Красивый. Плохой. Злой.

      Дом был тих. Редкая минута тишины, без Лизы, без Алины, без бесконечной домашней суеты, которые ее мать и сестра создавали одним своим существованием. Обе уже ушли в свои спальни наверх. И теперь был только одинокий полумесяц октябрьского вечера, чье сияние скользило по полу старого дома, и где-то в гостиной звучала неуверенная, простая мелодия — несколько медленно подобранных нот на фортепиано.       Диана сидела за инструментом в старом Лизином платье, с поджатыми ногами, щёлкала клавиши, будто вспоминая, что когда-то умела играть. Она вспомнила свою учительницу музыки в Москве, которая била ее по пальцам и заставляла все переигрывать. Казалось, Диана делала это столько раз, что ее руки должны были запомнить, но ее мозг словно вытеснил все плохое и болезненное, что происходило с ней в Москве.       Тогда дверь хлопнула, и где-то в коридоре раздались шаги. Она закатила глаза почти устало, почти не думая. Снова он… Они не виделись, и Диана не скучала по нему. Была рада, что он держался на расстоянии и забыл про свои обещания показать себя с лучшей стороны. Это она доставила ему забот, которые вытеснили эти планы из списка насущных дел.       Она не обернулась, сохраняя надменное выражение лица, пока водила подушечками пальцев по пожелтевшим клавишам. Диана слышала за своей спиной шаги, удивительно мягкие и медленные, а через мгновение перед ее лицом оказался букет. Он был определением роскоши, из роз — высоких, в глубоком красном оттенке, словно заместо земли — они выросли из тонких человеческих вен. Этот букет подчеркивал все то, что он в себе нес. — Guten Abend, Fräulein Lanskaya. Добрый вечер, фройляйн Ланская. — Надеюсь, Вы пришли без манифеста о превосходстве немецкой культуры. — Ich bringe nur Waffenstillstand. — Я принёс только перемирие.       Она чуть нахмурилась, отрывая взгляд от букета. Диана посмотрела на него снизу вверх, но в ее глазах сохранялось высокомерие, которое она впитала вместе с материнским молоком. — Это что, капитуляция? — она вернула свой взгляд на клавиши, разыгрываясь. — Или кто-то Вам сказал, что я умираю? — Nein. Versuch zur Entwaffnung. Нет, попытка обезоружить, — сдержанно усмехнулся он. — Aber man sollte manchmal etwas Schönes bringen. Besonders denen, die vergessen haben, wie es aussieht. Иногда стоит принести что-то прелестное, особенно тем, кто забыл, как оно выглядит. — В следующий раз принесите хлеб. Он надёжнее.       Хмыкнув, Диана приняла букет из его рук, кладя его на фортепиано. Она положила его так, словно он ничего не стоил, но при этом сделала это плавно, чтобы это не выглядело грубо в вульгарном смысле этого слова. — Sie spielen oft, wenn Sie allein sind? Вы часто играете, когда нет слушателей? — Когда мне скучно, да, — ответила она, смотря на свои пальцы так, словно, если отведет взгляд, то случится неизбежное. — А сейчас скучно.       Он взял кресло и пододвинул его так легко, как будто оно ничего не весило. — Vielleicht kann ich helfen. Возможно, я могу помочь.       Диана усмехнулась с издевкой, подкидывая тонкую бровь вверх. — Чем? Вы умеете играть? — Nein. Ich bin schrecklich. Нет, я ужасен, — честно признался он. — Aber ich kann zuhören. Но я хороший слушатель.       Она бросила на него взгляд — прищуренный, изучающий. Он играл в человечность с ней. И, чёрт возьми, делал это искусно, словно пытался заставить ее усомниться во всем том, что она построила у себя в голове.       Рихтер сидел поодаль, даже не пытался к ней придвинуться. Не имел привычной наглости во взгляде и вел себя примерно, а все его слова были удивительно цветастыми. — Знаете, это почти трогательно, — медленно заметила она, борясь со смехом. Она посмотрела на него с издевкой. — Вы учитесь быть человеком, Теодор?       Он усмехнулся, но не обиделся. — Vielleicht. Возможно. — Или просто хотите, чтобы я расслабилась?       Он откинулся на спинку кресла, его пальцы легко коснулись подлокотника.       Да, Рихтер хотел этого больше всего — увидеть, как она превращается из строгой ледяной принцессы в любознательную девочку, которой была в глубине души. Он хотел увидеть изнанку Дианы, имея подобие научного интереса и особое чувство к ней, которое было сложно классифицировать. — Ich will, dass Sie mich sehen. Я хочу, чтобы Вы меня увидели, — признался он, смотря ей в глаза. Рихтер говорил совершенно не стесняясь своих желаний, даже с неким требованием в голосе. — Nicht den Rang, nicht die Uniform. Nur… mich. Не звание, не форму. Просто… меня.       Она молчала, губы чуть поджались, и Диана почувствовала странный укол вины, что ей приходилось лгать ему все это время, скрывать что-то. Ланская ненавидела интриги и больные игры, в которых была искусна ее мать, и поэтому ей хотелось всей душой сказать ему о том, что она сделала и на чьей стороне была. Она бы сделала это, если бы у ее семьи были хоть какие-то гарантии безопасности.       А он словно дал ей выбор: уйти или остаться. И когда она смолчала, не найдя повода, чтобы уйти к себе, то Рихтер почувствовал, что выигрывает. — Ich habe lange niemandem Blumen geschenkt. Я давно никому не дарил цветов, — произнес немец шепотом, словно выдал свой самый страшный секрет.       