Красивый. Плохой. Злой.

      На улице мороз хрустел под ногами, едва касаясь окон света лампочек, пока Новый год приближался. В тесной кухне царила суета: Лиза с Дианой, взволнованные и почти одновременно, метались между плитой и столом, стараясь успеть приготовить что-то праздничное. — Девочки, хватит болтать, — с лёгким раздражением напоминала Алина, поглядывая на часы. — Не забудьте, что в двенадцать уже салют, а мы даже не сели за стол.             Лиза глянула на мать с улыбкой и ответила с лёгкой иронией: — Мама, ты как всегда генерал кухонных войск.       Диана, не отрываясь от миски, усмехнулась и добавила: — Да, без твоих подгонок мы бы уже весь вечер стояли у плиты.       В комнате витал аромат горячей курицы и только что заваренного чая. За окнами небо постепенно покрывалось звёздами, предвещая ночь надежд и новых начал. И в этот момент тяжелый рык мотора прорезал зимнюю тишину, и на узкой улице из-за угла показалась тёмная машина; тяжёлый и немой символ их сурового времени. Рихтер и Клаус.              Лиза, услышав звук, мгновенно подскочила от стола и помчалась навстречу, будто вырвавшись из заточения. Она мчалась, улыбка разливалась по лицу, словно солнечный луч в пасмурный день. Её лёгкие шаги быстро приближались к машине, и она успела открыть дверь, чтобы помочь Клаусу выйти.       В это время Диана, не отвлекаясь от своего дела, аккуратно расставляла тарелки и ложки, выравнивая салфетки с тонкой педантичностью. Ее смущала мысль о том, чтобы встречать Рихтера, подобно собаке. В её движениях чувствовалась сосредоточенность и тонкое напряжение, ведь скоро начнётся вечер, и нужно было всё подготовить безукоризненно.       Окно кухни едва дрожало от холода, но в комнате было тепло от огня камина и от предвкушения. — Клаус, давай быстрее раздеваться, мороз не игрушка. И Герру Рихтеру тоже не помешало бы снять шинель, все же праздник, а не маршировка, — послышался из коридора строгий голос матери.       В уютной комнате, освещённой мягким светом лампы и мерцающими огоньками ёлки, за старым деревянным столом, который Клаус вчера с трудом помог спустить с пыльного чердака, наконец собрались все. Стол был прост и немного покосившийся, но покрытый белоснежной скатертью, он словно преображался, становился центром их маленького праздника.       Через стекло фужера, который она держала в руке, она увидела его, Рихтера, в парадной форме. Он стоял, как обычно, в своей ужасной манере, сложив руки в замок за спиной и смотря на нее свысока. Уже не так высокомерно, как раньше, а с мальчуганской насмешкой, которая в последнее время стала появляться все чаще на его лице, когда он смотрел на Диану. — Я начинаю верить в Бога.       Дианины брови метнулись вверх, пока взгляд не отрывался от стола. Она не хотела смотреть на него, встречаться с его покрытыми льдом глазами. — С чего бы? — резко спросила Ланская. — Ты потрясающе красивая.              Ее бледное лицо покрылось багровыми пятнами, а дыхание перехватило. Она не хотела, чтобы он говорил это когда либо, Диана сразу же пожалела о словах, сказанных им, ведь теперь они висели в воздухе между ними и она была вынуждена отреагировать… Если бы не мама, которая засеменила в столовую, разряжая обстановку.       Алина заняла почётное место по правую руку от Рихтеровского, строго выпрямив спину, хотя глаза её смягчал тёплый блеск. Рихтер уселся рядом, его взгляд скользил по аккуратно расставленным тарелкам и чашкам, почти невидимо улыбаясь. Тут появился и Клаус, небрежно откинув плащ, садясь на песто место ближе к окну, озорно бросая быстрые взгляды на Лизу, которая тянулась за ним.       Щенок, свернувшись калачиком у камина, тихо сопел, словно тоже ощущал необычную важность момента. В воздухе витали запахи свежей выпечки, травяного чая и хвои, все, что делало этот вечер особенным.       За этим старым деревянным столом, несмотря на скромность дома, раскинулось настоящее рождественское изобилие, редкое и недоступное в годы войны роскошество. Клаус и Рихтер, привезшие с военных складов собранные продукты, позволили устроить настоящий пир.       На столе стояли сразу несколько горячих блюд: на большой блюде томился нежный говяжий рулет, ароматный и пряный, рядом была жареная курица с хрустящей золотистой корочкой, а также густой горшок с ароматным борщом, в котором плавали мягкие кусочки свеклы и капусты. Рядом красовались несколько тарелок с холодными закусками, солёные огурцы, маринованные грибы, ломтики копчёной колбасы, брусочки сала с чесноком и свежий хлеб с хрустящей коркой.       Среди напитков стояли бутылки с темным вином и бурбоном, пара бокалов с глубоким янтарным содержимым, то, что в обычные дни казалось бы недосягаемой роскошью. Для сладкого были пирожные с кремом, орехами и ягодами, а также несколько тарелок с сушёными фруктами и мёдом.       Это был праздник, который, несмотря на все тревоги войны, позволял им ненадолго забыть о холоде и страхах, маленький островок настоящей жизни и изобилия в суровом мире уходящего 1941 года.       Клаус, с явным любопытством и лёгкой улыбкой, взял вилку и аккуратно попробовал первый русский салат, нежный оливье с кусочками колбасы, овощей и майонеза. Его глаза на мгновение расширились от неожиданного вкуса, казалось, этот простой на первый взгляд салат хранил в себе целую палитру ароматов и текстур, которых он раньше не встречал.       Затем Клаус взял кусочек селёдки, покрытый слоем свеклы, картофеля, моркови и майонеза, и медленно положил его в рот. Его брови немного нахмурились, вкус был неожиданно сложным, насыщенным и одновременно слегка странным для его привычного немецкого вкуса. Он замедлил жевание, словно пытаясь осознать все оттенки блюда.       