Красивый. Плохой. Злой.

      В доме Шаповаловых было тихо. Бабушка уже легла, Саша ушёл «дышать», как он сказал, но, скорее всего, просто не хотел мешать. Остались только они двое: Диана и Андрей, за старым деревянным столом на кухне. На стене отражался дрожащий свет свечи. За окном было чёрное, беззвучное небо. На столе валялся кусок мыла. Простого, серого, хозяйственного.       Андрей аккуратно разрезал его ножом, создавая прямоугольную форму. Резал он уверенно, быстро, но не грубо, а движения точные, почти заботливые.       Диана смотрела. Руки её были сложены в замок, но внутри всё сжималось. — Вот, — сказал он тихо. — Нужно, чтобы поверхность была гладкой и теплой. Мыло должно чуть подтаять, тогда вдавленный ключ оставит чёткий отпечаток. Не дави слишком сильно, иначе слепок получится расплывчатым.       Он протянул ей половинку мыла, словно передавал не вещь, а ответственность. — Попробуй. Представь, что в руке ключ. Он будет у тебя только на пару секунд. Один шанс. Сжимаешь и сразу в карман. Потом подменишь обратно. Главное, не дрожать.       Диана взяла мыло. Оно было чуть влажным, от его теплых ладоней. — А если отпечаток получится неточный? — спросила она. — Значит, всё пойдёт к чёрту, — ответил он просто. — Поэтому не ошибайся.       Он посмотрел на неё. В глазах его виднелась тревога, но сдержанная. Он не держал её за девочку. Не смотрел с жалостью. Только с вниманием. Как на равную. Как на бойца. Этого от Андрея она и хотела, и, кажется, теперь, когда она официально с ними, он готов относиться к ней, как она того хочет. — Ты уверена, что справишься? — спросил он наконец. — Не на приёме. Не в платье. А в тот момент, когда будешь держать ключ, когда будешь рядом с ним.       Диана опустила глаза. Потом подняла. — У меня нет выбора, — сказала она. — Или мы делаем это, или мы просто смотрим, как всё сгорает. Сначала город. Потом люди. Потом мы.       Андрей чуть кивнул. — Тогда тренируйся, — тихо произнёс он. — И не влюбляйся в ощущение контроля. Оно обманчиво. Там, где ты будешь — не власть, а яма.       Они сидели рядом. Близко. Руки почти касались друг друга. И в этой тишине — в запахе мыла, в тусклом свете, в дыхании, которое слышалось слишком отчётливо, что между ними родилось что-то новое. Не слово. Не жест, но связь — глубокая, как тайна и тихая, как клятва.       Диана склонилась над куском мыла, вдавливая в него ложку — не слишком глубоко, стараясь угадать усилие. Андрей молча наблюдал, глаза прищурены, руки скрещены на груди. Его лицо было спокойным, но внутри у него что-то явно бурлило. Не гнев — напряжённость.       Она выпрямилась, посмотрела на результат: не идеально, но чётко. Андрей наклонился, оценил одним взглядом. Кивнул. — Ещё пару раз — и будет готово.       Она кивнула. Уже собиралась снова взять мыло, но он вдруг заговорил: — Он к тебе тянется. Ты это понимаешь?       Диана застыла. — Кто? — прозвучало слишком быстро.       Андрей вскинул бровь, чуть усмехнулся. — Не притворяйся. Рихтер. Он тебя выбрал. Не позвал бы он тебя просто так на день рождения к своему начальнику, будь ты обычной девкой. Он тянет тебя к себе, и ты это знаешь.       Она медленно опустила глаза на мыло. — Он просто… вежлив, — сказала она глухо. — Диш, — Голос Андрея стал ниже. Жёстче. — Немцы не бывают «просто вежливы». Особенно такие, как он. Они привыкли брать то, что хотят. Без предупреждения. Без разрешения.       Её пальцы вцепились в край стола. Он был тёплый от свечи, но ей казался ледяным. — Он мне не интересен, — сказала она твёрдо. — И он ничего не получит.       Андрей не ответил сразу. Он смотрел на неё внимательно, долго. Будто пытался угадать: где в её голосе ложь, а где отчаяние. — Надеюсь, ты это сама понимаешь, а не просто повторяешь. Потому что в том мире, куда ты идёшь, к его солдатам, в его машину, под его рукой, там ты будешь одна.       Диана подняла глаза. Уперлась взглядом в него. — Я ничего никогда бы ему не позволила.       Андрей на секунду закрыл глаза. Как от боли. — Вот именно. Поэтому ты должна выйти оттуда живой и с ключом. А не с грязью на душе, которую мы уже не сможем соскрести.       И в этой тишине, между ними, прозвучало то, что они оба не сказали — как сильно они переживали друг за друга. Но ни один из них не сказал.       Они просто снова вернулись к мылу, потому что война не даёт времени на слова. Только на действия.

***

      Комната была залита мягким, золотистым светом настольной лампы. Воздух пах пудрой, лаком и духами с нотками цветов. Где-то на стуле висело распаренное платье Лизы, по кровати были раскиданы заколки, ленты, расчёски. На полу лежала коробочка с пудрой, раскрытая, как раненая раковина. Обе сестры были в своих любимых ночных рубашках, пока они делали прически и красились.       Лиза уже уложила аккуратную причёску с локонами, как в старых французских журналах. Щёки у неё были розовые от волнения, а губы блестели. Она сидела у зеркала и сияла, как девочка перед выпускным. А Диана — на табурете рядом, руки сложены на коленях. Лицо оставалось спокойным, почти холодным. Только губы чуть поджаты, взгляд был не на отражение, а вбок, куда-то в темноту окна. — Ты только представь, — щебетала Лиза, осторожно нанося кисточкой пудру на скулу сестры. — Вино, оркестр, свет! И ты рядом с Рихтером. Ты понимаешь, да? Он пригласил тебя. Не кого-то другого. А тебя. Это же… — Ужас, — хрипло пробормотала Диана.       Лиза замерла с кисточкой в воздухе, словно ее поразила реакция сестры. — Ну ты же понимаешь, что это честь, — тихо, уже чуть сдержаннее сказала она. — Да, он страшный. Да, он… немец. Но он не солдат в грязных сапогах. Он… умный. Вежливый!       И больше Лиза не нашла добрых слов о Рихтере. — Как палач в белых перчатках, — язвительно бросила Диана, не двигаясь. — Всё чисто. Даже петля отполирована.       Лиза опустила глаза. Она привыкла, что Диана была холодной, но сегодня в её голосе звучала горечь, которую Лиза не умела переваривать. — Я просто думаю… — тихо сказала она, крася губы сестре, — может, не всё так в этом мире написано черным по белому. Мы должны… приспосабливаться. — Таня тоже пыталась, — прошептала Диана, не открывая глаз. — А потом качалась на ветру на площади. В своём платье.       Лиза задрожала. На секунду перестала красить, словно ее окатило водой. Ей потребовалось мгновение, чтобы отогнать воспоминания так же легко, как стряхнуть лишнюю пудру с кисти. — Не говори так, — прошептала она. — Сегодня же праздник. — У кого? — Диана открыла глаза. — У него? У Мейера? У тех, кто называет публичные порки — «дисциплиной»? — У нас, — упрямо сказала Лиза. — Хоть один вечер, где мы можем быть не жертвами. Просто девушками. Просто красивыми.       Диана не ответила. Только тихо посмотрела на своё отражение. Лиза сделала акцент на естественности, на воздушности, легкости. Иссиня-черные волосы обратились в волны и едва касались ключиц. — Ты будешь красивой, Ди, — сказала Лиза с внезапной нежностью. — Очень красивой. — А ты слепая, Лиз. Только слепой может сказать это перед тем, как мы идём танцевать с врагом.       Лиза ничего не ответила. Только поправила локон у виска сестры.       И они остались в комнате: две девочки в пижамах, одна с надеждой, вторая со всепоглощающим разочарованием. А между ними — тишина, пудра и вечер, который скоро начнётся.       Из тишины дома донёсся голос матери: — Девочки, спуститесь. Тут к вам!       Диана вздрогнула, но не пошевелилась. Лиза подскочила, как будто её толкнули изнутри, легко, радостно, с горящими глазами. Выхватила халат, накинула на плечи и выскочила из комнаты, едва не сбив с порога табурет. Диана осталась сидеть. Она чувствовала себя так, как перед приговором. Она знала, что это значит. Знала, кто. И что принесли.       