Что-то в его лице было схожим с лицом взрослого, играющего с наивным дитем. — И что, мне должно польстить, что я опередила господина Мейера? — язвительно парировала она, но в ее голосе не было того яда, который он привык слышать. — Nein. Aber es bedeutet, dass ich es mir bei Ihnen nicht leisten kann, unaufmerksam zu sein. Нет. Но это значит, что с Вами я не могу позволить себе быть невнимательным, — Рихтер почувствовал, что ему стоило это объяснить: — Я имею в виду, я уже сделал многое, чтобы разрушить все одним своим проступком. А Вы выглядите так, будто в Вашу немилость можно впасть из-за единой ошибки.       Она чуть склонила голову, находя правду в его словах. Но он не понимал, что уже сделал эту роковую ошибку.       Он сделал этот «проступок» с Таней. — Вы так ласково со мной говорите. Почти жаль, что я не верю Вашему медовому голосочку, — наигранно мило произнесла она.       Он улыбнулся уголками губ. — Ich werde Geduld haben. Ich werde warten, bis Sie wollen. Я буду терпелив. Я подожду, когда Вы начнете в них верить. — Зачем? — Weil ich Sie mag. Потому что вы мне нравитесь.       Диана не знала, что ответить на это, и выдержала очень долгую паузу, прежде чем собралась и саркастично сказала. — А Вы знаете, как это страшно прозвучало из уст штурмбаннфюрера?       Рихтер едва заметно наклонился вперёд, поближе к ней, словно опять вываливал свой грязный секрет — Vielleicht ist es auch für mich beängstigend. Возможно, для меня это тоже страшно.       Она хотела что-то сказать, острое, колкое, но не смогла.       Немец улыбался. Не торжествующе, а мягко. Он умел подбираться под кожу, не ломая. А потом, в нужный момент, просто быть рядом. Манипуляция, обёрнутая в доброту.       И она, хоть и злилась на себя, осталась. — Можно мне попробовать сыграть с вами?       Диана окинула его сомнительным взглядом, громко прыснув. — Вы на себя посмотрите. У Вас пальцы, как у мясника, Вы мне раздавите клавиши.       Он состроил оскорблённое лицо. — Ich hatte Unterricht — drei Monate. У меня были уроки — три месяца. — Три месяца чего? Игры локтями? — Очень смешно, — ответил Рихтер, сщурив свои серые глаза в сарказме.       Он сел рядом, на этот раз уж слишком близко. Она демонстративно отодвинулась, но не потому, что боялась, а потому, что нужно было обозначить дистанцию, которую им было необходимо выдерживать. — Хорошо, Вы — левая рука. Только не перепутайте с левой ногой, Герр, — устало согласилась Диана.       Они начали играть. Сначала он попадал, даже слишком старался и это было видно на его идеальном арийском лице — кончиком языка он упирался в край рта. А потом… Его палец промахнулся и ударил сразу по двум клавишам, вызвав звуки, будто кошка пробежалась по роялю.       Диана застыла, хлопая глазами, как будто надеялась, что он сделал это нарочно. — Что это было? — выдавила она, глядя на него. — Современная… аранжировка, — как ни в чем не бывало ответил Рихтер, пожимая плечами. — А Вы точно не какой-то специальный агент? Потому что Вы только что убили Шопена.       Рихтер сосредоточился, и Диана уж подумала, что на этот раз его это действительно покоробило — это не умение ладить с музыкальным инструментом. — Ещё раз.       Он снова начал, подстраиваясь под ее игру, поглядывая на ее длинные пальцы. Всё шло идеально, пока он внезапно не ударил по клавишам… локтем. С чистейшим немецким достоинством. Специально.       Диана зажмурила глаза, смотря в потолок, и ее плечи сотрясались от смеха, который взорвался, подобно бомбе, внутри нее. Она закрыла рот рукой, подаваясь грудью вперед, чтобы подавить этот приступ. — Was?! Что?! — Ты сыграл локтем? — она почти что плакала от смеха, смотря на него. — Техническое решение. Экономия времени. — Господи, Вы безнадёжны! — смеясь, сказала Диана, поправляя свои волосы, которые, как ей казалось, в моменте прилипли к ее вспотевшему лицу. — Твои пальцы, правда, как сосиски. Немецкие сосиски!       Он откинулся на спинку, довольный, смотря как она снова засмеялась от того сравнения, что сама придумала. Искренне.       Как давно она не смеялась вот так — с дыханием, с тем, что щеки заболели, с тем, что даже на миг забыла, где и с кем она.       Он смотрел на неё, не перебивая. — Такое надо в рамку. — Что? — Ваш смех. В отличие от игры на этом дьявольском инструменте, его ничто не испортит.       Диана просто кивнула и снова взглянула на клавиши.       Он всё ещё смотрел на неё. Невыносимо внимательно. Словно пытался запомнить её лицо, именно таким, как сейчас: смеющимся, живым, раскованным. Таким, каким он его, возможно, никогда не видел раньше. Диана заметила его взгляд и откинулась немного назад, вновь возвращая себе лёгкую отстранённость. — Что? — спросила она, чуть прищурившись. — Впервые видишь женщину, которая смеётся? Обычно они плачут? — Впервые вижу, как смеёшься ты.       Она усмехнулась, но уже мягче. Мол, да, конечно — для него это победа. — Вам льстит, что Вы это вызвали? — Немного.       Он потянулся было к клавишам снова, но она быстро накрыла его руку своей, легким, но уверенным движением, театрально нахмурив брови. — Не надо. И без того пострадал мой многострадальный инструмент.       Рихтер наклонил голову, как будто анализируя её руку на своей. — У вас нежные руки, но сильные, как у солдата. — Какая честь, что Вы заметили, — язвительно бросила она, убирая ладонь. — Я замечаю все, что касается Вас, Prinzessin.       В доме стояла тишина, пахло цветами и звучала чуть фальшивая, но живая мелодия.