Клаус, словно забыв обо всём на свете, налег на русские салаты с такой жадностью, будто видел их впервые в жизни. Он ложкой за ложкой набирал оливье и селёдку под шубой, не обращая внимания на разговоры вокруг, погружённый в свой гастрономический восторг. Его щеки заметно распухли, а на лице появилась лёгкая краснота от переедания и удовольствия.       Алина, наблюдая за этим излишним аппетитом, строго, но по-матерински, приподняла бровь и сказала: — Клаус, не забудь, что завтра утром тебе вставать. Не стоит так налегать, а то разнесёшься, как поросёнок.       Лиза не смогла удержаться от смеха и, подмигнув Клаусу, добавила: — Мама права, Клаус! Ты как будто собираешься весь январь на голодный паёк.       Клаус, с набитым ртом, только улыбнулся и слабо застонал: — Не могу остановиться, всё слишком вкусно…       Алина покачала головой, но в глазах её промелькнула нежность. К Клаусу она всегда относилась по особенному, все это время, как он жил с ними. Алина была внимательной, заботливой и нежной в своем понимание, когда дело касалось немецкого парня, и какой она никогда не была по отношению ни к одной из своих дочерей.       За столом у Дианы была почти пустая тарелка, только несколько ломтиков сыра и колбасы. Рихтер тихо заметил это и спокойно, но решительно взял ложку, чтобы добавить ей ещё немного. Она с лёгким сопротивлением отворачивалась, но его взгляд был твёрдым и спокойным, будто не требовал слов.       Он молча накладывал на её тарелку салаты, горячее, так, чтобы ей было достаточно, но без излишества. Диана не сказала ни слова, но в её глазах мелькнуло что-то вроде благодарности, хотя она и не привыкла открыто признавать такие моменты. — Если я так буду есть, то скоро растолстею… — Тогда мне придётся спать на полу, ведь кровать станет слишком мала для нас обоих.       Она недовольно ударила его своим кулачком по ноге под столом, сильно как могла, но на его лице не дрогнул ни один мускул. — Ну что ж, пора, господа, не стоит терять время. Новый год на пороге, — заметив движение стрелок на часах к полуночи, заявила Алина.       Рихтер, почувствовав этот призыв, медленно встал с дивана, поправив форму, и его холодный, но властный голос заполнил комнату: — Позвольте поднять этот бокал за то, чтобы новый год принес нам силы и надежду, чтобы мы сумели пережить трудности.       Все, не спеша, встали.       Рихтер поднял бокал, и в комнате повисла лёгкая тишина, но тут Клаус, не удержавшись, улыбнулся и весело прокомментировал: — Пусть в новом году у нас будет столько же еды, сколько сегодня!       Все улыбнулись, и Лиза, как всегда немного наивно и весело, добавила: — А я желаю, чтобы в нашем доме всегда было много радости, веселья… и щенок, чтобы вырос счастливым! — Пусть этот год принесёт нам крепость духа и силы выстоять перед любыми испытаниями, чтобы даже в самые тяжёлые дни мы не теряли надежды и веры друг в друга, — внесла свое слово Ланская старшая.       Диана, опуская взгляд, почти шёпотом произнесла: — Пусть мы научимся прощать — себя и других.       Все тихо кивнули, поднимая бокалы и в этот момент, несмотря на всю сложность времени, в комнате на миг засиял свет настоящей семьи.       После тостов настроение в комнате стало легче, теплее. Свет гирлянд мягко мерцал на стенах, отражаясь в глазах каждого из них. Клаус, усевшись поудобнее, начал рассказывать смешные истории из своей службы, вызывая у всех смех и оживление. Лиза с энтузиазмом подхватывала каждую шутку, а Диана, хоть и оставалась немного сдержанной, время от времени улыбалась и поглядывала на Рихтера.       Алина внимательно наблюдала за всеми, стараясь создать атмосферу уюта и покоя, которой так не хватало в эти годы. Она приносила блюда и наливала чай, заботливо поправляя скатерть и следя, чтобы никто не остался голодным.       Рихтер, хоть и обычно был сдержан, позволил себе пошутить с Клаусом, что вызвало искренние улыбки.       Диана время от времени играла с щенком Дымком, который то и дело бегал между ногами, вызывая умиление у всех.       Празднование продолжалось в простом, но по-домашнему тёплом кругу, где на миг забывались страхи войны и тяжелое время. А когда часы пробили полночь, и последние тосты были произнесены, Клаус встал, широко улыбаясь и громко объявил: — Я первый! Подарки идут!       Он быстро схватил несколько аккуратно завернутых свёртков и, будто маленький ребёнок, начал раздавать их с искренним азартом. Первым получил подарок Лиза, она с восторгом развернула коробку, из которой выглядывали красивые старинные серьги с мелкими камушками, явно чья-то семейная реликвия. Глаза её заблестели от радости, и она тут же примерила украшение, гордо поворачиваясь перед зеркалом. — Боже мой, какая красота!       Она бы накинулась на Клауса вовсе, если бы не присутствие матери, которая следующая получила подарок от немца. Она, немного сдержанно, разворачивала свой свёрток и обнаружила изящный шелковый платок с тонким узором, редкость в эти времена. Её лицо на мгновение смягчилось, и она тихо сказала: — Очень изящно… Спасибо, Клаус.       Затем подарок передали Диане. Она распаковала свёрток и достала тонкую книгу с кожаным переплётом, сборник стихов, явно ценная вещь. Она прижала книгу к груди, глаза наполнились теплом и благодарностью, хотя наружне она старалась не проявлять особых эмоций. Она не ожидала от глупого и поверхностного Клауса стоящего подарка…       Клаус смеялся, глядя на их реакции, довольный, что сумел принести хоть немного радости в этот непростой вечер.       Рихтер спокойно поднялся с кресла, поправил воротник, сказал: — Похоже, теперь моя очередь.       Он медленно подошёл к столу, беря свертки, которые приготовил семье. Первый, фиолетовый, он протянул Диане и его взгляд был серьёзен, но в нём проскальзывала редкая для него мягкость. Рихтер смотрел прямо в голубые глаза, когда передавал свой скромный подарок, невесомо касаясь ее руки.       