Через минуту Лиза влетела обратно: щеки пылали, глаза сияли, в руках был аккуратный, плотно свёрнутый серый свёрток, перевязанный лентой цвета морской волны. — Ди, — выдохнула она. — Солдат его сказал: «От господина Рихтера — для фройляйн Ланской». Ты понимаешь?       Она положила свёрток на кровать настолько осторожно, будто это было что-то священное. Диана медленно встала и подошла, молча садясь на край кровати.       Лиза уже развязывала ленту. Аккуратно, с трепетом, как будто распаковывала подарок на Новый год. Она не спросила и вовсе позволения у сестры, ведь знала, что, наоборот, сняла груз с ее плеч, дабы самой не раскрывать подарок немца. — Он, наверное, сам выбирал… — шептала она. — Ты только посмотри…       Свёрток развернулся и ткань заскользила по покрывалу, как вода — мягкая, тяжёлая, дышащая.       Платье было цвета Дианиных глаз — небесно-голубым. Глубокий, холодный оттенок, как прозрачное апрельское небо на закате. Оно было длинным, струящимся, шитое из дорогого шелка с матовым отливом. Линия плеч была открытая, изящно очерченная. Корсаж прилегал плотно, подчёркивая грудную клетку и хрупкость ключиц. От талии шли мягкие складки, падающие в пол. На спине красовалась тонкая шнуровка, как у вечерних платьев европейских актрис. А на лифе виднелась едва уловимая вышивка серебром: почти невидимая, как иней на стекле.       Платье не было вызывающим, но в нём была изощрённая, почти жестокая красота. Оно подчеркивало хрупкость. И подчёркивало, чья она будет в этом платье.       Лиза замерла. — Это… как в кино, — прошептала она. — Ты будешь… просто волшебной. Он хотел, чтобы ты блистала, Ди. Ты только посмотри на ткань. На вырез. Это же… как у настоящих дам! Как он ухаживает…       Диана молчала.       Она смотрела на платье, как на наручники. Он выбрал это, чтобы она была его украшением, чтобы все видели, кто с ним пришел. Платье было прекрасным. И от этого — вдвойне омерзительным. — Ну, скажи хоть что-то, — Лиза улыбалась, не замечая, как Диана сжала пальцы. — Тебе нравится?       Диана медленно провела рукой по шелку. — Оно… идеально, — сказала она.       Но в голосе её не было восхищения: исключительно холод и ясность. Как у жертвы, которая увидела свою золотую клетку и оценила её красоту.       Комната снова затихла. Только лёгкое дыхание застывшего шелка и аромат духов витали в воздухе, когда Лиза встала к трюмо, натянула перчатки и поднесла к губам платочек. На ней было пастельно-розовое мамино платье, с бледным персиковым отливом, словно выцветшая роза, но не увядшая. Тканью был шёлк с тонкой органзой, расшитый бисером на лифе, чуть подплеченный, с лёгкими рукавами-фонариками. Талию окольцовывал пояс из атласа. Оно несло в себе воспоминание о прошлом, когда Алина выходила под руку с отцом в бальный зал, с гордо поднятой головой, при свечах и камерной музыке. — Представляешь, — шепнула Лиза, — это платье мама надевала, когда отец впервые представил её как свою невесту. И теперь я, как будто заново оживляю его.       Диана не ответила и только коснулась локтем локтя сестры. Она выглядела сегодня по особенному, ее черты были подчеркнуты: светлая кожа, яркие глаза, точёные скулы. Красота — не романтическая, а жесткая, точно очерченная. В ней было что-то невозможное. Тонкая, высокая, как из другого мира. Платье облегало грудную клетку, подчеркивало ключицы, а подол тихо шуршал при каждом шаге, будто шёлковый шёпот.       Они посмотрели друг на друга, но такие разные, но такие единые.       И Диана тихо сказала: — Если начнут задавать лишние вопросы, улыбайся.       Лиза усмехнулась и подмигнула: — А если начнут смотреть слишком долго, то моргай медленно.       Они сцепили локти, как солдаты перед маршем, как актрисы перед выходом. И в этот миг между ними не было спора, не было детства — только сестринство.       Дверь отворилась и они вышли, словно на бой, когда изнизу доносились голоса. — Это потеря, фрау Ланская, — вежливо произносил Рихтер. — Вы — идеальная представительница того общества, которое мы, при всех обстоятельствах, не хотим терять. В Вас есть достоинство, сдержанность, тонкий ум. Я, признаться, рассчитывал на ваше присутствие.       Голос Алины звучал сухо, устало, но не ломко: — Благодарю, но, боюсь, я снова плохо себя чувствую. Давление. Кроме того… — короткая пауза. — Я уже была на десятках приёмов в этой жизни, господин Рихтер. Пришло время, чтобы мир оценил свежие лица — моих дочерей       Ступени поскрипывали под каблуками. Лиза шла чуть впереди, вся светлая и сияющая, но когда Диана появилась за ней, то всё стихло. Рихтер поднял глаза и замер.       Она была так прекрасна: с открытыми плечами, в идеально сидящем платье, с мягкими, как чёрное пламя, волосами, с прямой осанкой, холодной грацией. Она не шла, она скользила. Каждый её шаг был выверен, и в каждом движении крылась сдержанная сила, как у женщины, которая понимает, где находится и с кем играет.       Алина смотрела на неё долго. Сначала на платье, затем на вырез, на распущенные волосы И в её глазах мелькнуло не удивление, а глубокое неодобрение. Как будто Рихтер этим нарядом поставил на дочери свою метку. Как клеймо, которое, в случае чего, могло дорогого стоить. Но Алина ничего не сказала, только медленно кивнула, тем самым отдавая должное признание ее внешнему виду.       А Рихтер… Он сначала окинул ее взглядом, мимолетным и рядовым. Затем вернул свой взгляд к ней и замер. Ни одного движения, ни единого слова. Он смотрел, как будто впервые видел её по-настоящему — не как обитательницу дома, не как младшую дочь хозяйки, не как объект наблюдения, а как женщину, которая может войти в комнату и перекроить воздух.       Сначала он отметил очевидное — платье. То самое, которое он выбрал. Он знал, как оно будет сидеть, где откроет линию плеч, где обозначит талию, как откроет вид на молодую грудь. Но он не ожидал, что ткань на ней зазвучит так, будто платье подчинилось не ей, а наоборот — подчинило её. Немец испытывал особое наслаждение, когда думал о том факте, что на ее хрупком теле то, что выбрал он. Диана выглядела настоящей женщиной, которую можно было желать и хотеть вести под руку. Не было и намека на язвительную девочку, которая только и ждала его появления, чтобы ответить на любое его слово выпадом. Она выглядела взросло.       Ее роскошные волосы были распущены: темные, тяжёлые, как ночь, касающиеся обнажённой шеи. Это было не просто красиво — это было эпатажно. Такой жест — в доме, в городе, где каждая вторая прячет лицо в платке. Это был вызов. Молчаливый. Изящный. И только потом — он встретился с её глазами.       Голубые. Холодные. Слишком спокойные. Без кокетства и без страха.Она не благодарила, не играла, не опускала взгляд. Она смотрела прямо, и в этом взгляде было всё: достоинство и хрупкая, до предела сжатая боль, которую он, к сожалению для самого себя, воспринимал, как неотъемлемую часть ее отношения к нему.       Рихтер чувствовал, как в груди сжимается что-то тонкое. Он не позволял себе чувствовать, не привык к этому — он был человеком порядка, дисциплины, подавления, но рядом с ней всё это рушилось. Она была не как остальные.: ни в словах, ни в молчании. В ней не было слабости, к только стеклянная тонкость, которая не ломается, а режет, если дотронуться неправильно. И именно это притягивало его — не внешность, не платье, не образ. А её сдержанный вызов. Её отказ принадлежать.       Он чувствовал, каждый её шаг вниз по лестнице был шагом презрения. И всё равно она пришла. Надела то, что он выбрал. Не ради него, а вопреки ему. И это было восхищающе. До злости. До желания. До страха. До желания       Он кивнул ей. Вежливо. Почти дипломатично. Как будто он видел не просто девушку в красивом платье, а плод своей воли. Свой выбор. Свое желание.       Он подошёл. Склонённая вежливо голова. — Вы… превосходны, фройляйн Ланская. — Это платье — ваш выбор, — ответила Диана, ровно. — Так что это, результат Ваших решений, Герр.

