнуло в её восприятии. Еле уловимый звук. Тонкий, высокий. Протяжный. Почти невесомый.       Будто кто-то скулит.       Она резко подняла голову, прищурилась, вслушалась. — Вы это слышали?.. — прошептала она. — Что? — Лиза обернулась.       Клаус, занятый рубкой, ничего не слышал. Топор снова вонзился в ствол с резким треском.       Но Диана уже сделала шаг вперёд, медленно, как в забытьи, словно звук тянул её за руку. Сквозь деревья, туда, где между соснами сгустилась синева и стояла тишина, какая бывает перед выстрелом. — Диш, постой, не ходи туда, — Лиза ухватила её за рукав. — Что ты услышала? — Кто-то там… будто… скулит. Как собака. Или ребёнок.       Она попыталась вырваться, но Лиза удержала. — Это может быть ловушка, Диша! Не смей! Ты помнишь, как ты рассказывала… про лес, про немцев. Там может быть… кого угодно.       Диана на секунду замерла. В её груди билось что-то странное, тревожное, но неотвратимо притягательное. — Я просто посмотрю. Недалеко. Если что, крикну.       Голос у неё был уверенный, но в нём чувствовалась какая-то странная, бесстрашная хрупкость. Словно что бы она ни нашла там, это будет лучше, чем ничего.       Лиза хотела удержать её ещё, но Диана уже осторожно ступила вглубь леса, оставляя за собой тонкий след от валенок. Снег падал на её платок, на ресницы, на плечи, а впереди, среди елей, раздавался уже чётче тот жалобный, душераздирающий звук.       Словно кто-то, совсем один, звал на помощь.       Диана шла медленно, будто сквозь ватную тишину. Снег под ногами похрустывал, словно стараясь нарушить настороженное молчание леса, но даже он казался тихим в этой почти потусторонней тишине.       Скулёж становился ближе. Он был прерывистым, жалобным, как умирающая нота на смычке.       Она обогнула молодую ёлочку, чьи иглы были усыпаны инеем, и вдруг, за пеньком, под нависшими ветками ели заметила тёмное пятно на фоне снега. Оно дрогнуло, подняло голову, и оттуда на неё посмотрели два испуганных, туманных глаза.       Щенок.       Он был грязный, полузанесённый снегом, но по форме мордочки, стоячим ушам и пушистому хвосту сразу угадывалась лайка — западносибирская, редкая, не городская, лесная. Вероятно, когда-то он жил в избе с охотником… или с партизанами. И теперь остался один.       Он попытался встать, но лапа предательски подогнулась. Щенок снова тихо заскулил, растянулся в сугробе, будто прося прощения за свою слабость.       Диана присела рядом, сердце стучало, будто от холода и нежности одновременно. Осторожно протянула руку. — Ты чего же ты, крошка… совсем один? — прошептала она.       Щенок сначала отпрянул, но затем ткнулся носом в её варежку. Был он худ, до костей, но всё равно красив, черный. Диана погладила его по загривку, и внутри неё что-то защемило. Такой беспомощный, и всё же живой, тянущийся к ней.       Как и она, остался в этом лесу по случайности войны. — Пойдём… я тебя не оставлю.       Диана вынырнула из-за деревьев, прижимая к груди дрожащий комок шерсти. Её щеки горели от мороза и волнения, снег облепил подол пальто. Щенок, прячась в её пальто, испуганно прижимался к ней, словно понимал что-то.       Лиза, едва завидев её, ахнула и в панике зашагала навстречу: — Диана! Где ты была? Я же сказала не отходить! — а потом, заметив щенка, замерла. — Это… это что?!       Диана виновато улыбнулась, тяжело дыша: — Он там один был… пищал. Я не могла просто уйти. — Ты с ума сошла! Он же… грязный, он блохастый! А если у него бешенство?       Лизино лицо скривилось в брезгливости, она сделала шаг назад.       