Диана медленно раскрыла свёрток, её пальцы слегка дрожали от лёгкого волнения. Внутри лежало изящное колье, тонкая серебренная цепочка, на которой висел крупный драгоценный камень, который мерцал в свете свечей, словно улавливая и отражая каждый оттенок комнаты. Камень был глубокого сапфирового цвета, идеально ограненный, и казался живым, будто в нём заключена сама ночь. Колье выглядело невероятно дорогостоящим, настолько, что Диана невольно подняла взгляд на Рихтера, осознавая, насколько тщательно он выбрал этот подарок.       Она чуть покраснела, не зная, как реагировать на такую роскошь в эти тяжёлые времена, но внутри что-то трепетал, редкая и нежная искра, которой ещё не было места в её сердце.       Лиза ахнула, увидев подарок немца Диане, но тут же захлопнула рот, встретив колкий взгляд сестры.       Рихтер, в то время, спасая Диану от необходимости благодарить за подарок, аккуратно протянул первые свёртки Лизе. Она развязала ленточку и с интересом развернула подарок. Внутри оказалась изящная маленькая шкатулка, отделанная тёмным деревом с тонкой резьбой. Лиза открыла её и увидела набор из тонких серебряных заколок и ниточку жемчуга — скромный, но очень изящный подарок, который подчеркнёт её женственность и одновременно будет полезен.       Лиза вздохнула с восторгом и быстро прижала подарок к груди, её глаза блестели от счастья и благодарности.       Потом Рихтер протянул свёрток Алине. Она без лишних эмоций развязала узел и развернула подарок — элегантный кожаный ежедневник с золотым тиснением на обложке. Практичный и стильный, он сразу же отражал серьёзность и выдержанность хозяйки дома. Алина посмотрела на подарок, затем подняла взгляд на Рихтера и коротко кивнула, знак уважения и признания. Холодный, с дистанцией.       В комнате тихо играла музыка из старого радиоприёмника: нежные звуки скрипок и легкий шорох ритма, словно напоминая о далёком мире, где всё было проще и светлее. Воздух был наполнен лёгкой теплотой и уютом, но вместе с тем, незримым напряжением.       Клаус, уже слегка разрумяненный от алкоголя, откинулся на спинку стула, гулко поставив бокал на стол: — Так вот… я знаю, что вы ждёте моих историй.       Диана тут же закатила глаза и опустила вилку. — Нет, только не снова, — пробормотала она, потянувшись к бокалу. — Сколько раз за вечер ты собираешься вспоминать свою «героическую молодость»? — Молчи, девочка, это важно, — с серьёзностью сказал Клаус, но его глаза блестели от веселья.       Лиза, наоборот, придвинулась ближе, её лицо прямо светилось. — Я хочу послушать! Рассказывай, Клаус!       Алина, не поднимая глаз от аккуратно нарезанного кусочка хлеба, сухо заметила: — Интересно, что же на этот раз Вы умудрились взорвать? Или утопить?       Клаус театрально прижал руку к сердцу. — Фрау, вы недооцениваете нас! Это была блестящая операция! — выждал паузу, заставив Лизу буквально затаить дыхание. — Мы должны были переправить документы через реку. Страшный мороз, лёд трещит под ногами… и вот наш великий и ужасный штурмбаннфюрер, — он кивнул на Рихтера, — решает, что самый безопасный способ — идти по тонкому льду ночью.       Диана прыснула в бокал. — Гениально. — И вот мы шагаем, шаг за шагом… И вдруг этот твой герой, — он ткнул пальцем в Рихтера, — проваливается по пояс в ледяную воду!       Лиза ахнула, прикрыв рот ладонью, а Алина, как ни в чём не бывало, отпила глоток вина: — Скажите спасибо, что не с головой. — И что делает он? Вместо того чтобы выбираться, он орёт: «Документы! Спаси документы!» Я тащу его за ворот, а он держит эти проклятые папки над головой, как святыню.       Рихтер спокойно поправил: — Я сказал: «Спаси документы, Клаус, иначе всё пропало». И это был правильный приказ. — Правильный приказ, — передразнил Клаус, отхлёбывая вино. — А потом он два часа сидел в мокрых штанах у костра и командовал, как ни в чём не бывало.       Лиза расхохоталась, сложившись пополам от смеха. Диана подлила себе вина: — Теперь понятно, почему ты всегда такой холодный.       Алина, спокойно сложив приборы, заметила: — Главное, что документы спасли. Мужчины могут провалиться, документы — нет.       Клаус хлопнул ладонью по столу: — Вот! Вот это я называю настоящим пониманием миссии!       Стол снова ожил смехом, а Рихтер, впервые за вечер позволив себе мягкую улыбку, лишь покачал головой, глядя, как Клаус размахивает руками, рассказывая детали, которых, возможно, никогда не было.       Клаус, оживлённо размахивая руками, снова рассказывал их с Рихтером военные истории, больше похожие на байки, чем на отчёты, вставляя смешные детали и комично подражая командирам. Лиза слушала с сияющими глазами, улыбаясь каждым словом, ловила каждое его движение, будто весь мир был сейчас только в нём.       Диана сидела, чуть откинувшись в кресле, устало, но с привычной лёгкой усмешкой, изредка закатывала глаза, она знала эти истории наизусть, и каждая новая версия казалась ей лишь очередным театром. Рихтер иногда вмешивался тихим голосом, поправляя детали, не столько ради точности, сколько потому, что не выносил несовершенства в повествовании. Алина сидела чуть в стороне, сдержанно, но сегодня удивительно мягко, её комментарии были не резкими, а почти тёплыми, в них звучала усталость и какая-то редкая домашняя нежность.       Они делились моментами, которые уже стали прошлым, а вокруг стоял запах хвои, вина и чего-то старого, почти забывшегося чувства семьи. Смех перемежался с короткими паузами, когда каждый на мгновение оказывался в своих мыслях, но потом снова возвращался в круг этого странного, но такого живого стола.       Через время, когда стрелка часов уже близилась к двум часам, Алина ушла спать, тихо закрыв за собой дверь — она всегда ненавидела сбитый ритм и суету праздников, предпочитая одиночество и покой.       