***

      Машина мягко гудела, катясь по пустынным, вымытым дождём улицам. Внутри было тепло, уютно, почти обманчиво спокойно. Фары выхватывали из темноты обветренные фасады и пустые переулки, как будто город сам уклонялся от взгляда. Сзади сидели Рихтер, Диана и Лиза. Спереди — молодой, светловолосый солдат с прямой спиной и живым лицом: Клаус. Он был новеньким. Незнакомым. Говорил только по-немецки и чуть-чуть по-английски, но с русским — никак. Он водил уверенно, чуть рассеянно улыбался, поглядывая в зеркало и переговариваясь с Ривером.       Лиза сияла. На ней всё сияло — розовое платье, глаза, голос. Она явно чувствовала себя героиней старого французского фильма. Пальцы её в перчатках то касались локонов, то поправляли подвеску. — А у нас раньше были балы в гимназии… — мечтательно протянула она, поправляя подол своего платья. — Настоящие. Платье у меня тогда было совсем другое, тёмно-синее, в бархатных лентах. Мы с Дианой танцевали со старшеклассниками. Помнишь, Ди?       Диана чуть повернулась к ней, не отвечая. Она участливо улыбнулась, словно ей было не все равно и как будто все эти воспоминания еще были живыми в ее памяти. — Я тогда упала прямо во время кадрили, — засмеялась Лиза. — Прямо поскользнулась, каблук слетел. Все смотрели! Я думала, умру от позора… А он, Володя, помнишь? Поднял меня, будто я перышко. Я тогда подумала, что он на мне женится. Глупая я!       Рихтер слушал молча. Его профиль был спокойный, почти ленивый. Одна рука лежала на колене, другая, в перчатке, на подлокотнике. Он не перебивал, гл смотрел на Диану. И Диана это чувствовала.       Лиза снова повернулась к нему, сияя: — А у Вас, Герр Рихтер, были школьные балы? В Германии?       Он чуть приподнял бровь и повернул к ней голову, словно он не ожидал от Лизы такого вопроса, совсем неуместного. — Были. — А Вы танцевали? — Танцевал. — А с кем? — Лиза оживилась. — С подругой? Или с девушкой, которую Вы… ну, вы понимаете…       Он на секунду задумался, потом ответил, сохраняя в голосе свою будничную интонацию, словно рассуждая какая погода за окном его «мерседеса»: — С той, кто знала, как держать спину прямо.       Лиза рассмеялась, не поняв иронии от слова совсем. — Значит, Вы были популярны! — Я был… нужным, — сухо сказал он.       Диана слушала их разговор, не вмешиваясь, но в ней что-то дрожало. Не от слов, а от интонации, а от того, как он говорил: неспешно и уверенно, с этой ленивой, безразличной вежливостью, за которой скрывалась острая наблюдательность. Он выглядел так, словно был на пресс-туре, где Лиза его опрашивала, как ярая поклонница.       Лиза снова повернулась к сестре: — Ди, а ты бы с ним станцевала?       Диана медленно повернула голову, посмотрела на сестру, потом на Рихтера.       Эта Лизина способность застать ее врасплох самым простым, детским вопросом, который выглядел даже глупо, была фантастической. — Если бы это был мой последний танец, — сказала она, — я бы выбрала стену в качестве партнера.       Рихтер чуть усмехнулся, только уголком рта. Он легко уловил иронию в ее голосе, тень юмора в словах. — Вы умеете выбирать, Фройляйн Ланская.       Лиза, не поняв, захлопала глазами. Она так и не получила ответа на свой вопрос, а Рихтер с Дианой выглядели так, будто между ними состоялся полноценный диалог. — Вы такие странные. Иногда кажется, что вы друг друга понимаете… без слов.       Диана отвернулась к окну, игнорируя сестру. Она терпеть не могла то, как Лиза была небрежна к деталям, как не умела читать между строк и считывать истинные намерения собеседника. Но также, Диана понимала, что она искренне завидовала Лизе, ее умению забыть все свои тяготы и жить в моменте, и не важно, когда он закончится.       Машина замедлилась. Земля под колёсами хрустнула. За окнами — свет, много света. Тёплого, роскошного, чужого. Широкая аллея, белая гравийная дорожка, вдоль неё расположились фонари, немецкие флаги, виноградные лозы на решётках, будто всё это не в разорённом Смоленске, а в санатории для счастливых господ.       На крыльце стояли два солдата в форме, а у дверей — дворецкий в белых перчатках. Изнутри доносилась музыка: вальс, нежный, обволакивающий, с капелькой иронии.       Машина остановилась. — Мы приехали, — заключил Рихтер.       Лиза всплеснула руками, пытаясь что-то разглядеть из окон автомобиля: — Ах… как красиво. Как в кино. Ди, ты готова?       Диана не ответила. Она просто посмотрела на здание. Оно светилось, как ловушка. Как паутина. Красивое снаружи. И бездушное внутри. Ланская ощущала, словно пришла на бал к Сатане, где гостями будут самые бездушные твари, которых она могла только вообразить.       Рихтер вышел первым, учтиво открывая Диане дверцу со ее стороны. Не сказав ни слова, он подал ей руку. Ладонь его была в перчатке, пальцы — расслабленные, сильные. Это был не жест галантности. А молчаливое требование. Диана задержалась на секунду, потом вложила свою ладонь в его.       Лёгкое прикосновение. Холодная кожа. Как согласие.       Он помог ей выйти, смотря только на лицо. На то, как дрогнули мышцы на шее, как чуть дрогнули веки, когда её окутал холод ночи и свет электрических ламп. Потом он обошёл машину и подал руку Лизе, с той самой галантной театральностью, которую полагается изображать в обществе. — Фройляйн.       Лиза рассмеялась и весело ответила: — Danke! — с акцентом, как могла.       Рихтер только кивнул. А Диана уже смотрела вперёд, стоя на пороге особняка На зал. На лестницу. На двери. На весь этот блестящий ад.       Резиденция Мейера вспыхивала светом, будто её готовили не к приёму, а к съёмке пропагандистского фильма. Канделябры, как искрящиеся деревья, стояли в каждом углу. На стенах висели портреты немецких военных деятелей; в полумраке они казались живыми, наблюдающими. Высокие окна были плотно занавешены, и весь свет сосредоточился внутри: жёлтый, мягкий, обволакивающий, лживый.       Зал был широким, с чеканным потолком и натёртым до зеркального блеска паркетом. Музыка уже звучала: живой квартет в дальнем углу играл что-то камерное, европейское, не слишком весёлое, но притягательное. Скрипка звенела, как тонкая нить.       Мужчины в формах, в строгих костюмах, с бокалами в руках и серебряными пуговицами на лацканах. Женщины в вечерних платьях, причёсанные, будто куклы. Улыбки у всех.       Слуги в перчатках прошли по залу с подносами. Вино красное, как кровь. Шампанское. Закуски, сыр, оливки. Смех раздавался неестественный, рассыпанный по углам, как пудра.       Когда двери распахнулись и вошёл Рихтер с Ланскими, на них обернулись почти все.       Диана знала почти всех девушек, ведь Смоленск был небольшим городом, и все они сейчас были совершенно другими. Европеизированными — с макияжем на их манер, платьями, прическами и ломкой немецкой речью. Все они смотрели на нее, некоторые перехватив дыхание, а другие — с наигранным презрением.       