Клаус, в этот момент как раз отпустивший топор от ствола уже поверженной ёлки, повернулся к ним и при виде щенка расплылся в широкой ухмылке: — Ну, всё. Теперь у нас есть новый командир отряд. Господин Хвост. Или Лейтенант Лапа. Я даже уступить ему кровать, если будет рычать. — Смейся-смейся, а кормить ты его будешь! — буркнула Лиза, всё ещё качая головой. — Конечно. Что ест ваше превосходительство? Только тушёнку класса люкс? Или пойдёт армейский паёк с намёком на мясо? — Ты его оставишь? — тихо спросила Лиза. — Да. Он один.       Клаус шумно вздохнул, вытирая лоб рукавом: — Ну что ж, теперь у нас есть ёлка… и волк. Отличное начало Нового года.       Лиза всплеснула руками, возмущённо округлив глаза: — Мама ни за что не позволит! Щенок в доме?! Да ты с ума сошла, Диана.       Диана прищурилась и хмыкнула с тихой усмешкой, всё так же держа тёплое, трепещущее существо у себя на руках: — А с каких это пор мама что-то решает? — сухо бросила она, — Если она позволяет немцам жить у нас дома, то уж пес не самое страшное.       Клаус фыркнул со смехом, выпрямляясь рядом с ними, топор закинул на плечо: — Вот именно. Главное, чтобы этот комок шерсти понравился Рихтеру. А то вдруг приревнует… — он наклонился к щенку, театрально понизив голос: — Осторожно, приятель. Ты занял чужую территорию. Он не любит делить своя самка.       Диана резко повернула голову к нему, возмущённо прищурившись: — Самка?.. Ты сейчас серьезно?       Клаус поднял руки, делая вид, что сдаётся: — Простите-простите, госпожа волчица. Просто подумал, как бы Рихтер не обидеться.       Лиза качала головой, прикрывая рот варежкой, чтобы не рассмеяться: — Клаус, давай уже скорее! Я сейчас превращусь в ледышку!       Клаус, опершись на топор, лениво повернулся к ней через плечо, усмехаясь: — Так, может, мне тебе шубку подарить, фройляйн? Из соболя, с бархатной подкладкой. Или ты предпочитаешь песца?       Он произнёс это с игривым прищуром, нарочито светски, будто они стояли не в смоленском лесу посреди войны, а на балу.       Лиза фыркнула, сцепив варежки перед грудью: — Ты шути, шути, барин. А я тебе потом в ухо надышу, как войдём, чтоб ты простудился, — но в голосе её звучала улыбка, и щеки зарозовели не только от мороза. — Шубку мне можешь и потом, но ель — сейчас. Тащи, герр лесоруб, иначе я брошу тебя здесь с волками.       Клаус театрально закатил глаза и вздохнул, как герой трагедии: — Женщины… Ладно, ладно, работаю.       Они вместе ухватились за ствол. Лиза застонала, но терпела, вскинув подбородок. Ель была тяжёлая, набитая снегом, пахла свежестью и терпким лесом.       Диана шла сзади, стараясь не отставать. Щенок в её руках зарывался носом в её варежку, прижимался ближе, будто искал в ней спасение от ледяного мира. На его лапках ещё были комочки снега, а животик дрожал от волнения. — Ты явно выбрала себе лёгкий путь, — фыркнула Лиза через плечо. — Одна несёт дерево, другая щенка, а кто в этом лесу вообще умный? — Я, разумеется, — спокойно ответила Диана, прижав щенка крепче. — Я несу живое существо, а вы всего лишь ёлку.       Они медленно шли домой, несущие тяжесть и радость одновременно. Лиза, хромая чуть с каждым шагом, старалась не отпускать ствол ели, а Клаус помогал ей, придерживая с другой стороны. Диана, всё ещё прижимая щенка к себе, тихо шагала рядом, ощущая, как холод обжигает щёки, а внутри согревает маленькое живое существо.       