***

      Комендатура сегодня была по особенному тихой, и ее тишину нарушал лишь безмолвный гнев Мейера, который витал в воздухе — невидимый, но ощутимый для всех.       Он не принимал никого, закрывшись в своем кабинете и не обмолвился ни с кем ни словом с самого утра. Единственным приказом сегодня для его секретарши было только вызвать Рихтера, вырвать его с очередной операции, как можно скорее.       И уже через несколько часов Штурмбаннфюрер Рихтер стоял прямо, руки за спиной, спокойствие в глазах, смотря на Мейера, чей симбиоз из тревоги и гнева стал причиной багрового оттенка его лица и плотно сжатых губ. — Diese Bastarde! Эти ублюдки! — рявкнул он, швыряя на стол телеграмму. — In einem Monat mehr Schaden als in einem ganzen Jahr! За месяц они нанесли больше ущерба, чем за все время!       Рихтер смолчал, подходя к карте города, которая была повешена на стене. Он задумчиво изучал ее, словно искал ответы на свои собственные вопросы, а не на импульсивные жалобы Гельмута. — Sie arbeiten präzise. Nicht wie gewöhnliche Waldläufer. Они работают точно. Не как простые деревенские беглецы, — наконец прокомментировал он, презрительно поджав губы.       Рихтер чувствовал, как сам терял контроль. Все его операции, проводимые его штабом, были подорваны кучкой деревенской молодежи, которую он считал годной только для торговли на рынке, чистки ботинок и унитазов.       Он чувствовал, словно кто-то достал ключ к его разуму, выудил оттуда всю информацию: его планы, поручения, цели. Теодор чувствовал себя почти что раздетым перед вооруженными до зубов дикарями — именно так ощущалась эта информационная война.       Мейер ударил кулаком по столу. Ему хотелось, чтобы Рихтер показал хоть капельку злости, разочарования или раскаяния. — Versorgungslinie zur Jelnja unterbrochen. Gleise in Rudnja gesprengt. Zwei Offiziere tot. Die Funkstation ist letzte Nacht verbrannt! Снабжение к Ельне перерезано. Рельсы в Рудне взорваны. Два офицера мертвы. Радиостанция сгорела прошлой ночью!       Он вскочил из-за своего стола, стремясь к Рихтеру. Мейер остановился около него, пока его лицо пылало, словно пожар, который партизаны оставили после себя прошлой ночью. — Und du sagst mir, das sei Zufall? Dass sie plötzlich Hellseher geworden sind?! И ты хочешь сказать, что это случайность? Что они вдруг стали ясновидящими?! — Nein. Нет, — Рихтер чуть наклонил голову, признавая свое поражение в этом вопросе, не имея контраргументов или другой версии, которые могли бы опровергнуть следующее: — Ich glaube, sie bekommen Informationen. Von innen. Я полагаю, у них есть источник. Изнутри.       Эти слова были эквивалентны ведру ледяной воды. По крайней мере, они возымели такой эффект на Гельмута — он замер, а после тихо сказал, словно спрашивая о чем-то невозможно непростительном: — Aus deinem Stab? Из твоего штаба?       Рихтер выдержал дипломатичную паузу, не желая отвечать однозначно на заданный Мейером вопрос.       Слова дались ему с трудом, но он держался так, словно говорил об очередной издержке своей работы: — Ich habe eine Spur. Jemand hatte Zugang zu meinem Büro. Ich untersuche es — diskret. У меня есть предположение. Кто-то получил доступ к моему кабинету. Я изучаю это достаточно осторожно.       Мейер сузил глаза, а его квадратная челюсть заходила ходуном. Злость сменилось на хищное нетерпение, на сладостное предвкушение. — Wenn wir die Ratte finden, wird sie singen. Sehr laut. Когда мы найдём крысу — она запоёт. Очень громко.       Рихтер медленно кивнул, и угол его рта дрогнул. Эти эмоции были единственными, которые он делил с Гельмутом: — Oder schweigen. Für immer. Или замолчит. Навсегда.