Её платье скользило по воздуху, как вода. Шёлк ловил свет люстр, создавая вокруг неё ауру почти неземную. Волосы, как смоляная река по плечам, осанка — ровная, как у дворянской дочери, которую пытались согнуть, но не сломали. Она шла не как гостья. Как фигура, которую поставили на центр доски. Рихтер шёл рядом. Без улыбки. Он кивнул кому-то из офицеров, отвечая на их приветствия, а лругих даже и не наградил взглядом.       Диана прошла под сводами зала, слыша, как стучат каблуки, как дыхание Лизы становится учащённым от волнения. Когда Рихтер с Дианой и Лизой подошли к центру зала, музыка стала тише, как по невидимому сигналу. Люди расступились, оставляя проход, как перед фигурой, к которой приучены относиться с почтением и страхом.       Мейер стоял у колонны, его костюм сидел безупречно, белоснежный галстук туго затянут. Он был из тех, кто умеет быть обаятельным. Он посмотрел на Рихтера с коротким кивком, затем начал на своем русском с сильным акцентом: — Герр Рихтер, как всегда пунктуальны. Это похвально. — Ordnung ist alles. Порядок — это всё       Мейер кивнул одобрительно, а затем перевёл взгляд на Диану. И тут он улыбнулся. Не растянуто, не фарсово. Улыбка была мягкой, будто он только что увидел дочь старого друга. Но глаза смотрели долго. — А вот и та, о ком Вы упоминали, — сказал он. — Фройляйн Ланская, если я не есть ошибаться?       Диана чуть склонила голову. Медленно. По-светски. — Совершенно верно, господин Мейер.       Он взял её руку, совсем не как джентльмен, а чуть крепче, чем нужно. Прикосновение было долгим, а ладонь — сухая, холодная. — Очень рад видеть, что молодое поколение способно… — он сделал паузу, — адаптироваться.       Он отпустил её пальцы, будто оставил одобрительную печать. — Ваше присутствие делать красивый этот вечер. Рихтер умеет делать правильные выборы, — он скользнул взглядом на офицера с тенью улыбки. — Спасибо. Это честь — быть приглашённой. — Не просто приглашённой, — сказал Мейер, — а принятой.       Он развернулся к Лизе, которая уже начинала теребить платочек и пыталась одновременно выглядеть и важной, и обаятельной. — А это, должно быть, Ваш сестра? — Лиза, — поспешно сказала та, кивнув. — Очень приятно. — Так юны, — сказал Мейер с театральной мягкостью. — Надеюсь, вы сегодня станцуете и не дадите нашему оркестру заскучать.       Он слегка поклонился и отошёл, уже двигаясь к другим гостям, с тем же выражением: внимательным, вежливым, вымеренным. Сразу же Рихтер подал Диане руку — спокойно, уверенно, как будто это было заранее решено, как будто он не ждал её согласия, а просто напомнил, что она теперь его спутница.       Диана вложила в его руку свою, тонкую, в белой перчатке, и позволила ему повести себя вперёд, по залу. Их шаги звучали на паркете ритмично, как стук часов. Он вёл уверенно, не оглядываясь. Он не держал её крепко, но так, что сомнений не оставалось: он ведёт — она идёт. Не гостья. Партнёр. Спутница. Девушка, с которой он пришёл сюда, и с которой уйдёт.       У дальнего края зала стоял длинный стол, уставленный бокалами, приборами, белыми салфетками, выглаженными как армейские строи. Там уже сидели люди: несколько офицеров, пара женщин — немецкие, резкие, с высокими причёсками. Все подняли глаза, когда Рихтер подвёл её и показал жестом место рядом с собой.       Он даже не спросил. Только кивнул. И она села.       Лиза запоздало плелась сзади, чуть сбивчиво, в порыве оглядеться. Но уже болтала, вприпрыжку и по-детски, с двумя молодыми офицерами, один из которых щеголял гладко уложенными волосами и крошечным флаконом духов в нагрудном кармане. Они не понимали ни слова, но улыбались. А Лиза щебетала: — Вы понимаете? Нет? Ничего страшного. Главное — музыка хорошая. И, боже мой, какие у вас пиджаки!       Диана только краем глаза следила за сестрой. Рихтер налил ей вина, наполняя бокал тёмно-рубиновым оттенком. — Вы хорошо держитесь, — сказал он негромко, обратившись к Диане.       Она взяла бокал, не глядя на него. — Мне не впервой быть среди волков. Просто у тех не было скрипок.       Он чуть усмехнулся, откидываясь на стуле. — Тогда считайте, что Вы попали в культурную стаю. Мы под скрипку танцуем, иногда даже аплодируем. — А стрельба? До или после?       Он не ответил сразу, отпивая вина из своего бокала. — Это зависит от того, кто играет первую скрипку, Фройляйн Ланская.       Огни зала погасли частично, остались только боковые канделябры и центральные софиты, направленные на невысокую сцену у конца зала. Заиграла музыка, лёгкая, как в мюзик-холле. Скрипка и кларнет вели мелодию, тонкую, слегка фривольную.       На сцену вышли девушки в одинаковых платьях, коротких, расшитых пайетками, в белых перчатках выше локтя. Их волосы были уложены аккуратно, у всех были красные губы, чёткие линии бровей, и широкие, натренированные улыбки. Они начали танцевать синхронно, грациозно, с отточенными движениями. В стиле немецкого ревю, где всё подчинено ритму, форме, иронии.       Юбки взлетали, каблуки чётко отбивали ритм. На один такт — три поворота, поклон, точный шаг.       За столом раздался одобрительный смех. Кто-то зааплодировал. Один из офицеров, немолодой, с кольцом на мизинце, тихо свистнул сквозь зубы, и рядом сидящая женщина только снисходительно улыбнулась, не обернувшись. Мейер, сидящий ближе всех к сцене, что-то крикнул девушкам, и в него прилетела подвязка с бедра одной из них.       Диана смотрела, не мигая. Это было невозможно красиво, эстетично и даже ей было приятно смотреть на то, как молодые девушки задорно танцевали, а подолы их мини-платьев тряслись. Но в этом не было души или их желания делать это. Это было показательное развлечение для мужчин, привыкших брать, а не просить.       Рихтер молчал. Он не хлопал, не комментировал. Только держал бокал и время от времени поглядывал на её профиль.       Тут к ним сбоку вернулась Лиза, раскрасневшаяся, улыбающаяся, как будто только что получила предложение руки, сердца и роскошной жизни в Висбадене. — Диша! — зашептала она, опускаясь на стул. — Ты не представляешь! Один лейтенант, Курт, кажется, он служит в штабе, уже дважды подходил! Сказал, что я напоминаю ему его младшую сестру, но с «более яркими глазами». — Она прыснула от смеха. — А потом сказал, что, может, я не прочь выйти за него замуж, если война закончится. Представляешь?       Диана медленно повернулась к ней. — А он тебя хотя бы спросил, как тебя зовут? — Ну… — Лиза на секунду задумалась. — Нет. Но он знал, что я «die Schwester von der Blauen». Сестра в голубом! Он так и сказал!       Рихтер чуть склонил голову, не оборачиваясь. Усмешка на лице была еле заметной. — Очарование действует быстрее имён, — сказал он. — Особенно среди тех, кто предпочитает не привязываться.       Лиза хихикнула, не поняв абсолютно ничего, и уставилась на сцену: — Смотри, как синхронно! Как балет. Мне бы так научиться. Может, он возьмёт меня в Германию? А я потом буду танцевать в ресторанах, в платьях, как у этих… — Как у этих, — повторила Диана холодно, — совсем с ума сошла? Интересно, чем потом они занимаются после своих выступлений. Особенно в Германии.       