Уже на пороге дома дома их встретила Алина, на плече у неё был подотенок, который она аккуратно поправляла, словно символ хозяйской заботы, несмотря на суровость зимы. Её взгляд, строгий и одновременно мягкий, мгновенно приковал внимание. — Ну что, вернулись с леса? — Да, — ответила Лиза, стараясь дышать ровно, — срубили ёлку. — Хорошо, что вы вместе пошли.       Все трое, с тяжестью на плечах, вошли в дом, и дверь за ними тихо захлопнулась. В теплом полумраке комнаты пахло смолой и хвойной свежестью. Елку поставили в углу, где уже стоял старый деревянный ящик с соломой, и осторожно зафиксировали её, чтобы не упала.       Алина увидела щенка, которого Диана осторожно прижимала к себе, и её лицо мгновенно сморщилось в раздражённой гримасе. — Ну вот, — сухо произнесла она, — как же ты всё умудряешься к себе такие проблемы притащить? Как будто у нас тут ещё не хватает хлопот. Что тебе этот щенок даст? Только лишнюю заботу и проблемы.       Она сделала шаг назад, как будто хотела отстраниться от этого живого существа, которое нарушало её порядок и планы.       Диана почувствовала, как внутри поднимается непокорное раздражение и горечь, но промолчала, крепче прижав щенка к себе. В этом маленьком комке тепла она находила нечто, что Алине было не понять — надежду и хоть каплю утешения в этом жестоком мире. — Ах, мама, ну конечно. Впрочем, может, тебе легче смотреть на меня как на вечную неудачницу, чем понять, что иногда именно такие «проблемы» для меня не обуза, а удовольствие.       Она чуть прижала щенка к себе, глядя Алине прямо в глаза, вызывающе и спокойно одновременно. — Хоть тебе и почти семнадцать, тебе бы стоило помнить, у меня ещё хватает сил и желания тебя выпороть, если понадобится.       Клаус присвистнул, улыбнулся и подмигнул: — Вот это я понимаю, материнский подход. Не каждый день увидишь такую дисциплину!       Диана быстро схватила с журнального столика валяющийся кусок мандариновой корки и метнула его в Клауса.       Клаус ловко увернулся, смеясь: — Ах, Диана, ты всегда так метка! В гостиной, как на фронте, ни одного шанса врагу!       Пока Клаус осторожно ставил срубленную ель в ведро с водой, чтобы она дольше не теряла свежесть, Алина и Лиза внимательно следили за процессом, не упуская ни одной детали. Алина, с подотёртым полотенцем на плече, поправляла ветки, чтобы они смотрелись ровнее, а Лиза подсказывала, где лучше придвинуть ствол, чтобы елка стояла крепко и не качалась.       Диана тем временем присела возле камина с щенком на руках. Ведро с тёплой водой и мягкое мыло стояли рядом, и она аккуратно, нежно намылила шерстку малыша. Щенок, испуганный и уставший, вздрагивал от каждой капли, но Диана говорила с ним тихо, ласково, словно успокаивая не только его, но и себя.       Она промокала шерсть мягкой тряпочкой, бережно избегая ушей и мордочки. Когда щенок наконец перестал ерзать и смотрел на неё большими тёмными глазами, Диана аккуратно поставила его на пол возле камина. Там, на мягком ковре у тёплого очага, малыш свернулся клубочком и начал тихо посапывать, впервые за долгое время чувствуя тепло и безопасность.       Диана улыбнулась, смотря на это маленькое живое чудо, и на мгновение ей стало легче — хоть здесь, в этом доме, среди холодных дней войны, оставалось что-то живое, настоящее и доброе.       Щенок лежал у камина, сначала настороженно оглядываясь по сторонам, его маленькое тело дрожало от холода и усталости. Но с каждым тёплым вздохом, исходящим от камина, его дыхание становилось ровнее и спокойнее. Он мягко подтягивал лапки под себя и, закрыв глаза, почти сразу погрузился в лёгкий сон.       