За столом оставались Клаус и Лиза. Немного поддаваясь настроению, Клаус слегка расслабился, а Лиза, лишённая материнского внимания, старалась заполнять тишину словами, улыбками и тихими прикосновениями. Между ними возникла особая близость, почти незаметная, но ощутимая, как легкий огонь, который разгорается в холодной ночи.       Диана отошла к дивану, откинула голову назад и закрыла глаза, держа на руках щенка. Она словно искала утешение в его мягком тепле, позволяя мыслям ускользнуть далеко-далеко от суеты и переживаний. В этом тихом моменте, среди светящихся гирлянд и мягкого мерцания, была своя особенная, тихая магия новогодней ночи. Это была первая ночь, когда Диана ощущала на себе влияние алкоголя: ей не позволяли оставлять фужер пустым сегодня. Она перепробовала все богатство алкоголя со складов фрицев. — Как всё странно, — сказада она тихо, тянув слова. слова. — Мы же чужие друг другу люди, а сидим, как семья. Это… неправильно? Или… правильно? Что правильно, Рихтер?       Он смотрел на её волосы, пальцы осторожно коснулись пряди, как будто немец переживал о том, что если коснется ее, то она рассыпется как замок из песка. Его лицо стало по-настоящему мягким, почти человеческим. В уголках глаз исчезла привычная холодная напряжённость, а губы дрогнули в едва заметной улыбке, снисходительной, будто он говорил с малышом. — У тебя ещё всё будет, Диана. — его голос прозвучал глухо. — Всё, чего ты заслуживаешь.       Она чуть подняла глаза, но не успела ничего ответить, ведь он продолжил, так же осторожно поглаживая её волосы, будто это давало ему право говорить: — Я постараюсь… сделать так, чтобы ты смогла жить. Чтобы… чтобы ты реализовала всё, на что способна. Чтобы ты однажды не просто выживала, а наслаждалась тем, что жизнь может предложить.       Он опустил взгляд, на секунду позволив себе слабость. И в этих словах было столько надежды, будто он молил судьбу, чтобы Диана не запомнила этот момент, не поняла, как много для него значит её будущее.       Рихтер говорил медленно, словно сам видел всё это перед глазами и делился с ней кусочками своего прошлого или будущего. — Париж… — его голос стал тише, почти бархатным. — Я покажу тебе не тот, что на открытках с Эйфелевой башней. А настоящий, узкие улочки Монмартра, где когда-то жили художники, писали картины на кухонных столах и меняли их на хлеб. Ты будешь идти по берегу Сены. Там можно дышать историей, Диана, там можно почувствовать, что всё это жизнь.       Он провёл ладонью по её волосам, аккуратно, почти невесомо. — Вена… Ах, Вена. Там музыка не звучит из залов, она живёт в самой мостовой. Моцарт, Штраус — это не просто имена, это воздух города. Мы будем гулять по улицам, где когда-то бродили философы… А потом — Прага. Каменные мосты, башни, которые видели больше, чем вся наша жизнь вместе взятая. Там алхимики искали золото, поэты искали бессмертие, а обычные люди просто любили. Она вся пропитана сказкой, темной и красивой.       Он слегка усмехнулся, глядя в её полуприкрытые глаза. — А может, мы поедем дальше. Рим. Стоять среди развалин, которые старше всех нас. Там понимаешь, как мало значат войны и люди, когда время течёт веками, а история циклична. Или, может быть, я покажу тебе Флоренцию.       Он на секунду замолчал, провёл большим пальцем по её пряди, словно запоминая момент. — Со мной или нет, я обещаю, что ты увидишь это. И, может быть, тогда ты поверишь, что жизнь может быть больше, чем то, что ты видела здесь.       Диана почти закрыла глаза, её голова лениво скользнула ближе к его плечу. Голос прозвучал тихим шёпотом, чуть сбивчивым от вина и сонливости: — Ты же хотел запереть меня… и сделать матерью тысячи детей…       Рихтер на секунду замер, а потом тихо, неожиданно легко рассмеялся. Его смех был низким, почти хриплым, как будто он скинул с себя привычную броню. — С тобой? — он чуть покачал головой, всё ещё касаясь её волос. — Это никогда не было планом, Диана.       Он говорил мягко, почти нежно, но в его голосе проскользнула твёрдость, как клятва самому себе: — Превращать тебя в обычную женщину… было бы кощунством.       Внутри Дианы всё сжалось, будто её грудь стала слишком тесной для дыхания. Каждое слово Рихтера будило в ней жадное, почти болезненное желание, увидеть этот мир, тронуть его руками, вдохнуть воздух чужих стран, стать частью чего-то большего, чем серый город и его тягучее молчание. Она представила себя на этих улицах, вдали от союза, вдали от границ, которые преследовали ее с самого рождения.       Она чувствовала, как это желание пульсирует в висках, как от него становится тепло и горько одновременно. Она хотела этого так сильно, что почти боялась думать об этом, словно одно неверное движение разрушит хрупкий мираж, который он сейчас строил для неё своим голосом. Диана бы никогда даже не позволила себе мечтать об этом, в любой другой день.       И при этом она знала, что это невозможно. Мир, о котором он говорил, был слишком далеко. Слишком много крови разделяло её от этих мостовых, слишком много границ и судеб стояло между ней и теми улицами.       Диана украдкой посмотрела на Рихтера, и поняла, что он тоже это знает. Его глаза, спокойные снаружи, прятали ту же горечь, что горела в ней. Это была их общая иллюзия, которую они держали вдвоём, зная, что она тает, едва соприкасаясь с реальностью. И именно это понимание делало её желание сильнее, почти отчаянным. Она хотела цепляться за каждое слово, за каждую картину, что он рисовал, потому что, возможно, это всё, что у неё будет. Не поездки, не города, а этот момент, где она впервые позволила себе мечтать и он, сидящий рядом, держащий её в этих мечтах. — Я… я, наверное, самый отвратительный человек на свете. Дала клятву партизанам, клялась быть верной до конца. А сейчас сижу тут и позволяю себе… мечтать с тобой.       При слове «партизаны» Рихтер будто замкнулся. Его лицо мгновенно стало жёстким, губы сжались в тонкую линию, серые глаза потемнели от отвращения и неприязни.       