Лиза отмахнулась. — Звучишь, как мама! Это все прилично, — она почти что влюбленно вздохнула смотря на танцующих девушек. — Зато красиво. Зато ты — как в кино.       Диана ничего не ответила. Она только посмотрела на сцену, на одинаковые лица, одинаковые движения. А потом на мужчин в форме, которые смотрели на них как на товар.       Лиза снова заговорила, как будто не чувствовала ни холода в сестре, ни взгляда Рихтера, ни тени, которую отбрасывал этот вечер на их жизни. Она села рядом с Дианой. — Я всё думаю, — говорила она, ковыряя вилкой в винограде на своей тарелке, — а если он действительно предложит? Курт, я имею в виду. Ведь, если подумать, может, так и начинается новая жизнь? Да, война. Да, форма. Но он человек, у него есть улыбка, руки, акцент… — И кое-что в кобуре, — холодно отозвалась Диана, не поднимая глаз.       Лиза вздохнула: — Ди, ну не будь такой… всегда, как будто вокруг тебя как пепел! Мы же живые. — Пока, — прошептала Диана, едва слышно.       Рихтер, слушавший молча, отставил бокал и чуть склонил голову к Лизе: — Вам бы подошёл Берлин. Я думаю, Вы бы быстро нашли общий язык с его вечеринками. И с мужчинами, которые любят дарить цветы. — А Вы думаете, я не найду и здесь? — с искренней лукавой улыбкой ответила Лиза. — Своего берлинца.       Он усмехнулся. — Кто знает.       В этот момент к ним подошёл водитель Рихтера. Миклош — молодой, худощавый, с выправкой и чуть напряжённой вежливостью. Он наклонился и негромко, по-немецки, что-то сказал Рихтеру, что Диана не могла расслышать из-за музыки. Тот кивнул и протянул руку.       Связка ключей, блестящая, с кожаной петелькой, легла в ладонь офицера. Тот, не торопясь, повесил её на палец, оглядел мельком и плавным, привычным движением убрал её во внутренний карман мундира.       Она смотрела прямо. Не двигаясь. Но внутри всё обрушилось на секунду тишиной. Ключи. Не просто один. Связка. И она исчезла — именно там, куда она догадывалась: внутренний карман, слева, ближе к сердцу.       Она выдохнула, медленно и незаметно, заглушая шум в голове бокалом вина.       Музыка изменилась, и заиграл вальс. Свет стал мягче, глуше. Пол под ногами будто потеплел, заговорил скрипом лакированного паркета. Молодой офицер в идеально отглаженной форме подошёл к столу, слегка поклонился. — Fräulein… Darf ich?       Он говорил с акцентом, но с улыбкой, с той старомодной галантностью, которая таяла в глазах у таких, как Лиза.       Она засмеялась, не раздумывая: — Конечно!       Ланская легко поднялась из-за стола, поправив подол розового платья, бросила на Диану короткий, счастливый взгляд, как будто говорила, что все просто и нужно только попытаться жить       И через секунду уже кружилась с ним в середине зала. Ее волосы подпрыгивали, глаза сияли, щеки вспыхнули от смеха. Она болтала с ним, не понимая ни слова, но смеялась, и он тоже.       Диана смотрела на неё, молча. В бокале вино казалось густым, как кровь. Она не чувствовала пальцев. Только пульс в горле.       Рядом Рихтер слегка наклонился вперёд, и голос его был почти ленивым: — Она напоминает мне наивных девушек из благородных домов. Тех, кого с детства учили говорить «да», даже когда всё внутри кричит «нет».       Диана не обернулась. Ей только не хватало его, который лез в их отношения с сестрой и ее воспитание, психологию. — Она просто… верит. В то, что ещё можно быть счастливой. — Это опасно. Особенно здесь, — он сделал паузу, потом посмотрел в центр зала, на Лизу. — Она слишком яркая. Слишком лёгкая. И поэтому вызывает… нежность. — Или инстинкт, — холодно произнесла Диана. — У таких, как Вы.       Он повернул голову, смотря на нее. На его бледных, безжизненных губах играла усмешка. — Я не претендую на её лёгкость. Она — не мой типаж, увы.       Диана встретилась с ним взглядом, раздраженно сверкая глазами. — А кто — ваш типаж? — Те, кто не скрывают своего истинного отношения к человеку, даже если он влиятельнее, сильнее, умнее. Те, кто не умеют просить. И те, кто очаровательны в своей злости. — То есть те, кто раздражают вас? — Напротив, — спокойно ответил он. — Те, кто заставляют не скучать.       Диана взяла бокал, отпила еще глоток вина, которое было слишком вкусным. Затем вернула бокал на место, смакуя терпкий вкус на губах и смотря на веселящуюся Лизу с солдатом Вермахта в толпе. — Она не заслуживает быть использованной, — сказала она негромко. — Тогда объясните ей это. — Он пожал плечами. — Пока она не решила, что подобное — это любовь.       В центре зала Лиза кружилась в руках молодого немца, почти не касаясь пола. Она смеялась, что-то говорила, он наклонялся, не понимая, но очарованно смотрел.       А Диана смотрела, как на белого мотылька, летящего в пламя.       Она утопала в своих мыслях, когда Рихтер встал, словно вырезанный из мрамора — высокий, подтянутый, в безупречно выглаженной форме. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, сегодня несли в себе странную мягкость. — Фройляйн Ланская, — произнёс он тихо. — не позволите ли пригласить Вас на танец?       Диана слегка приподняла бровь и взглянула на него с лёгкой усмешкой, которая больше походила на вызов. — Господин штурмбаннфюррер, — ответила она, тон её был вежлив, но вкрадчиво колкий. — я сомневаюсь, что Вы найдёте со мной общий язык на паркете.       Рихтер улыбнулся, опуская взгляд вниз — редкий жест, почти загадка, — и протянул руку. — Возможно, нам просто нужно услышать подходящую музыку.       Она осторожно вложила свою ладонь в его, чувствуя, как пальцы Рихтера крепко, но нежно обнимают её. Они медленно двинулись в середину зала, где уже играла тихая мелодия, едва касаясь пола. — Знаете, — начал он неожиданно просто и почти по-домашнему. — сегодня день не из тех, когда стоит говорить о войне или приказах. Позвольте отвлечься. Как Вам погода?       Диана моргнула, удивлённая его тоном. А затем рассмеялась, что он так легко заговорил о погоде. Она действительно нашла сейчас это смешным. — В Смоленске в 1941 году? Тёплая, влажная. Как и всё вокруг. — Удивительно, как Вы замечаете детали, фройляйн. — Я должна, — ответила она, отвесив ему ещё одну язвительную улыбку.       Но в этот момент в её сердце, несмотря на всю холодность, проскользнула искра — он был удивительно, почти по-человечески близок. И это её раздражало ещё больше. Рихтер плавно вращал Диану в танце, но его взгляд оставался сосредоточен, как будто он говорил не только телом, но и мыслями. — Фройляйн Ланская, — начал он тихо, — Вы должны знать, что меня завораживает в вас не только ваша красота, но и ваша сила. Не то, что показывают все остальные, а именно внутренняя, несломленная.       Диана чуть сжала губы, оставаясь напряжённой, но слушала. — Вы никогда не прячете своих мыслей и эмоций. Даже тогда, когда страх, я уверен, бился в вашем сердце. Я видел это. Видел, как Вы не опускали головы, даже когда впервые я вошёл в Ваш дом, тот самый день, когда наша армия заняла Ваш город.       