Иногда он тихо поскуливал, словно прислушиваясь к новым звукам в доме — шороху дерева, приглушённому голосу Лизы, тихому движению Дианы. Его маленький носик активно шевелился, улавливая запахи тепла, мыла и человеческой близости. Когда Диана погладила его по голове, щенок чуть приподнял уши и слабо заморгал, выражая доверие.       Порой он поворачивался на бок, вытягивал передние лапки и мягко вздыхал, словно позволяя себе наконец расслабиться. Его маленькое сердечко билось в такт тихому уюту, и казалось, что именно здесь, в этом уголке, у щенка начинается новая жизнь — спокойная и безопасная.       Лиза и Диана сидели у камина, перебирая имена для щенка. — Как насчет Барсика? — предложила Лиза. — Нет, слишком просто, — ответила Диана, задумчиво прищурившись. — Надо что-то с характером, что-то необычное. — Шторм? — тихо произнесла Лиза, словно примеряя имя на пса. — Звучит круто, — согласилась Диана, — но может слишком пафосно для этого маленького шкодника.              Они обе засмеялись, когда в комнату вошёл Клаус, с усталым, но довольным лицом. Он бросил взгляд на щенка, потом на девушек, и с неожиданной серьёзностью сказал: — А давайте назовём его Теодором!       Диана поморщилась, отводя взгляд: — Мне еще с этим щенком жить, а с Рихтером — кто знает, как повернется судьба.       Лиза с озорной улыбкой наклонилась к щенку и ласково произнесла: — Теодор!       Щенок мгновенно заворчал и зарычал, словно обиженный и возмущённый таким именем. — Вот он, — усмехнулась Диана, — мой мальчик!       Клаус не удержался и расхохотался, глядя на щенка, который, казалось, искренне оскорбился именем «Теодор». — Ну что, «Теодор», ты уже штурмбаннфюрер среди собак? — подшучивал он, улыбаясь. — Будешь командовать всем двором, как настоящий офицер!       Диана покосилась на него с явным неодобрением и фыркнула: — Ты серьезно? Щенка «Теодором»? Лучше бы дал ему нормальное имя, а не это…       Клаус лишь усмехнулся и с хитринкой в голосе ответил: — А кто, если не «Теодор», сможет так круто командовать этой компанией?       Диана перекрестила руки на груди и бросила: — Если он будет вести себя как штурмбаннфюрер, я отнесу его назад.       Клаус рассмеялся в ответ и вновь погладил щенка, который, казалось, уже привык к своим новым «званиям».       Лиза, забравшись по скрипучей лестнице на верхний этаж, направилась в комнату за украшениями, маленькими блестящими игрушками для елки, которые хранились в старой шкатулке. Внизу, в гостиной, Клаус присел на корточки рядом с Теодором. Щенок, хоть и совсем маленький, оказался бойким и живым, он носился вокруг Клауса, стараясь лапами дотянуться до его лица, временами зарываясь носом в ладони, словно проверял, насколько человек готов к игре.       Клаус смеялся, тихо дразня щенка: — Ну что, капитан Теодор, готов к следующей операции? Кто там еще будет в нашей армии?       Щенок радостно гавкнул и, подпрыгнув, попытался поймать Клаусову руку, вызывая ещё больше смеха.       В этот самый момент дверь тихо отворилась, и в комнату вошёл Рихтер. Его шаги были мягкими, почти бесшумными, как будто он старался не нарушить домашний уют, что царил здесь, среди ёлки и смеха. Он остановился у порога, внимательно оглядел сияющую, чуть небрежную ель, стройную, но с парой неровных веток. — Клаус, елка хороша, но слишком уж… смотри, эта ветка упирается прямо в окно, — он указал рукой, — лучше бы чуть ниже срубить.       Клаус, не отводя взгляда от щенка, только усмехнулся в ответ, словно вызов принял, но молчал.       