Диана не остановилась, наоборот, словно назло себе и ему, продолжила, чувствуя, как слова режут горло: — Судьба решила всё за нас, разве нет? Ты — штурмбаннфюрер, эсэсовец. А я глупая девчонка, которая верит в мир без войны, без нацизма, без всего этого кошмара, которое ты олицетворяешь.       Рихтер молчал секунду, потом его голос прозвучал твёрдо, почти как приказ. — Ты и вправду глупая, Диана. Это был не случай и не судьба. Это был мой выбор. Я стал тем, кто я есть, и не жалею об этом, — он повернулся к ней, и в его взгляде не было ни тени прежней мягкости, только холодная сталь. — И знаешь, в чём наша общая черта? Мы оба верны своим странам. Мы оба верим в их победу.       Эти слова легли между ними тяжёлой гранью, которую нельзя было переступить. Диана почувствовала, как этот холод прожигает её изнутри, и одновременно поняла, именно поэтому они и сидят сейчас рядом. Оба связаны чем-то большим, чем они сами, и оба — пленники чужих флагов.       Диана сразу почувствовала, как напряжение сгустилось в воздухе. Его взгляд стал резким, серым льдом, и от этого по её коже пробежал холод. Он не повысил голос, но злость в нём ощущалась почти физически, как будто между ними встала стена, невидимая и колючая.       И тут её будто ударило осознание: она не хотела этого. Не хотела видеть его таким. Ей всегда казалось, что бояться Рихтера — это нормально, естественно, что так и должно быть. Но сейчас она почувствовала совсем другое, почти отчаянное желание стереть эту злость с его лица, разжать его сжатые пальцы, вернуть в его глазах то странное, редкое тепло, которое было там минуту назад.       Внутри всё разрывалось на куски. Она ведь не солгала, это правда, она дала клятву, и правда, мечтая с ним, она предавала. Но от этой правды теперь было мерзко. Мерзко не потому, что она предала партизан. А потому, что её слова сделали ему больно..       Внутри боролись два огня: один, её долг, её клятва, её юношеская вера, второй… странное, необъяснимое желание просто дотянуться и сказать ему: «Не злись. Пожалуйста. Не на меня.»       С ним Диана была ребенком.       Он тоже умел чувствовать боль. Не ту, что от пули или раны, а другую, глубокую, разъедающую изнутри.       И тогда, в ту ночь, когда он изнасиловал ее, это было не только про власть. Не только про наказание. И сейчас, сидя рядом с ним, она вдруг увидела её яснее: тогда ему тоже было больно.       Он сделал так, чтобы она почувствовала это вместе с ним. Как будто он хотел разделить своё разрушение с ней, сломать их обоих до одного уровня, чтобы не быть в одиночестве в этой боли.       Диана ощутила, как её горло сжалось. Всё встало на свои места, но от этого не стало легче. Эта мысль жгла: значит, за его жестокостью пряталось что‑то большее. И от этого его поступки не становились мягче, наоборот, они стали тяжелее, потому что теперь она знала: это не просто чудовище. Это человек, которому однажды стало так больно, что он решил поделиться этим с ней, единственным способом, который умел.       И понимание этого пугало сильнее, чем его ярость.       Диана чувствовала, как воздух между ними стал тяжёлым, почти вязким. Его лицо было снова каменным, правильным, холодным, как будто он натянул маску штурмбаннфюрера и спрятался за ней. Это было мучительнее, чем крик. — Теодор… — тихо позвала она, впервые за долгое время, не как врага, не как палача, а как человека.       Он даже не повернул головы. Лицо оставалось неподвижным, взгляд прямым и чужим.       Сердце сжалось. Она вдруг ощутила, что не выдержит этой стены, не выдержит, если он тоже будет против неё. Слова сорвались сами, честные и нагие: — Я устала. Ты понимаешь? Я устала от всего.И я не хочу, чтобы ты злился на меня. Ты не смеешь! На меня и так все обозлены! — её голос дрогнул. — Только не ты. Ты не смеешь! — Успокойся.       С силой, он уложил ее голову себе на плечо, позволяй ей чувствовать, как теплая опора согревает и успокаивает её. В комнате играла тихая музыка, и время словно замедлило свой бег.       Она говорили шёпотом, сначала о том, как тяжело было пережить этот год, о страхах и потере. Диана делилась воспоминаниями, которые всё ещё жгли сердце, а Рихтер слушал, не перебивая. — Алкоголь на тебя подействовал хуже, чем я ожидал, — сказал он. — Может, именно он помогает наконец сказать то, что давно надо было. — Пора тебе спать. А то Клаус с Лизой так увлекутся, что ты увидишь, как они делают тебе племянников.       Диана встала, слегка покачиваясь, и тихо оперлась на Рихтера. Медленно они вышли из гостиной, оставив за спиной теплый свет и звуки смеха. В коридоре прохладно, и Диана невольно вздрогнула, чувствуя, как свежий воздух омывает её кожу. Сердце стучало ровно, но в голове всё ещё кружилось. Рихтер не говорил ни слова, лишь мягко вел её вперед, и в этом молчании было больше понимания, чем в любом разговоре. Диана чувствовала, что именно сейчас, в этой тихой близости, родилось что-то новое, когда она переступила порог комнаты и прошла в ее глубь.       Диана медленно повернулась к нему спиной, чувствуя на себе его взгляд, полный тихого ожидания. Руки её дрожали чуть-чуть, но уверенно расстегивали застёжки платья. Ткань с мягким шорохом сползала вниз, будто освобождая её от тяжести дня и переживаний.       Платье плавно упало на пол, раскрывая изящные линии её спины и тонкий силуэт. Под ним было деликатное бельё, старинное, кружевной бюстгальтер с легкой поддержкой и высокие трусики из тонкого шелка с мелким узором. Оно было простым, но элегантным, подчёркивая хрупкость и одновременно женственность Дианы.       Он чуть подался вперёд, взгляд всё ещё прикован к ее спине, к тонкой линии позвоночника, к коже цвета слоновой кости, сиявшей в тусклом свете лампы. — Что ты делаешь? — спросил он низко, почти хрипло, с тем хладнокровием, за которым всё равно проступала растерянность.       