Он замолчал на мгновение, словно возвращаясь к тому дню. — Ваши сестра и мать были дипломатичны, учтивы, соблюдали правила игры. Но Вы… на вашем лице был молчаливый протест. Крик, который вы не произнесли вслух, как будто вы говорили всему миру, что я вам никто. — его глаза сверкнули тихим удовольствием. — Это меня забавляло. И… пленяло.       Диана едва заметно дернулась, но не отвернулась. — Вы думали, что я боюсь? — тихо, почти шёпотом спросила она. — Нет, — ответил Рихтер, — я знал, что за этой маской непокорности скрывается не страх, а сила, которую немногие способны понять. Именно это сделало Вас особенной. И именно поэтому я так хочу, чтобы Вы увидели во мне не врага.       Диана застыла на мгновение, ловя на себе его взгляд, сильный и неожиданно нежный.       Рихтер держал Диану в своих руках, и его голос вдруг стал мягче, почти ласковым — неожиданное отступление от привычной холодной строгости. Он обнажался перед ней с каждым словом и это было больше, чем физическая близость. — Знаешь, Prinzessin. Принцесса, — начал он тихо, — когда я был моложе, в Берлине, я терпеть не мог танцы. Считать шаги, кружиться под музыку… все казалось мне пустой суетой, бессмысленной игрой, в которой я никогда не участвовал с удовольствием.       Он слегка улыбнулся, и в этой улыбке скользнула редкая теплота. — Но сегодня, я начинаю думать иначе, — он посмотрел ей в глаза, и в этом взгляде не было ни тени приказа или угрозы. — Может, это и есть то, чего я ждал всё это время. И знаешь, фройляйн, мне это нравится.       Диана слушала, и в её груди что-то дрогнуло — эта неожиданная нежность казалась почти чуждой, но в то же время притягательной, как лёгкий солнечный свет сквозь серые стены оккупации.       Как это мог быть тот Рихтер, который пытал Таню? Как это мог быть тот же мужчина? — Почему Вы так много читаете, фройляйн? — спросил он неожиданно, глаза внимательно следили за каждым её движением. — Книги — единственное, что ещё не отобрали. — Я тоже люблю читать, — улыбнулся Рихтер. — История, философия, литература… Это помогает понять мир. Иногда даже себя.       Диана вздохнула про себя, не желая открываться самой, но что-то в голосе Рихтера заставляло слушать. — Как может такой человек, как Вы, начитанный, образованный, быть палачом? — прошептала она. — Как можно сочетать ум и жестокость?              Рихтер на мгновение замолчал, а потом сказал, не отводя взгляда: — Мир, фройляйн, далеко не всегда такой, каким он написан в книгах. И иногда те, кто знают многое, вынуждены делать то, что кажется бесчеловечным, чтобы выжить… или сохранить власть. Это тяжело, но иначе нельзя.       Он сжал её руку чуть крепче, будто ища понимания. Но Диана не слышала в его голосе ни толики усталости, ни толики раскаяния. Его не вынуждали, это была часть его работы. — Возможно, Вы никогда не поймёте меня полностью, и это справедливо. Но я не забыл, кто я есть — человек. И в Вас я вижу именно это, человечность, которую не хочу терять.       Диана посмотрела на него, чувствуя, как противоречия в этой фигуре вызывают у неё одновременно страх и странное притяжение.       Он повёл её чуть ближе к центру зала, словно уводя подальше от чужих глаз и разговоров. Музыка звучала мягко, струилась между ними, как невидимая нить, которую он, казалось, хотел укрепить. Его голос стал ещё тише: — Я постараюсь сделать всё, чтобы расположить Вас к себе, фройляйн Ланская, — произнёс он. — Без нажима. Без уловок. Без игр. Просто… быть рядом. Таким, каким Вы ещё меня не видели.       Диана отвела взгляд. Сердце сжалось, но лицо оставалось спокойным, даже слегка надменным.       Она верила, что у него никогда не получится. Даже сейчас он не имел даже понятия о том, что она пришла сюда чтобы предать. И он мог быть ласковым, говорить как профессор, но он замучил Таню. Он — враг. Каким бы обаятельным он ни был — это не меняло сути.       А он тем временем продолжал, как будто чувствовал, что каждое его слово растапливало лед между ними: — Я понимаю, что уже давил на Вас. Словами, присутствием, самим фактом своего звания. Больше не буду. Не хочу заставлять Вас видеть во мне кого-то хорошего. Я хочу, чтобы Вы сами делали выводы. Смотрели. Замечали. Видели, как я меняюсь… рядом с Вами.       Он немного замедлил шаг, глядя в её глаза, в которых жил ураган. — Я знаю, кем был. Знаю, кем стал. Но с Вами… мне хочется быть другим. Может быть, даже — моралистом, — Он усмехнулся тихо, почти с грустью. — Смешно, правда? Нацист, моралист. Но именно рядом с Вами это слово перестаёт звучать глупо.       Диана молчала. А внутри, гремела буря. Он действительно мог поменяться… Но поздно. Слишком поздно.       Музыка стихла внезапно, как будто кто-то оборвал нить между ними. Последние ноты затихли в воздухе, и в наступившей тишине шаги Рихтера прозвучали особенно ясно. Он медленно отступил от неё — и, уходя, провёл кончиками пальцев по её ладони. Легко, почти невесомо, как касание сна. Приглашение без слов.       Диана осталась стоять на месте лишь на секунду, но потом, скрестив руки на груди, как щит, пошла за ним.       Они миновали длинную анфиладу комнат с колоннами, и Рихтер распахнул дверь на балкон. Вечер был прохладен, воздух пах гарью и сыростью, а вдалеке тлели огни — мутные, дрожащие, как раны на теле города. Смоленск лежал перед ними — полуразрушенный, угрюмый, искалеченный, но живой.       Рихтер закурил, не оборачиваясь, и сделал пару затяжек. Дым лениво поднялся в воздух, будто не желая мешать молчанию. Диана встала рядом, немного в стороне, не глядя на него, но и не уходя. Они смотрели вдаль. На улицы, где вчера стреляли. На дома, где больше не горел свет. На судьбу, которую никто из них не выбирал. И молчали. Она — потому что слова были бы предательством. Он — потому что впервые за долгое время ему нечего было сказать.       Диана стояла чуть поодаль, руки всё ещё скрещены на груди, словно сдерживая холод — или что-то глубже. Несколько минут прошли в тишине. Только слабый ветер шевелил прядь её чёрных волос, и где-то вдалеке хлопнула ставня.       Она повернула голову, не глядя прямо на него, и тихо, почти неуверенно спросила: — Вы всегда так молчите, когда смотрите на то, что разрушили?       Рихтер не сразу ответил. Сделал ещё одну затяжку, долго держал дым во рту, потом медленно выдохнул, точно обдумывая каждое слово, которое мог бы сказать. — Нет, — наконец произнёс он. — Обычно я молчу потому, что в такие моменты слова могут быть лишними.       Он бросил на неё взгляд, быстрый, но внимательный. — А Вы? Часто спрашиваете у врагов о том, что Вас волнует на самом деле?       Диана усмехнулась уголком губ, взгляд всё ещё устремлён в темнеющий горизонт: — Иногда, — ответила она. — Когда враги притворяются людьми, мне становится любопытно, насколько хорошо у них это получается.       