Рихтер сделал шаг вперёд, и его взгляд упал на Диану. Она сидела на кресле, щенок уютно устроился у неё на коленях, тихо поскуливая и виляя хвостом. В темноте комнаты мерцал лишь лунный свет, который играл на шелковистой сорочке Дианы и блестящих глазах щенка. — А это кто у нас тут? — спросил он тихо, присаживаясь рядом. Его голос прозвучал мягче, чем обычно, почти без резкости.       Диана сдержанно посмотрела на него, не пряча маленькое существо. — Новый гость, — ответила она с лёгкой усмешкой.       Рихтер наклонился ближе, его взгляд скользнул по щенку, а потом по лицу Дианы. — Еще один мужчина? — Я уже решил — пусть будет Теодор. Пусть носит имя, достойное настоящего штурмбаннфюрера, — гордо заявил Клаус, выпятив грудь. — Осторожно, Клаус, а то этот мерзкий комок шерсти может оказаться не достоин своего имени.       Она взглянула на Рихтера с едва заметной искоркой вызова в глазах, словно бросая ему молчалый вызов, но одновременно и оберегая маленькое существо, которое уже стало для неё чем-то особенным. — Нет, никакого Теодора. Его зовут Дымок. Просто Дымок. Потому что это его имя, а не какой-то ужасный германский звук. — Правильно. Глупому животному — глупое имя. Пусть так и будет, — высокомерно заявил Рихтер, пренебрежительно смотря на животное. — Вот именно, поэтому оставим тебе твое имя по статусу!       Лиза спустилась в этот момент по лестнице с огромной, едва поддающейся её рукам коробкой. Игрушки изнутри виднелись только краешком, и казалось, что каждый предмет в коробке — маленький кусочек прежней жизни, который пережил революцию и сохранился благодаря бережности её семьи.       Рихтер и Клаус стояли внизу, оба заинтересованно разглядывая коробку. Рихтер слегка наклонился, чтобы лучше разглядеть украшения на её поверхности, и тихо пробормотал: — Это удивительно. — Да уж, стекло, — наигранно удивленно сказал Клаус. — Клаус, хватит болтать, давай скорее вешать эти игрушки! Мы уже почти все приготовили, осталось лишь добавить волшебства, — сказала Лиза, скидывая ему в руки коробку.       Клаус, послушно взял коробку и начал аккуратно доставать из неё игрушки — резные деревянные солдатики, хрупкие фарфоровые куклы, блестящие стеклянные шарики с разноцветными узорами и старинные гирлянды из бумаги, трещавшие на свету.       Рихтер наблюдал за этой легкой, почти семейной сценой с насмешливой улыбкой. В этих простых действиях, среди старых игрушек и детского смеха, сквозил теплый свет, такой редкий в их непростое время.       Лиза, энергично размахивая одной из гирлянд, повернулась к Диане и с лёгкой долей командного тона сказала: — Диана, ты чего стоишь? Поможешь нам, а то я одну уже чуть не уронила.       Диана вздохнула, но улыбнулась в ответ и подошла, чтобы поддержать Лизу и Клауса, помогать украшать ёлку было даже приятно, несмотря на усталость.       Когда они втроём занялись делом, Лиза вдруг обернулась к Рихтеру, который стоял в сторонке, наблюдая: — А Вы? — Зачем мне это? Когда есть Клаус, который отлично справляется. Лучше я прослежу, чтобы ничего не упало.       Рихтер упал на диван, отодвигая щенка.       А Клаус, поднимая очередную гирлянду, неудачно зацепил ветку, и та с треском слетела вниз, почти сбив с ног Лизу. — Вот, Клаус, — язвительно улыбнулась Диана, — у тебя талант создавать хаос даже на празднике.       Рихтер, слегка прищурившись, добавил: — Да уж, у тебя, похоже, руки из нужного места, но голова временами забывает, что нужно делать аккуратно.       Лиза, скрестив руки на груди, подмигнула: — Клаус, может, тебе просто нужно меньше разговаривать и больше слушать? Или гирлянды твои враги?       