***

      С начала операции прошло почти два месяца. За это время Диана больше ни разу не встречалась с партизанами открыто — это стало слишком опасно. Путь к дому Шаповаловых был отрезан. Было ясно, что если бы Рихтеру рассказали, что она там, то он бы сразу все вычислил. Патрули на улицах Смоленска удвоились, гестапо наводнило город. А он, хоть и оставался внешне вежливым и почти ласковым, стал другим — собранным, молчаливым, будто в глубине души он знал, подозревал, но отказывался копать глубже.       Это ее спасало.       Но всё равно операции продолжались. Они с Андреем договорились: никаких писем, никакой болтовни, даже взглядов, когда пересекутся в городе. Только старый дуб в лесу, тот, что на границе деревни. Под его корой — щель, узкая, как лезвие. Если есть сообщение, то прячут там. Если поймают — что ж, парень и девушка, гуляли поздно ночью, наедине. Никто не заподозрит.       Сегодня был как раз такой вечер. Она нашла с утра записку от Андрея, что им необходимо встретиться, что кое-что серьезное произошло.       И как раз ей на руку: в доме был обычный, почти скучный ужин, который закончился рано, ведь был без участия немца. Он сказал, что задержится в штабе, и Диана позволила себе немного расслабиться. Взяла пальто, накинула платок, шагнула в ночь — мимо разбитых окон, через сад, туда, где давно покосился заброшенный хлев у лесной опушки.       Хлев был старый, со скрипучей дверью, треснувшей крышей и запахом прелой соломы. Света не было, только ветер хлестал между досками. Диана вошла внутрь, сердце билось быстро. Каждый раз, когда она приходила сюда, то ощущала себя на грани. — Андрей? — прошептала она.       Она ступила глубже в хлев, рассматривая темную фигуру в его конце. — Вы опоздали, фройляйн Ланская.             Диана замерла, и на мгновение ей показалось, что сердце остановилось.       Он стоял в полутьме, между опорными балками, спина выпрямлена, руки в перчатках. Не Андрей. Не кто-то из лесных. Он. Рихтер.       Молчание сжалось вокруг неё, как кольцо. У неё дрогнули губы, но она ничего не сказала. Он сделал шаг ближе. Она только теперь заметила — на его лице нет привычного выражения. Ни усмешки. Ни насмешки. Только усталость. Только знание. Разочарование, которое блестело в его глазах слишком ярко, чтобы остаться незамеченным. — Вы же понимали, что рано или поздно это случится.       И она поняла — он знает всё.       Каждая клеточка тела похолодела. Но Диана не отступила.       Только подняла голову — и посмотрела ему в глаза.       Он двинулся к ней, не спеша, но с таким пугающим внутренним напряжением, будто каждый шаг отдавался грохотом в её висках. Не Рихтер. Не тот, кто однажды касался её плеча с осторожностью. Не тот, кто смеялся, когда она закашлялась от сигареты. Не тот, кто дарил ей цветы и играл с ней в четыре руки.       Сейчас он был другой. Штурмбаннфюрер, чей чин слетал с ее губ только в насмешке.       Служитель машины страха, голый механизм режима, который она всё это время пыталась разрушить изнутри.       Звериный холод исходил от него, он будто не ступал, а скользил, как хищник. Свет луны падал на его лицо через щель в крыше, высвечивая стальные и мертвые глаза. Даже губы, казавшиеся раньше красивыми, сейчас были тонкими, сжатыми, совершенно бледными       Диана отступила на шаг, затем на второй и ее нога предательски ударилась о гнилую доску, но она не сбилась с ритма. — Ты… ты ошибаешься, — выдохнула она, голос сорвался в хрип, будто она его вовсе теряла. — Это нелепо. Я просто гуляла. Я думала, что здесь…       Он продолжал идти, словно не слышал ее слов. Ланская не могла ничего поделать, она чувствовала, как с каждым его шагом, она была все ближе и ближе к неизведанному, что заставляло ее желудок скручиваться узлом.       Диана шмыгнула носом, как маленькая девочка, предчувствуя тысячи ужасающих вещей, которые он мог с ней сотворить. Она зашептала в мольбе: — Теодор, — сказала она, почти умоляюще, — послушай. Это не так, я…       Резкий хлопок ударил по воздуху, и её голова резко дёрнулась в сторону. Его тыльная сторона ладони была тяжёлой, как свинец. Она пошатнулась, уткнулась плечом в опору хлева, ладонь схватилась за щёку — горячую, вспыхнувшую от боли, и сама не заметила, как оказалась на земле. Во рту появился металлический вкус крови, которая вытекала из ее уст. В глазах защипало. Не от слёз, а от унижения.       Он склонился к ней. Голос был как лезвие ножа, тонкий, сдержанный: — Никогда больше не называй меня так.       Теодор выпрямился. Она смотрела на него снизу вверх, прижимая ладонь к щеке, глаза горели от страха. Она в первый раз увидела, что значит настоящая власть. Настоящая жестокость. Настоящий Теодор Рихтер, офицер СС, тот, что скрывался всё это время за ухоженной внешностью и холодным благородством.       Он знал всё.       И теперь она была в его руках.       Немец стоял над ней. Тень от его фигуры ложилась на пол, словно крест. Дыхание Дианы сбивалось, всё тело дрожало от ощущения, что сейчас произойдёт что-то необратимое.       