Рихтер тихо усмехнулся, но не ответил. Она повернулась к нему, прищурившись, как будто что-то разглядывая: — Дадите сигарету?       Он удивлённо поднял бровь и обернулся к ней, при этом не скрывая иронии в голосе: — Вы курите? — Я — да. Не часто, но пробовала. — Диана протянула ладонь. — Одна… деревенская девушка дала мне самокрутку. Не самая приятная вещь на свете, но когда вокруг только сажа и страх, это… помогает.       Рихтер на секунду задержал взгляд на её лице, не с недоверием, скорее с тем выражением, с каким взрослый смотрит на ребёнка, играющего в серьёзность. Что-то мягкое, почти отеческое скользнуло в его глазах. — Деревенская девушка, — повторил он. — Интересный выбор окружения для девушки из благородной семьи. — Времена меняются, — отрезала она с лёгкой, почти доброй язвительностью. — А благородство — это не хрустальные бокалы, которые хороши для всех времен под шампанское.       Он молча достал из внутреннего кармана пачку и, всё ещё глядя на неё с лёгкой тенью удивления, протянул сигарету. Диана взяла, поднесла ее к губам. Он зажёг ей — и она, втянув дым, прикрыла глаза.       На мгновение между ними воцарилось молчаливое, странное родство.       Диана затянулась слишком резко, с непривычки, дым обжёг горло, и она резко закашляла, закрыв рот ладонью. Плечи её слегка повелись вперёд, и кашель эхом прокатился в тишине балкона.       Рихтер усмехнулся, тихо, сдержанно, но по-настоящему. В его смехе не было насмешки: лишь лёгкое, искреннее удивление. Он вдруг чувствовал себя моложе, почти обычным. — Простите, — выдохнула Диана, вытирая слезу со щеки, — ожидала, что будет… проще. — Да, Вы явно ещё не прошли школу курильщика, Фройляйн, — с лёгкой насмешкой сказал он, наблюдая за ней. — Вот и первый урок: не стоит пытаться казаться взрослой, если горло против.       Диана чуть прищурилась, в глазах промелькнула обида, но не настоящая, скорее детская уязвлённость. Она насупилась, словно он ставил под вопрос ее статус взрослой       А он, откинувшись немного на перила, всё так же мягко и спокойно продолжал: — Но вы хотя бы попробовали нормальную сигарету, а не ту, что скручена из газет и отчаяния, — он пристально посмотрел на нее, а его лицо приобрело серьезность. — Но больше — не надо. Это не для Вас.       Диана повернулась к нему с лёгкой насмешкой: — Почему? Вы, кажется, не мой отец.       Рихтер тряхнул головой. Слова, которые он собирался сказать, были для него нехарактерными. — Потому что в Вас ещё есть невинность. А дым ее душит.       Рихтер немного помолчал. Пальцы его привычно держали сигарету, но он уже не курил — только смотрел на город, потом перевёл взгляд на неё, как будто изучая, осторожно, без нажима.       Когда сигарета ему надоела, он ее потушил об перила и бросил вниз — Простите, если вопрос покажется бестактным… — начал он, медленно и мягко. — Ваш отец… Он ведь не с вами. Можно спросить, что с ним случилось?       Диана на мгновение напряглась, все ее органы сжались, как и пальцы на балконной решётке. Тишина зависла между ними. — Его сослали, — тихо ответила она, не глядя на него. — В тридцать пятом.       Рихтер кивнул едва заметно, не торопя. — За что?       Диана глубоко вдохнула, как будто решалась впервые произнести это вслух: — Он родился не в то время. Из старинной дворянской семьи. Читал Достоевского, говорил на французском, играл на фортепиано. Нас называли остатками прошлого, а его — врагом народа. — Она замолчала на секунду. — Обвинили в шпионаже. Писал в Париж… другу детства. Вот и всё Мы даже не знаем, жив ли он. Может, сгинул где-то в лагере. А может… Мама сказала нам не спрашивать.       Рихтер молчал, лицо его стало серьёзным, в глазах — не сочувствие, нет. Уважение. Тихое и плотное, как сам воздух этой ночи. — Теперь многое стало понятнее, — сказал он. — Особенно Вы.       Диана облокотилась на холодный камень балконной решётки, всё ещё глядя вперёд, но голос её прозвучал неожиданно тихо, почти задумчиво: — А ваши родители? Какие они?       Она задумывалась о том, какие родители мужчины, который был таким неоднозначным, все его существование имело на полях огромный знак вопроса.       Рихтер слегка удивился вопросу — она ещё ни разу не спрашивала его по-настоящему. Помолчал, а потом, неожиданно, ответил без обычной осторожности: — Отец — генерал-полковник сухопутных войск. Жёсткий человек. Прямой, властный. Я с детства знал, что он — не из тех, кого обнимают. Только приказы, дисциплина и идеалы, — он ненадолго замолчал, взгляд его стал отстранённым, будто нырнул в старые воспоминания — А мама… — его голос потеплел. — Она была не из его мира. Училась в Берлинском университете, преподавала филологию. Читала мне перед сном «Гёц фон Берлихинген» и Гофмана, пока отец кричал по телефону на адъютантов. Она создавала в доме уют под аккомпанемент стука армейских сапог.       Диана посмотрела на него. В её глазах вдруг появилось лёгкое узнавание: — Так вот откуда у вас эта… — она поискала слово. — Болезненная любовь к книгам.       Рихтер усмехнулся, почти по-доброму, и кивнул: — Возможно. Я был единственным ребёнком, она относилась ко мне, как к роману, который сама же написала. Иногда мы с ней прятались от отца в её кабинете. Она садилась на пол, брала томик Гёте и говорила: «Тео, слушай, это лучше любой войны». — Он опустил взгляд. — Я тогда не понимал, о чём она. Теперь — слишком хорошо понимаю.       Тео.       Ведь для своей мамы он был Тео, а не страшным Герром Рихтером.       Диана ничего не сказала. Просто смотрела на него, и впервые видела в Рихтере — не офицера, не врага, не мучителя. А мальчика из берлинской квартиры с книжным шкафом выше роста. В её глазах уже не было ни насмешки, ни вызова. Только лёгкое, почти невесомое тепло, как дыхание на стекле. — Хотела бы увидеть вашу маму, — вдруг произнесла она, и сама удивилась искренности своих слов. — Думаю… она была бы интересной.       Рихтер обернулся к ней с неожиданным выражением. Он даже слегка приподнял брови — не из недоумения, а оттого, что был искренне удивлён. От её тона, от того, как мягко это прозвучало. Он задумался, будто представлял себе эту сцену. — Она бы… — он усмехнулся, чуть склоняя голову набок. — Она бы смотрела на вас с лёгким ужасом и трепетом. Сказала бы, что Вы слишком тонкая и красивая, чтобы жить в такое время, а потом пошла бы за томиком Ницше и начала с вами спорить о свободе воли.       Диана невольно улыбнулась, опустив взгляд.       Его мать была действительно другой, судя по его рассказам. Совсем не похожей на него… И ни капли не похожей на ее мать. — Она бы сразу влюбилась в Вас. Только не говорила бы об этом. А пекла бы пироги и пыталась выяснить, какого автора вы любите, он посмотрел на неё, чуть дольше, чем следовало, и с какой-то спокойной, светлой грустью добавил: — Хотел бы… чтобы она могла.       