Клаус, не теряя самообладания, улыбнулся в ответ и сказал с иронией: — Ну, ребята, если бы я всё делал идеально, то где бы был повод для вашей критики? А гирлянды — они просто проверяют, насколько вы внимательны!       Лиза засмеялась, слегка покраснев от своего сарказма, и махнула рукой: — Ладно, будем исправлять твоё «искусство», Клаус.       Они втроём оживлённо принялись за работу: Диана ловко развешивала хрупкие стеклянные игрушки на ветвях ели, аккуратно подбирая места, чтобы каждая заиграла на свету. Лиза следила за гирляндами, устраняя перекруты и запутанные участки, а Клаус, слегка покраснев, с сосредоточенным видом помогал им, стараясь не повторять прежних ошибок.       Рихтер удобно устроился на диване, скрестив ноги и сложив руки на груди. Его взгляд, холодный и внимательный, бегал по комнате, оценивая каждое движение. — Фройляйн Ланская, — спокойно, но с властным тоном произнёс он, — гирлянды лучше повесить чуть выше, чтобы свет ровнее падал. Не забывай, они должны создавать атмосферу, а не свисать тяжёлыми петлями. Диана, — продолжил он, переводя взгляд на младшую сестру. — игрушки на нижних ветках нужно разложить равномернее, там пусто. И не ставь их слишком близко, дерево должно дышать.       Клаус, слушая приказы, пытался не показывать раздражения, но Рихтер умело держал ситуацию под контролем, словно дирижёр, управляя оркестром. Его голос был тихим, но неоспоримым, заставляя слушать и подчиняться без вопросов.       Диана резко повернулась к Рихтеру, глаза искрились ироничным огнём: — О, великий командир, — насмешливо протянула она, — может, еще и план боя мне составишь, пока я тут игрушки на елке развешиваю? Или хочешь лично сам повесить каждую шариковую бомбу?       Рихтер улыбнулся, сдержанно, почти холодно, но с оттенком удовольствия: — Если бы я занимался каждой мелочью, то кто тогда следил бы за порядком? — сказал он, чуть наклонив голову. — Ты же знаешь, Диана, я предпочитаю отдавать приказы и наблюдать, а не суетиться с мишурой. Но если хочешь, могу проверить, насколько хорошо ты справишься без моего надзора. Только не плачь потом, что командир слишком строг.       Диана резко обернулась, подойдя к дивану, и с лёгкой усмешкой в голосе сказала: — Всё с меня хватит. — она ткнула пальцем в бок Рихтеру. — С дивана проваливай уже, и теперь моя очередь командовать здесь.       Рихтер поднял бровь, удивлённый и слегка развесёлый, но не двинулся с места. — О, — ответил он тихо. — ну, посмотрим, как лучше я справлюсь.       Рихтер ловко взял в руки гирлянду, плавно размахнул её и начал развешивать по карнизу. Его движения были точными, уверенными, казалось, что он привык всё делать с идеальной аккуратностью. Но тут же послышался голос Дианы, резкий и насмешливый: — Нет, не так! Гирлянда должна быть ровнее, иначе это будет выглядеть, как праздничный хаос, — сказала она, шагая к нему и поправляя неровно свисающий конец.       Он слегка нахмурился, встретив её взгляд, и ответил с легкой иронией: — Хаос? Может, тебе стоит стать декоратором, раз так хорошо разбираешься? — Я просто вижу, что это уродует весь эффект, — не сдавалась Диана. — Ты же не хочешь, чтобы у нас в гостиной выглядело, будто здесь шторм прошёл?       Рихтер усмехнулся, поправляя гирлянду с еще большим усилием, чтобы доказать свою правоту. — Может, тебе просто не нравится мой вкус? — А может, ты не хочешь признавать, что у меня глаз получше, чем у тебя, — язвительно ответила Диана, пересекаясь с ним взглядом.       Они стояли рядом, оба с непокорными взглядами, словно готовы были спорить до бесконечности, пока комната не наполнится рождественским светом — или их бесконечными упреками друг друга.       