Диана не обернулась. Она стояла посреди комнаты босиком, в белье, как будто между ней и этим человеком не было ни страха, ни стыда, ни воспоминаний. Только тишина и ритм её дыхания. — Хочу… хоть что-то почувствовать, — сказала она спокойно, но её голос был будто тронут ветром, лёгкий, печальный, едва слышный. — Не боль, не вину. Просто… что-то.       Она повернулась к нему, глаза блестели, но не от слёз. В них было странное спокойствие, как у человека, который, наконец, отпустил всё.       Диана подошла ближе, медленно, будто сквозь воду. Она остановилась перед ним такая хрупкая, почти невесомая, как будто могла исчезнуть, если он выдохнет слишком резко. — Ты можешь делать со мной всё, что хочешь, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. В её голосе не было ни вызова, ни страха, только усталость и странное, надрывное спокойствие. — Я не буду сопротивляться.       Рихтер задержал дыхание. Он встал, шагнул к ней, но не коснулся. Его глаза стали жёстче, в голосе зазвенело холодное предупреждение: — Ты пожалеешь.       Диана чуть склонила голову, тень улыбки появилась на её губах, не дерзкая, не наивная, а будто болезненно честная. — Может быть. Но сейчас… мне кажется, мне это нужно. Не знаю зачем. Просто… нужно. И всё.       Она стояла с прямой спиной, открытая до конца, будто отдавала ему не тело, душу. И в этот миг она была красивой не по-женски, а по-человечески, до боли.       Диана глубоко вдохнула, как перед прыжком в ледяную воду. Она не отводила взгляда, будто в её глазах горела последняя уцелевшая искра. — Знаешь, зачем? — голос её едва дрожал, но она говорила ясно. — Потому что я не чувствую себя живой. Всё, что было это страх, вина, грязь внутри. А с тобой даже боль настоящая. Как будто кровь опять течёт. Как будто я ещё что-то значу.       Она сделала шаг к нему, теперь совсем рядом. — Я не хочу больше быть мёртвой внутри. Сделай так, чтобы я почувствовала. Хоть что-нибудь.       Он молчал, долго, слишком долго. В комнате звенела тишина, будто само время затаило дыхание. Его взгляд скользнул вниз; по обнажённым ключицам, по тонкой линии шеи, по белью, которое казалось бы слишком изысканным для этих времён.       Он медленно протянул руку, провёл пальцами по изгибу её талии, по линии кружева, почти с благоговением. Его ладони были тёплыми, шероховатыми. Он провёл рукой по тонкому шёлку на её спине, затем коснулся её ключицы, как будто проверяя, действительно ли она здесь, не сон, не мираж.       Он стоял, почти не касаясь, и в то же время слишком близко. Тишина между ними сгустилась, потяжелела. Она не двигалась, только дышала чуть чаще, чуть прерывистее. — Диана… — произнёс он тихо, почти шёпотом, будто её имя было чем-то запретным. Он провёл рукой по её плечу, оставляя за собой горячий след. — Если ты сделаешь это сейчас… по своей воле…       Он замолчал. — Это будет по-другому. Ты всегда будешь это помнить, — сказал он серьёзно. — Не как ошибку… не как слабость. А как выбор.       Он смотрел на неё, ожидая ответа. Не уверенности, но понимания, словно ждал, что она услышит то, чего он не сказал вслух: «Я не прикоснусь к тебе, если ты не знаешь, чего хочешь. Если ты не готова. Даже если я хочу тебя до боли.»       Диана стояла напротив него, в полумраке комнаты, освещённой лишь отблесками от улицы. Она казалась не девочкой, которой был почти семнадцатый, а женщиной — тонкой, хрупкой, стоящей на краю чего-то большого, пугающего, окончательного.       Он молчал, как всегда, выжидающе и настороженно. И в этой тишине она подняла взгляд, словно решаясь не просто на поступок, а на исповедь. — Я хочу этого, — сказала она. Голос дрожал, но не от страха. — Я устала жить, как будто всё во мне чужое. Как будто я — не я, а только оболочка того, что со мной сделали.       Он слушал, не перебивая. А она продолжала, горячо, с натянутым дыханием: — Я хочу, чтобы ты заставил меня почувствовать… женщиной. Нежно. Больно. Хоть как.       Он не двинулся. Но в его взгляде что-то сжалось. Тень боли, вина, желания — всё сразу. — Пожалуйста, Тео.       Он шагнул к ней молча, будто в один миг перестал бороться с собой. Его движения были резкими, почти хищными, как у зверя, которому больше не нужно скрываться в тени.       Диана не успела отпрянуть, не захотела, лишь широко распахнула глаза, когда он схватил её за лицо, за тонкую шею и щёку, и резко, настойчиво прижал губы к её губам. Не нежность, жадность, сжатая в одном порыве. Он поцеловал её резко, грубо, по-звериному, будто хотел стереть всё, что было до него: страх, память, других. Всё, кроме себя.       Диана замерла, как будто её окатило чем-то горячим. Воздух исчез. Грудь сжалась. Он целовал её настойчиво, глубоко, с напором, словно боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку. Пальцы впивались ей в талию, будто он пытался удержать не девушку, а пламя, которое могло вырваться.       И в этом не было ласки. Но было чувство, дикое, неподконтрольное, и потому пугающе настоящее.       У неё закружилась голова. Она не знала, от желания или от страха и, может быть, разницы не было.       Он отстранился лишь на секунду, ровно настолько, чтобы взглянуть на неё. Его дыхание было тяжёлым, глаза затуманены тем самым голодом, что ничем не утоляется. Диана стояла перед ним, с приоткрытыми губами, горящими щеками и дыханием, которое сбилось, словно после бега. И этого было достаточно.       Он снова наклонился, медленно, почти сдержанно, но в его взгляде кипело напряжение, будто последняя капля терпения вот-вот сорвёт плотину. На этот раз он поцеловал её глубже, поцелуй стал вязким, завораживающим, напористым, без остатка захватывающим. Губы Рихтера смялись с её, язык пробрался внутрь, требовательно, властно, будто этот момент уже не просьба, а право.       