Ветер усилился — не резкий, но пробирающий до костей. Диана невольно поёжилась, сжав плечи. Ткань её платья, лёгкая и тонкая, уже не спасала от смоленской ночи. Рихтер заметил это без слов. Он молча расстегнул китель и, неторопливо, как будто это не было ничем особенным, набросил его ей на плечи. Материя была плотная, тёплая, ещё пахла табаком и холодной кожей оружейного ремня.       Он надел на нее китель, в котором было то, зачем она пришла.       Диана чуть растерялась, но сразу же справилась с собой. Взгляд её метнулся к нему, и уголки губ дрогнули в знакомом оттенке иронии. — Благородный жест, — произнесла она чуть насмешливо, цепляясь пальцами за лацкан формы.       Рихтер, не отводя взгляда, усмехнулся краем губ. Его голос прозвучал мягко, на грани с шепотом: — Холоднеет. Пойдёмте внутрь, фройляйн Ланская. Не хватало ещё, чтобы Вы заболели.       Они вошли в тёмный зал, где тусклый свет ламп освещал один большой стол. За ним сидела только Лиза, лёгкая и беспечная, с игривой улыбкой на губах, явно уже покружившаяся на танцах. Её волосы слегка растрепаны, глаза блестели от усталости и радости одновременно.       Диана бросила на сестру короткий взгляд, как на возможность. Она знала, что ключи, которые ей нужны, спрятаны во внутреннем кармане Рихтерова кителя. И чтобы сделать слепок, ему нужно было ненадолго уйти с глаз.       С улыбкой, в которой играла лёгкая ирония, Диана повернулась к Рихтеру: — Может, потанцуете с Лизой? — сказала она с едва заметным вызовом.       Лиза тут же оживилась и кивнула: — О, да! Я как раз не натанцевалась, а тут моя любимая композиция! — её голос звучал звонко и беззаботно.       Рихтер, с явной усталостью в глазах, вздохнул, но не отказал. Он встал, поправил мундир и направился к Лизе, взяв её за руку. Он делал это, потому что она безмолвно попросила. Диана наблюдала за этим, пока тихо садилась в угол зала.       Когда музыка начала звучать, Рихтер унесся в танец с Лизой, а Диана быстро и осторожно опустила руку в карман его кителя. Там, среди складок ткани, лежала холодная связка ключей. Она достала их, не отрывая взгляда от пары.       Из своей сумки Диана извлекла небольшой кусок мыла — заготовку, которую ей показал Андрей.       Она нашла ключ от ящика, тот, что хранил важные документы. Сосредоточенно, но с уверенностью, как учил Андрей, Диана прижала мыльную форму, тщательно запоминая каждую выемку и изгиб.       Ей нужно успеть до того, как музыка кончится и Рихтер вернётся.       Диана осторожно взяла кусочек мыла, твёрдого, но податливого на ощупь. Она знала, что это должно быть именно такое — мягкое, чтобы сохранить все мельчайшие детали ключа, но достаточно прочное, чтобы потом высохнуть и послужить формой.       Сначала она подержала мыло в руках, чтобы оно стало чуть более пластичным, не крошилось и не ломалось. Затем, держа ключ ладонью вниз, она аккуратно приложила его рабочей стороной к мылу, слегка нажав.       Диана прижала ключ ровно настолько, чтобы форма отпечаталась во всех бороздках и выемках — каждое зубцо, каждый изгиб. Она провела пальцем по поверхности мыла вокруг ключа, чтобы сгладить края и убрать пузырьки воздуха, которые могли бы исказить слепок.       Затем аккуратно отодвинула ключ, и на мыле остался чёткий, рельефный отпечаток, как негатив фотографии. Этот отпечаток был достаточно детальным, чтобы по нему можно было сделать точную копию ключа, дубликат, который понадобится для открытия нужного ящика.       Все движения были быстрыми, но спокойными — Диана понимала, что у неё нет права на ошибку. Она спрятала мыльный слепок обратно в сумку, надеясь, что никто не заметил её маленькую операцию.

***

      Рихтер возвращался с танцпола неторопливо, словно рассеянно, а Лиза рядом, сияющая, со смехом в голосе, болтала о чём-то с воодушевлением: — …а потом он как поскользнётся! Прямо в меня! Мы чуть не рухнули на пол, ей-богу. А музыка продолжает играть, и мы танцуем, будто так и надо! — рассмеялась она, хватаясь за грудь.       Рихтер едва заметно улыбнулся, не глядя на неё. Его взгляд тут же скользнул к Диане — она пила вино; по-прежнему с тем же замкнутым, но спокойным выражением. И всё же в глазах, нечто живое. Что-то, что он старательно улавливал с первой их встречи.       Диана встретила его взгляд, потом сдержанно кивнула. — Я согрелась, — сказала она и аккуратно, обеими руками, взялась за китель, всё ещё лежавший на её плечах. — Пора вернуть вам Вашу броню, штурмбаннфюрер.       Он не ответил сразу, только сделал шаг ближе и… вместо того чтобы протянуть руку, сам медленно снял китель с её плеч. Не грубо, но и не с излишней осторожностью, движение было уверенное, словно что-то в ней принадлежало ему на миг. Его пальцы слегка коснулись её ключиц сквозь ткань, и она почувствовала холод — не от воздуха, а от исчезнувшего тепла. — Я заберу, — сказал он негромко, глядя на неё в упор.       Он задержался на секунду, как будто хотел что-то добавить. Но промолчал, и отвернулся, бросив взгляд через плечо: — Тогда, фройляйн Ланская, возвращайтесь к танцам. Ваша сестра, похоже, сожгла весь танцпол и ещё требует дров.       Лиза захихикала в ответ, Диана осталась стоять, будто вынырнувшая из какого-то другого времени. Китель был унесён — вместе с частичкой его тепла. А её рука ещё секунду висела в воздухе — будто он что-то у неё всё же забрал.       Остаток вечера протек, как будто по размытой акварельной линии — без острых углов, без громких акцентов, но с тёплым свечением свечей и тонким ароматом вина и воска.       Лиза, румяная от танцев и довольная, как ребёнок после праздника, не умолкала. Она перескакивала с одной темы на другую: то вспоминала преподавателя анатомии, у которого всё падало из рук, то вспоминала, как однажды не туда пришила пуговицу на халате врача и он весь день ходил «перекошенный, будто был после удара молнии».       Диана сидела напротив, задумчиво покачивая бокалом. Её взгляд время от времени скользил по лицу Лизы — доброму, открытому, простодушному. Сестра говорила, смеялась, руками оживлённо жестикулировала, и рядом с ней всё казалось проще, мягче.       Рихтер молчаливее, чем обычно, слушал. Он сидел с непроницаемым лицом, но Диана заметила — он не просто слушал, он наблюдал. То, как Лиза наклоняется вперёд, шепчет что-то, заливается смехом, как Диана поджимает губы в полуулыбке. Он словно впитывал эту сцену, как редкое зрелище.       Иногда он что-то коротко комментировал. Сухо, по-немецки точно. Иногда — даже с тонкой, почти незаметной иронией, которую понимала только Диана. Она ловила эти редкие проблески: в уголках его глаз, в резком прищуре, в том, как он отставлял бокал в сторону, будто возвращаясь в реальность после чего-то почти… приятного.       Музыка утихала. За окнами горел тусклый свет разрушенного Смоленска, а здесь, в тепле, будто существовал другой мир — с винами, лампами, шёлковыми платьями и вещами, которых, по идее, не должно было быть в войну. Диана говорила мало. Она чувствовала — Рихтер не давит. Он ждал. Не ответа, не разговора, не реакции. Он просто был рядом. Почти… человечен. И это — пугало сильнее всего.