Рихтер аккуратно подвесил гирлянду, затем взял маленькие блестящие шары из коробки и начал равномерно расставлять их вдоль веток ели. Диана всё ещё стояла рядом, скрестив руки на груди, продолжая внимательно наблюдать и по-прежнему находить что-то, что хотелось подкорректировать. — Ты опять её перекосил, — заметила она, словно читая его мысли. — Видишь, здесь шар висит слишком близко к ветке, а там — наоборот, совсем пусто. Нельзя так.       Он слегка покачал головой, не отводя взгляда от дерева. — Зато выглядит живее, — спокойно ответил Рихтер. — Чуть больше свободы и ель не будет как музейный экспонат. — Свободы? — усмехнулась Диана. — Ты называешь это свободой? Мне кажется, ты просто ленишься всё выравнивать. — Может, — признал он. — Но немного хаоса рождает свою красоту.       Диана покачала головой, но больше не спорила, позволяя ему продолжать работу. А Рихтер, чувствуя, что победил хотя бы в этой маленькой схватке, закончил украшать елку, с гордостью отступив на шаг назад, чтобы полюбоваться результатом. — Стойте все, я вас сфоткаю! — раздался голос Лизы, которая уже стояла здесь с фотокамерой.       Рихтер хмыкнул и усмехнулся: — Ну что ж, посмотрим, кто тут выйдет лучше, ты или я.       Диана, скрестив руки и слегка прищурившись, бросила ей взгляд с улыбкой: — Если хочешь поймать меня в хорошем настроении, надо успеть быстро.       Клаус же уже принял боевую позу, словно готовясь к съемке в голливудском фильме, и с игривой усмешкой подмигнул: — Давайте сделаем это быстро, пока у меня не начали болеть ноги!       Все собрались вокруг ели, Лиза отрегулировала фокус, немного отступила назад и нажала на затвор. Щелчок камеры запечатлел их на фоне мерцающих огней и украшений — этот момент стал маленьким островком тепла и веселья среди суровых дней.       Лиза громко позвала маму: — Мама, иди скорее! Будем все вместе фотографироваться!       Алина вышла из кухни, поправляя подол своего платья и слегка ворча: — Не в том я виде, тут не накрашено, тут растрепано…       Клаус, услышав жалобы, улыбнулся и подошёл к ней: — Не переживайте так. Главное, мы вместе. Вот так, рядом со мной, — он аккуратно поставил её рядом с собой и приобнял за плечи.       Лиза радостно захлопала в ладоши. — Вот теперь точно будет отличный снимок!       Они выстроились в небольшой полукруг у празднично украшенной елки. Алина стояла чуть поодаль, чуть выше всех, её стройная фигура в простом, но аккуратном платье выглядела одновременно строго и нежно. Рядом с ней Клаус, с легкой улыбкой и уверенной осанкой, одна рука свободно лежала на спине Алины, другая слегка обняла Диану.       Диана стояла чуть впереди, скрестив руки на груди, но глаза её блестели от возбуждения и скрытой радости. Рядом с ней Рихтер, высокий, с чуть нахмуренным, но спокойным выражением лица, одна рука опиралась на край дивана, другая небрежно покоилась в кармане. Их взгляды пересекались, будто между ними говорилось больше, чем словами.       Все выглядели по-разному, но вместе они создавали ощущение семьи — странной, но настоящей, объединённой в этот вечер.       Лиза улыбнулась и, переложив камеру, обратилась к матери: — Мама, теперь ты сфоткай нас!       Алина вздохнула, покачала головой, но с легкой улыбкой взяла камеру и шагнула чуть в сторону. Лиза же уже не терялась — она легко встала рядом с Клаусом, чуть наклонилась к нему. Клаус обнял её за талию, его рука уверенно легла на тонкую талию сестры. Лиза, в ответ, не отводила взгляд, положив ладонь прямо на его грудь — жест простой, но полный нежности и доверия.       