Он держал её крепко, одной рукой обхватив за затылок, словно боялся, что она отступит. Пальцы другой руки медленно скользнули по её спине, по линии белья, оставляя за собой мурашки. Она сжалась, но не отстранилась. Он углублял поцелуй, как будто хотел запомнить её вкус, вжиться в него, стать этим вкусом.       Всё исчезло: комната, прошлое, зима за окном. Остался только он — его жёсткое дыхание, его губы, и странная, почти болезненная сладость внутри груди, которую Диана раньше никогда не чувствовала.       Медленно, почти с осторожностью, он провёл пальцами по её плечам, опуская лямки вниз. Бюстгальтер легко поддался, сползая по её коже и падая к ногам, как будто сам воздух стал тяжелее. Она не дрогнула, лишь стояла, дыша чаще, чем обычно, с выпрямленной спиной, будто бросая вызов, и с дрожью в ключицах, будто просила о чём-то большем.       Рихтер на секунду застыл, не из нерешительности, а потому что в его взгляде появилась редкая тишина. Почтение. Жадность. Сила, сдерживаемая на грани. Он не сказал ни слова, но его рука поднялась и коснулась её, медленно, уверенно, по обнажённой коже, по линии ребер, по изгибу.       Она чувствовала, как слабеют колени, как спина рефлекторно выпрямляется, как сердце бьётся то в груди, то в горле. В ней боролись тревога и жажда. Это было не просто влечение, это было как резкое пробуждение, будто жизнь вдруг стала чересчур яркой.       И при этом, стыдно хорошо. Страшно правильно.       Он мягко направил ее в сторону кровати, а она, считав его безмолвный приказ, села, забравшись повыше. Диана смотрела на него, как маленькая девочка, хлопая своими ресницами. Рихтер опустил голову смотря на худые, но такие красивые ноги, которые казались длинными, как километры.       Он сделал шаг назад, будто он просто менял позу, хотя Диана почувствовала, как воздух вокруг стал плотнее. Он стянул с себя одежду медленно, не торопясь, совсем не как солдат… Казалось, это было вечностью прежде чем, он предстал перед ней полностью нагим. Диана не удержалась и опустила взгляд, а потом поспешно отвела его в сторону, чувствуя, как жар разливается по щекам.       Ей казалось, что смотреть, почти преступление, но любопытство било сильнее, и на мгновение она всё же украдкой взглянула.       Рихтер заметил её движение, и уголок его губ приподнялся в тихой, чуть насмешливой улыбке. — Не прячь глаза, принцесса. Сегодня ты разглядишь его получше.       Это было сказано не пошло, а скорее спокойно, даже почти интимно, как будто он отдавал ей что-то важное, и Диана почувствовала странное дрожание внутри, смесь смущения и чего-то нового, тянущего к нему ещё сильнее.       Теодор обхватил ее бедра, ощущая твердые кости под своим хватом. Затем, самыми кончиками пальцем, он оттянул ее трусики с тем самым ощущением, которое сравнимо тому, когда будучи ребенком, он медленно тянул ленту на своем подарке, испытывая предвкушение. Когда он потянул ее трусики вниз, она послушно приподняла ноги, но лицо было таким, будто сама не ведала, что делала.       Элемент нижнего белья он откинул, как ненужную мишуру, красивую обертку, куда-то за спину.       Он мягко взял ее за щиколотки, кладя ее ноги себе на плечи, перед этим подержав одну из них, проведя по ней кончиком носа, и оставляя поцелуй где-то над щиколоткой.       Она смотрела на него снизу вверх. Его лицо было затуманенным, он выглядел так, будто рассудок покинул его, и осталась только мягкая оболочка. Низ живота болезненно скрутило, она знала, что это случится с минуты на минуту, что она позволит Рихтеру стать с ней одним целым.       Теодор мягко опустился коленями на край кровати, поправляя ее ноги на своих плечах. В этот момент Диану будто пронзила тихая, растянутая мысль: вот так оно и будет… Совсем не так, как она когда-то представляла, не робкая близость под простынёй, не привычная мягкая поза, а что-то странное, почти театральное, интимное по-другому.       Она почувствовала, как кожа бёдер слегка напряглась от непривычного угла, как её собственное тело стало частью какого-то их общего движения. В этом положении было что-то уязвимое, она зависела от него. Мысль мелькнула, тихая и смущающая: он видел ее всю, совсем без защиты… Но вместе с этим пришло другое, странное доверие, ощущение, что именно так и должно быть. Никаких «правильных» сценариев, только они, только эта ночь, только он, тёплый и сильный, опустившийся к ней так близко, что воздух между ними стал одним дыханием. — Такая красивая, юная, — Рихтер провел рукой по ее плоскому животу, касаясь выпирающих ребер. — Я чувствую себя счастливчиком, что я был первым, и остаюсь единственным.       Он коснулся ее груди, фарфоровых чаш, к которым он припал губами, а ее собственные колени прижались к ключицам вместе с его движением.       Диана едва сдержала тихий вздох. Внутри всё сжалось от стыда, ей казалось, что так нельзя, что это слишком… интимно, слишком близко, что она не должна позволять. Щёки вспыхнули, а сердце забилось быстрее, будто она совершала что-то запретное.       И в то же время, волна неожиданного тепла пронзила её тело. Она не знала, что такое бывает, что простое прикосновение может вызвать дрожь.       Его горячий язык плавно очертил каждую из ее застывших пик. Рихтер словно потешался, касался кончиком языка, обрисовывая форму, а затем втягивал в себя, в свой рот, согревая ее замершую грудь и ее вершины своим теплом.       Она тихонько простонала и тогда Рихтер посмотрел на нее снизу вверх, расплываясь в самодовольной улыбке. Теодор сжал ее грудь напоследок, отрывая свой корпус от нее. Сильнее уперевшись коленями в край кровати, он поправил расположение ее ног, приставляя их ближе к своей шее. Он обвил их своими руками, обнимая, и смотря на Диану. — Где чертов фотоаппарат? Я хочу сфотографировать тебя сейчас, — он скользил взглядом по ее телу, безмятежному лицу с пятнами румянца на щеках, и рассыпаными черными локонами по подушке.       