Рихтер смотрел на неё с высоты своего роста, с ледяным спокойствием, словно уже не воспринимал её как человека, как цель, объект, как часть просчитанной комбинации. — Я подпустил тебя слишком близко, — сказал он чётко, медленно, с той самой немецкой аккуратностью, от которой дрожит спина. — Это была моя ошибка. Я церемонился с тобой, веря в то, что слова повлияют на тебя. Но я вижу, что ты, как и все они, понимаешь лишь один язык — язык рабов.       Голос не повышался. Не кричал. Именно это и пугало сильнее всего — эта ровность, в которой было больше гнева, чем в любой ярости. — Ты думаешь, ты обвела меня вокруг пальца, — он усмехнулся, но не весело. — Один из твоих мальчиков сломался. Мы брали их двоих. Один молчал до смерти. А второй, — Рихтер подошёл ближе, наклонился, садясь на корточки. — Второй долго смеялся. А потом начал говорить. Слишком подробно.       Диана почувствовала, как мир уходит из-под ног. В груди что-то упало — тяжёлое, мокрое, липкое, как кровь. Она замотала головой, пытаясь отстраниться, вытеснить его голос, но он уже подступал ближе. — Он говорил о девушке, которая играла роль. Которая смотрела в глаза, почти что ложилась под врага, пока шептала партизанам в ухо о каждом его шаге, — его голос стал тише. — Диана… Я хотел не верить. Когда он назвал твоё имя, я молчал. Долго. Как дурак. Мне хотелось, чтобы он лгал.       Она отползла, но уперлась в стену. — Я вспоминал, как ты смеялась у пианино. Как спала в машине, у меня на плече. Как дерзила мне, будто я не офицер, а просто мужчина… — он резко прижал руку к стене у её головы, навис. — Всё это было ложью? Или ты хотя бы немного…?       Он не закончил. Только смотрел. А Диана не могла говорить. Губы дрожали, как и руки. В груди клубилось всё: ужас, вина, отчаяние, гнев. Но сильнее всего — ощущение, что всё рухнуло. — Теперь я поступлю с тобой так, как ты заслуживаешь, — холодно сказал он.       Мир изменился в одно мгновение.       Рихтер резко схватил её за запястья и вжал в стену — с силой, которая у Дианы вызвала панический страх. Его лицо было близко. Слишком близко. Не человек — волк, в глазах которого ярость и ледяное разочарование. Она вскрикнула и попыталась вырваться, но не было смысла. Он был сильнее и физически, и психологически. Это вызвало у нее панику.       Он сорвал с неё пальто, как будто избавлялся от лжи. Приподнял её над полом, потянув за запястья, слишком легко, будто она ничего не весила. Она чувствовала, как древесина стены врезается в спину, как холод пробирает сквозь платье.       И тогда её охватил настоящий ужас. Тот, что не укладывается в разум, а заполняет всё тело липкой дрожью. Глаза расширились, дыхание сбилось, в горле встал ком. — Нет, не трогай меня!       И в тот миг, когда он протянул руку к подолу её платья, Диана поняла: его особого отношения к ней больше нет, он не тот. Не тот, с кем она пила чай в тишине вечеров, не тот, чью тень выискивала в комнате.       Это был штурмбаннфюрер.       Слёзы подступили к глазам. Не от боли. От ужаса. От осознания, как быстро всё обратилось в прах.       Его пальцы коснулись подола платья, ткань затрещала, когда он резко дёрнул её — и в этот миг она замерла. Это был страх, настоящий. Тот, что не кричит, а вымерзает внутри, замораживая голос, дыхание, мысль. Она не могла закричать. Только смотрела на него — широко раскрытыми глазами, в которых стоял ужас и мольба. Сердце стучало где-то в горле, каждый удар — как выстрел. Ей хотелось исчезнуть. Раствориться. Проснуться. «Нет… — пронеслось в голове. — Не он. Не он».       Но это был он. Рихтер.       Тот, кому она однажды доверилась. Тот, к чьему плечу прижималась в машине. Тот, кто играл с ней в четыре руки и заставил её смеяться. Он исчез. Его не было. Только форма, жесткость, сила. И холод, звериный, хищный, ледяной — тот, перед которым не спасает никакое достоинство.       Диана вжалась в стену. Горло сжало. Слёзы выступили на глазах, но она не дала им упасть. Нет. Не так. Не сейчас. — Отпусти меня, — прошептала она, пытаясь сохранить хотя бы видимость храбрости.       Он усмехнулся, его губы изогнулись в холодной, презрительной усмешке. Это заставило его обратить внимание на нее. — Отпустить? — повторил Рихтер, словно вкусив эти слова. — Как же! Отпустить тебя к твоим партизанам? К твоему любовничку? — последнее слово он произнёс с особым ядом, обдавая её лицо горячим дыханием. Она впервые видела его гнев, не скрываемый за ледяной маской. — Ты думала, я не узнаю, что у тебя с ним?       Диана резко дернулась, её глаза метнулись в сторону, к выходу, к лесной тропе, но он тут же прижал её к земле сильнее, так что её спина хрустнула. — Не смей даже пытаться, — его голос стал холодным, как сталь его кинжала. — Думаешь, я не знаю, как вы встречались? Как ты передавала ему записки? Как ты кралась по ночам к этому ублюдку? — Ты… ты сошёл с ума, — прошипела она, чувствуя, как её собственный страх смешивается с бешенством. — Ты ничего не знаешь! Что ты несешь?       Рихтер засмеялся. Его смех был коротким, сухим, почти больным. — Не знаю? — он снова приблизил своё лицо к её, так что их носы почти соприкасались. — Ты забыла, что я — гестапо? Думаешь, я не могу вычислить твоего жалкого любовника? Не могу найти его нору и вытащить его, как крысу, из-под земли?       