Их лица были близко, взгляд игривый, а в воздухе повисло легкое, теплое напряжение, как между двумя, кто давно знаком, но до сих пор находит друг в друге что-то новое.       Лиза, улыбаясь хитро, повернулась к Клаусу. — Всё, Клаус, на выход! — скомандовала она, и он, чуть улыбнувшись, встал и пошёл к двери, хлопнув её с игривым видом.       Перехватив фотоаппарат у Алины, Лиза энергично подошла к Диане и Рихтеру. — Ну, теперь вы двое в центре внимания! — заявила она, уже направляя объектив.       Диана сжалась, отвернувшись и пробормотала: — Не хочу… Не люблю фотографироваться.       Рихтер, тихо, но с твердостью в голосе, добавил: — И я тоже.       Но Лиза, не обращая внимания, настояла: — Серьёзно, ребята, это же не пытка. Сделаем пару снимков и хватит. Давайте хоть немного для истории.       Они обменялись взглядами и, словно сдались под её напором, с неохотой приняли позу, слегка напрягаясь, но всё же уступая Лизе.       Лиза подняла фотоаппарат к глазам, точно артист, выходящая на сцену. Щёлк — и первый кадр запечатлел их на фоне мерцающей елки. — Смотрите сюда! — ласково подзвала она, подталкивая Диану и Рихтера слегка ближе друг к другу.       Они стояли неловко, Рихтер с холодным, почти задумчивым взглядом, Диана с лёгкой гримасой на губах, будто внутренне спорила с самой собой, стоит ли позировать.       Щёлк, ещё один кадр — Лиза улыбалась, как будто ловила мгновения, которые через годы будут хранить тепло и жизнь даже в эти суровые времена. — Отлично! — одобрила она наконец, отводя фотоаппарат и глядя на сделанные снимки. — Вот так, теперь память будет с нами.       Лиза с хитрой улыбкой схватила фотоаппарат и протянула его Диане: — Ну, теперь твоя очередь, — сказала она, подмигивая. — Сними меня с Клаусом.       Диана покосилась на Лизу, как будто сомневалась, стоит ли ввязываться, но всё же взяла фотоаппарат. — Ладно, — пробормотала она, — посмотрим, что у меня выйдет.       Клаус, заметив возможность стать героем фотосессии, сразу расправил плечи, широко улыбнулся и подмигнул Лизе. — Готов к славе, — заявил он, принимая позу, словно звезда кино.       Лиза, смеясь, приобняла Клауса за талию и наклонилась к нему, смотря прямо в объектив. Диана прицелилась, нажала кнопку — щёлк. — Ещё! — потребовала Лиза, отстраняясь, — Снимай поближе, чтобы я выглядела богиней.       Диана, чуть прищурившись, стала ловить нужный ракурс, а Клаус то и дело менял позы, то держа Лизу за плечи, то притягивая к себе ближе. Смеялись, шутили, иногда Лиза забавлялась, прищуриваясь в камеру и выпячивая губы, а Клаус дурачился рядом, пытаясь её рассмешить. — Отличные кадры, — наконец признала Диана, отводя взгляд от экрана фотоаппарата. — У меня, кажется, получается. — Конечно! — Лиза сияла, довольная своей маленькой фотосессией. — Теперь у нас будет память на долгие годы.       Рихтер спокойно подошёл, мягко но твёрдо взял у Лизы фотоаппарат с пленкой. Его глаза сверкнули легкой усмешкой, словно он оценил важность момента, несмотря на всю серьёзность окружающей действительности. — Я отнесу это военному фотографу, — сказал он тихо, — пусть проявит и напечатает. Пусть эти кадры останутся.       Лиза посмотрела на него с благодарностью и легкой надеждой. Диана чуть приподняла бровь, удивлённая его вниманием к таким мелочам, но не стала возражать.       Рихтер осторожно убрал фотоаппарат в карман, словно храня в нём что-то большее, чем просто пленку. — Будет память.