Диана не смотрела на него, ее взгляд был прикрытым. Она все еще ощущала его губы на своих сосках, когда услышала шуршание и почувствовала мужскую плоть, которая уперлась в ее вход, и касание его пальцев, то как он растирал соки ее наслаждения по ее женской прелести. — Моя принцесса.       Рихтер провел руками по ее ногам, спускаясь до самой талии, где он и остановился.       Он толкнулся одним тазом и она почувствовала, словно это был прострел, словно он убил ее, нажав на курок. Диана заскрежетала, понимая, что наверняка она не успела хорошо восстановиться после прошлого жестокого контакта с ним, что низ ее тела сейчас был почти что парализован от одного лишь толчка. Из её горла вырвался тихий, жалобный звук, похожий на скулёж.       Рихтер замер, наклонился к ней ближе, и его голос стал почти шёпотом, низким, спокойным: — Расслабься. Слышишь? Расслабься, я здесь.       Он опустил ладонь ниже её живота, чуть придавливая мягко, медленно поглаживая эту зону, чтобы напряжение ушло. Другой рукой провёл по её бедру, к большим пальцем нарисовывая круги на коже, заставляя мышцы отпустить зажим. — Вот так, да, умница.       Чувствуя тепло его ладони и этот странный ритм поглаживания, она постепенно расслаблялась. Волна напряжения спадала, и вместе с ней — страх, уступая место дрожащему, робкому доверию. Она все равно чувствовала напряжение, болезненные позывы при его медленных, спокойных толчках.       Рихтер двигался, как джентельмен, сдержав все свое желание сорваться, и заполнить ее полностью. Он не ускорял темпа, был любезен с ее входом, каждый раз входя, как в первый… Делая совсем не то, чего требовало его животное желание, а то, что нужно было его девочке, лежащей под ним.       Она стонала, прикусив губу, сжимая простыни по бокам от себя. На лбу выступил пот, как у людей, болеющих лихорадкой. Диана произнесла почти что в бреду: — Тео…       Он почувствовал, как будто что-то горячее и тяжёлое скатывается по позвоночнику вниз, в живот, в пах, не просто желание, а смесь инстинкта и какой-то странной, болезненной нежности. Мышцы плеч сами собой напряглись, дыхание стало коротким, грудь сжало. В теле всё звенело от этого звука, от её интонации, от ее нужды.       Рихтер поймал себя на том, что сжал её сильнее, чем хотел, но в голове пронеслось нечто необъяснимое: будто это «Тео» — не к штурмбаннфюреру, не к мужчине, который привык командовать, а к той его части, которую никто никогда не видел. — Скажи это ещё раз. Громче. Я хочу слышать, как ты зовешь меня.       Её губы дрожали, сердце колотилось, будто всё тело сопротивлялось и тянулось одновременно. — Теодор… — Да, да, — пробормотал он, учащая темп. — Да, так. Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел.       Он входил глубже и чаще, чувствуя как ее горячие стенки сжимают его член. Каждый раз Рихтер чувствовал, как ее лоно принимает его, как оно растягивается для него, под него.       Теодор сразу же почувствовал, когда ее спина напряглась, как в ее горле застыл всхлип. Он подставил свою ладонь под ее приподнятую спину, сладко пробормотав: — Тише-тише. Расслабься. Я не причиню тебе боль… не больше, чем нужно.       Ноги невольно дёрнулись, живот сжался, будто тело само хотело спрятаться.       Но вместе с этим страхом было что-то ещё, тихий жар, который расползался по низу живота, странная смесь боли и трепета. — Тебе нравится. Ты дрожишь, чувствуешь? Это не страх, это ты… моя девочка.       В какой-то момент боль словно растворилась, уступая место теплу, которое шло волнами. Сначала робко, как будто тело боялось поверить, что это может быть приятно… а потом внезапно накрыло полностью, пробрало до дрожи. Она почти не понимала, что с ней происходит, только чувствовала, как мышцы сами тянутся навстречу, как будто ищут продолжения. И когда он неожиданно остановился, в груди что-то сорвалось, пустота, почти отчаяние, будто её лишили воздуха. Тело знало: вот оно, близко… и не могло принять эту паузу. — Смотри на меня, — его голос прозвучал резко, приказывал.       Диана с трудом подняла взгляд. Серые глаза встретили её, холодные и острые, но в них таилась тёмная, невыносимая нежность. Она видела в них его власть, и вместе с этим, желание, которое было обращено только к ней. Эти глаза будто держали её в плену сильнее, чем его руки.       Он опустил голос, стал мягким, почти шёпотом, но в этой мягкости чувствовалась сталь: — Ты моя. Скажи.       Она сглотнула, сердце бешено колотилось, и слова сорвались сами, дрожащие: — Твоя… — Громче. — Твоя… только твоя.       И в этом «твоя» была и просьба, и мольба: «Не останавливайся. Пожалуйста…»       Слёзы выступили на ресницах от переполняющего удовольствия и напряжения, от этого странного блаженства, которое было на грани боли. Её тело само просило его двигаться дальше, тянулось к нему, как к единственному источнику этого нового, незнакомого, почти пугающего счастья.       Его движения стали глубже, тяжелей, как будто он сам уже не мог себя сдерживать. Каждый толчок отзывался в ней жаром, поднимал всё выше, пока не стало невозможно дышать. Она чувствовала, как всё внутри натягивается до предела, как будто струна, которая вот-вот лопнет.       Он резко втянул воздух, словно удерживал рычание, и в этот момент её собственное тело сорвалось вместе с ним. Всё смешалось, тепло, дрожь, облегчение и что-то невероятно сладкое, будто внутри взорвалась тёплая волна, прокатившаяся по каждой клеточке.       Выскользнув из нее, он обдал низ ее живота своим семенем, оставляя липкую жидкость, как клеймо на собственности.       Диана не смогла сдержать всхлип, тихий, почти детский, а его руки прижали её крепче, будто он хотел впитать её дрожь, её сдавленное дыхание.              И в этом коротком миге, когда они оба были в одной точке, без власти, без ролей, без войн, она ощутила, что мир перестал существовать. Только его сердце где-то рядом и её собственное, бьющееся в унисон.