Диана почувствовала, как её ноги слабеют. Страх сдавил горло, словно ледяная рука. — Я найду его, Диана, — прошептал он. Его голос был почти ласковым, но в этой ласке было что-то зловещее. — Я найду его, привяжу к стулу в подвале и буду резать его медленно, сантиметр за сантиметром, пока он не закричит так, что стены начнут дрожать.       Её руки начали дрожать, но она стиснула зубы, заставляя себя не показывать слабости. — А потом, — продолжал он, его губы прошлись по её уху, обжигая кожу горячим дыханием, — я приведу тебя туда. Заставлю смотреть, как он корчится в своих собственных кишках, как его кровь пропитывает холодный бетон.       Диана судорожно вздохнула, слёзы вновь сами по себе подступили к глазам, но она оттолкнула их, не желая давать ему это удовлетворение.       Он провел рукой по ее щеке. — Вряд-ли ты узнаешь любимого. — Хватит, — её голос сорвался, превратившись в сдавленный шёпот. — Хватит, ты чудовище… — Чудовище? — повторил он, его глаза сверкнули безумием. — Ты даже не представляешь, что такое настоящее чудовище, принцесса. Но я покажу тебе. О, я покажу.       Свободной рукой он схватился за ее горло, вдавливая в землю. — Ты жалкая, наивная девчонка, — прошипел он, наклоняясь ближе. — Копалась, как помойная крыса, в моих вещах, пока я оказывал услуги тебе и твоей чертовой семье.       Диана задергала ногами, пытаясь его скинуть или хотя бы ударить, но он выкрутил ее запястья с такой силой, что она вскрикнула, чувствуя, как кости хрустят под его пальцами. — Ты должна быть благодарна, что я не отдал тебя своим людям, — прошептал он, сжимая зубы и сдавливая ее шею еще сильнее. — Они бы порвали тебя, как тряпичную куклу, оставили бы тебя на полу камеры, истекающую кровью, как животное. Но я, как видишь, более милосерден.       Она застонала от боли. Он разорвал ее комбинацию, словно распаковывал подарок в яркой упаковке. — Они бы даже не пользовались тобой поочередно, а заняли бы тебя всю разом. Может, ты и привыкла раздвигать ноги перед своим деревенщиной, но эти ребята бы сотворили что-то, что даже прожженая шлюха не вытерпит, — прошептал он, его губы обожгли её шею. — Твое благословение, что ты принадлежишь мне. Только мне. И я покажу тебе, что значит принадлежать настоящему мужчине.       Рихтер ослабил хватку на ее горле, вжимаясь своим лбом в ее плечо. Он опустился своими коленями между ее ног, которые сжали его из последних сил, что у нее оставались.       Он грубо провел по девичьим складкам, затем помешкался со своими брюками и она почувствовала, как его плоть уперлась к ее сухому входу.       Диана зажмурила глаза, спрашивая Бога, почему она не оказалась на месте Тани, почему он не решил убить ее, помучав.       Рихтер держал свой член у его основания и сделал толчок вовнутрь, рационально прикидывая, что она все равно скрючится от боли. И он тоже испытал эту боль, приятную в самом ужасном смысле — ту, которую он хотел достичь, когда ее стенки сжали его плоть. Под аккомпанемент из ее мучительного крика он полностью вошел в нее, чувствуя, как его орган прошел через что-то, что он знал.       Стиснув зубы, Диана рыдала, смотря в потолок, когда он своей рукой, обтянутой кожей, схватил ее за подбородок и заставил посмотреть. Он наконец отпустил ее обессиленные запястья. — О, ты посмотри… У твоего мальчика даже не хватило мужества сделать тебя женщиной? — сказал он с сильной отдышкой. — Или ты всегда хотела, чтобы это был я?       Она плюнула в него, а он рассмеялся, приподнимая свой корпус. Рихтер уперся одной рукой в ее плечо, придерживая, а другой собрал слюну со своего лица. Он посмотрел на это, словно разглядывал организмы под микроскопом.       Надавив сильнее на ее плечо, что Диана ухватилась обеими руками за его руку, он размазал ее собственную слюну по ее входу.       Ланская чувствовала стыд и унижение. Она боялась двинуться, чтобы ей не было больнее, когда он вновь вошел в нее, заполняя полностью. — Смотри на меня, — он хлопнул по ее щеке, словно она была не в себе. — Делай, что сказал.       Рихтер поднял руку с ее плеча на голову, небрежно хватая ее за волосы. Она захныкала, чувствуя, как ее скальп загорел огнем. Диана посмотрела на него, прикусив губу с такой силой, что чуть не прокусила.       Ланская не могла думать ни о чем другом, кроме как о том, что он победил. Она продала свою честь, свою оставшуюся жизнь за несколько диверсий партизан, которых он теперь всех перебьет. Это все было бессмысленно.       Он двигался ритмично, врезаясь своими бедрами в ее и чувствуя как из ее лона текла кровь. Чувство вседозволенности, которое Рихтер сейчас приобрел, победило в сухую тот гнев, который он испытывал. Немец натянул ее волосы сильнее на свои пальцы, что Диана изогнулась как кошка, и ухмыльнулся.       Рихтер провел пальцами по ее согнутой коленке, спускаясь ниже, на ее сгиб, и закидывая ее ногу себе на бедро. Он стал двигаться быстрее, сжимая ее ногу до той степени, что его рука побелела.       Она закричала, что есть сил, чувствуя будто совсем скоро ее тело не выдержит — он сломает его. Диана чувствовала, как кровь засохла на внутренней стороне ее бедер и как мерзкие следы фрицовского наслаждения смешивались вместе с ней.       Ей казалось, что с каждым мгновением лучше не становится. Он не позволял ей привыкать, он наказывал. Диана чувствовала будто ее растягивают изнутри щипцами, которые больно врезаются в стенки ее девичьего лона. Она закрыла глаза и постаралась представить, что это действительно так, мучительная операция на хирургическом столе, а не жестокое изнасилование на земле в грязном хлеву. — Тшшш, — он ласково погладил ее по голове, как домашнего питомца. — Ты же не хочешь, чтобы весь город слышал тебя, да? Чтобы все знали?       Она зажмурилась, попыталась отключиться от той адской боли, которая была внизу ее тела. Перестать слышать хлюпающие щелчки, чувствовать то, как его плоть вонзалась в нее, подобно кинжалу и как он водил по ее бедру, сжимая его.       Он дернул платье и комбинацию в зоне декольте, высвобождая ее грудь. Диана тут же ощутила холодный ноябрьский воздух, который заставил ее вершины обратиться в пики. Она почувствовала, как он схватился своей рукой за ее грудь, давя ее, как Адамово яблоко — желанное, запретное. Той же рукой, что он отрезал Танину.       То, что происходило вокруг, стало приглушённым, как в затопленном доме — всё происходило в вязкой тишине, как будто под водой. Тело двигалось, вздрагивало, напрягалось, но разум больше не принадлежал ему. И только слабый голос внутри кричал, но крик не имел ни слов, ни смысла — просто вой, отчаянный и голый, как у раненого зверя.       Диана не думала — не могла. Мысли текли бессвязным потоком. Разрозненные фразы, воспоминания, бессмысленные фрагменты: запах старой книги, пальцы на клавишах фортепиано, детский голос Лизы, пар от чая в утром на балконе. Всё, что было когда-то её, чем она жила — смешивалось с грязью, с ужасом, с рвущейся внутри пустотой. Она чувствовала, как мир рушится. Буквально. Будто стены, пол, всё вокруг — исчезало. Оставался только холод. Не от ветра. Холод — изнутри. Ледяной, почти благоговейный ужас, впившийся в кости.       Она ненавидела себя.       Ненавидела за то, что позволила ему быть рядом раньше, за то, что верила глазам, голосу, мягкости в жестах. За то, что смотрела на него как на человека. Всё в ней хотело исчезнуть. Стереть кожу. Перемотать время назад. Очиститься — но не было воды, которая смогла бы смыть то, что в ней теперь навсегда. Она знала это. И от этого дыхание стало рваным, сердце — пустым. Там, где раньше что-то жило, теперь зияла пустота.       Она не плакала.       Слёз не было. Только тишина внутри. Такая, как бывает после взрыва. Ужас в том, что она всё ещё жива. Что тело живо. Что её не стёрло. И она знала — это будет с ней навсегда. Это не было моментом. Это было падением. И самое страшное — то, как он смотрел. Не с яростью, не с истерикой, не с болью. С хищной уверенностью. Он знал, что делает. Хладнокровно, будто исполнял приказ, будто в этом не было ничего личного. Но ведь было. Это была месть. Это был удар в самое уязвимое место.       Рихтер чувствовал больное удовольствие, ощущая, насколько узкой она была. Он ликовал в груди, что стал ее первым, что первым оказался внутри горячих стен ее промежности и растягивал их с каждым толчком, а этого все равно было недостаточно, чтобы он мог спокойно двигаться. Немец чувствовал спазм в животе, который спонсировал нескончаемое возбуждение, вызываемое ею — побежденной.       Блондин вышел из нее, придерживая свой член. Последний толчок был уж слишком дискомфортным — он терся о ее сухие стенки, все равно что об наждачку. Рихтер сплюнул на головку своей плоти и тут же приставил ее ко входу Ланской. Толкнувшись бедрами, он зарычал, чувствуя нужное трение.       Рихтер чувствовал, как удовлетворение собиралось в его паху подобно опухоли. Он ухватился рукой за ее складки, водя большим пальцем по их основанию.       Он сжал свою челюсть так, что она услышала характерный хруст. Из-под ресничек, она посмотрела на него — безумного, удовлетворенного, на пике. Немец приподнял подол ее платья, ладонью сдавливая низ ее живота.       Рихтер придержал свой член у основания, затем сжимая ее волосы. Он выскользнул из нее и извергся на ее плоский живот, оставляя на ней всю ту грязь, которую совершил с ней сегодня.       Он перекатился и упал рядом на землю, заправляясь.       Спустя время, немец сел, тяжело дыша, его плечи поднимались и опускались, а руки дрожали, все еще сжимая клочья разорванной ткани, которые он держал. Рихтер молча застегнул ремень, дернул ремешок так, что пряжка громко щелкнула в тишине хлева, затем выпрямился, бросив короткий взгляд на ее окровавленное, дрожащее тело, свернувшееся на земле.       Рихтер молча встал, не оборачиваясь, не глядя на нее, только холодно откинул с лица прядь волос и медленно пошел к выходу, сапоги глухо ударялись о деревянные доски. Он толкнул дверь плечом, не оглядываясь, и вышел в ночь, оставляя ее одну, сломанную, дрожащую от боли и унижения.

***

      Она не знала, сколько времени провела на земле, сжавшись в комок, зажимая руками разорванные остатки платья. Сначала были только рыдания — тяжелые, захлебывающиеся, мучительные, от которых горло саднило и жгло, а ребра сдавливало, будто кто-то бил ее снова и снова. Потом пришла пустота.       Диана медленно подняла голову, пальцы скользнули по земле, и она вскинула взгляд, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами, но уже сухими, горькими. Вокруг было тихо, только мышь шуршала где-то в углу, и слабый ветерок проникал в щели между досками, играя разорванными клочьями ее одежды.       Тут она заметила его китель. Тяжелый, серый, с жесткими складками, брошенный, будто ненужный кусок ткани, на одной из бочек. Она замерла на мгновение, не решаясь коснуться этой мерзкой вещи, еще пропитанной его запахом — смесью табака, дешевых женских духов и холодного зимнего воздуха. Той вещи, которая привела ее сюда.       Она с трудом встала, опираясь на стену, ноги дрожали, колени были содраны, и каждый шаг отзывался тупой болью. Платье было разорвано до такой степени, что едва прикрывало бедра, а голая кожа покрылась мурашками от холода. Диана потянулась к кителю, пальцы замерли на секунду над темной тканью, прежде чем она рывком схватила его и накинула на себя.       Ткань была грубой, колючей, чужой, как все, что окружало ее в этом проклятом доме. Китель был ей велик, и длинные рукава висели нелепыми складками, а тяжелые погоны неуместно давили на плечи, но выбора не было. Она сжала воротник, прикрывая шею, и обернулась к двери.       Диана сделала первый шаг, потом второй, чувствуя, как холодный ветер проскальзывает под полы кителя, обжигая голое тело. Она пошла вперед, медленно, с трудом переставляя ноги, покачиваясь от слабости, но с каждым шагом что-то менялось в ее взгляде — в этих затененных глазах больше не было страха, только холодная, твердая решимость.       Укатавшись в китель, почти голая под ним, она шла домой по памяти. Тело ныло с каждым шагом, но боль была тусклой, отдалённой, как будто принадлежала не ей, а кому-то другому. Ветер пронизывал кожу, волосы прилипали к щекам, мокрые от слёз, которые она даже не заметила.       Лес казался бесконечным. Он глушил всё — и звуки, и мысли. Диана будто плыла сквозь темноту, не думая о направлении. Не думая вообще. Каждое движение давалось с трудом, как будто воздух стал густым, как вода, и ей приходилось продираться сквозь него. Ей казалось, что она шла сквозь вату.       Когда Ланская дошла до дома, было уже поздно. Окна тонули в темноте. Всё вокруг казалось вымершим. Она толкнула дверь медленно, чтобы не скрипнула. Вошла, и тишина встретила её, как пепел. Не разбудить Лизу. Маму. Не спугнуть реальность. Не дать себе распасться на куски.       Ванная. Закрытая дверь. Плитка — ледяная.       Свет больно ударил в глаза. Она сбросила китель, и он рухнул на пол, тяжёлый, как камень. Пальцы дрожали, тело слушалось плохо. В зеркале — чужое лицо. Бледное, пустое. Она смотрела на себя, и не могла поверить. Как будто всё это случилось не с ней. Ее губа, на удивление не была разбита, хоть вкус крови во рту еще оставался.       Горячая вода текла в ванну. Она залезла туда, сжавшись, не чувствуя, как обжигает кожу. Взяла мочалку и сначала просто поводила ею по плечам, потом — сильнее, терла яростно, до красных следов. До боли. До жжения. Как будто могла стереть всё — воспоминание, прикосновение, страх, унижение. Его семя. Хотела выжечь его из себя, как огнём.       Но ничего не смывалось.       Потом просто сидела, не шевелясь и смотрела в воду. В ней отражалась лампа, белый потолок, потолочный шнур — и ничего больше.       Когда рыдания пришли и она не сразу поняла. Просто начала дрожать, зажав рот рукой. Опустила голову на колени. И тогда всё вырвалось — не криком, а сдавленным, захлёбывающимся звуком. Как будто всё, что она так долго сдерживала, прорвало плотину.       Она рыдала долго. Бесшумно. До онемения.