Красивый. Плохой. Злой.

      Воздух звенел тишиной, которая казалась ненастоящей — как в театре перед поднятием занавеса. Диана стояла в толпе, среди женщин с застывшими лицами и мужчин с опущенными глазами. Кто-то плакал, кто-то молился про себя. Рядом стоял солдат с автоматом наперевес. Слышен был только шорох шинелей и случайные капли дождя, ударяющиеся о булыжники.       На деревянной платформе стоял Гельмут Мейер — «мэр» города, ставший послушной марионеткой нацистской власти. В тени от натянутого брезента он казался ещё более лощёным, чем обычно — аккуратно причесан, форма отутюжена, голос поставлен. Где-то рядом, внизу, стоял Рихтер со своими солдатами, тихо переговариваясь с ними.       Мейер заговорил громко, на немецком: — Bürger von Smolensk! Heute sehen Sie, was mit denen passiert, die sich gegen Ordnung stellen. Граждане Смоленска! Сегодня вы увидите, что происходит с теми, кто идёт против порядка.       Рядом с ним была подвешена Таня на гильотине. Или то, что от неё осталось. Связанные руки, растрёпанные волосы, а вместо лица — кровавое месиво. Невозможно было отыскать в этом багровом пятне Танькины зеленые глазки, пухлые щечки и веснушки. Она держала голову, но, казалось, только из упрямства. Не благодаря телу — благодаря душе. — Diese Frau — Tatjana Schapovalowa — hat gestanden, dass sie eine Partisanin war. Эта женщина — Татьяна Шаповалова — призналась в том, что она партизанка.       Слова били по Диане, как пощёчины. Если Таня висела здесь, одна, то это значило лишь одно: она не сдала никого из ребят, она сдержала данную отряду клятву. — Ihr Schicksal wurde durch unsere Ermittlungen enthüllt — geführt von Sturmbannführer, dem wir für seine Effizienz und Klarheit danken. Её деятельность была раскрыта благодаря нашим расследованиям, которые вел Штурмбаннфюрер, и мы благодарим его за его эффективность и ясность.       У Дианы подкосились ноги. В голове будто ковали железо.       Мейер указал рукой на Рихтера. Чёрная форма, перчатки, лицо такое спокойное, почти отстранённое. Его глаза скользнули по людям, не задерживаясь, а ее он не заметил и вовсе. Диана почувствовала, как её ладони вспотели. В горле стоял ком.       Он стоял на площади, как и всегда — выпрямленный, собранный. Теодор Рихтер. Для них — штурмбаннфюрер. Для неё… Кто он был для неё? Диана не отрывала взгляда от его профиля. В его облике не было и тени сомнения, ни капли раскаяния. Чужой. Холодный. И всё же, знакомый до дрожи.       Он цитировал Гёте, говорил о трагедии, водил пальцем по корешкам её книг, будто уважал их и её. Слушал, как она спорит, и даже, казалось, наслаждался её упрямым умом. С ней он был другим. Почти мягким. Почти человечным. Почти… Но она знала. Знала то, чего не хотела знать. Он сохранял это выражение лица, когда Таня кричала. Он отдавал приказы. Он знал, что значит страх — и использовал его как оружие.       Он говорил ей, что она необычная, советовал привыкнуть к новым реалиям. Каким реалиям, Теодор? Где цветастые слова пахли кровью, а подарки — как подношение палача жертве?       В голове всё перемешалось — его руки, подающие ей книгу, и эти же руки, которые сделали это все с Таней. Его голос, шепчущий ей «фройляйн Ланская», и этот же голос, бездушно озвучивающий чью-то смерть. Диана чувствовала, как внутри неё рвётся тонкая ткань реальности.       Она всегда знала, что он опасен. Каждый шаг, каждое слово, каждое мельчайшее движение, будто выверенное заранее, — в нём было слишком много контроля, слишком мало тепла. Но всё равно… всё равно она допускала мысль, что под этой маской строгого, непроницаемого офицера — есть что-то большее.       Он говорил о человеческой природе с тишиной в голосе, с почти нежной грустью — и тогда казался ей человеком, не принадлежащим к этой войне. Не солдатом, не фашистом, а кем-то вроде тех редких учёных, которых война затянула в мясорубку вопреки их воле. Однажды он позволил себе лишнее. Его рука — тяжёлая, властная — легла на её талию. Пальцы скользнули чуть ниже, и её будто окатило холодной водой. Он позволил ей тогда уйти, но этот жест… он остался. Он не просил прощения. Просто смотрел, как будто проверял — испугается ли она, сломается ли. Она не сломалась. И тогда, странно, она сочла это даже не грубостью, а проявлением чего-то… животного. Она списала это на инстинкт. На его одиночество. На то, что он не умеет иначе.       Но теперь, стоя на площади и глядя, как его имя произносится в речи, как его благодарят за раскрытие подпольной ячейки…       Она не слышала абсолютно ничего. Мейер что-то выкрикнул на своем родном языке, раздался хруст, и уже Таня висела мертвым грузом на виселице. Люди стояли плотной, но молчаливой толпой — без выкриков, без слёз, как будто смерть стала чем-то обыденным, привычным. Диана стояла в толпе, едва чувствуя под собой ноги.       На деревянной виселице — Таня. Упала набок, а под ногами — опрокинутая табуретка. Диана не плакала. Не могла. В ней будто всё высохло. В груди стояла пустота, тупая, застывшая, как лёд. Её казнили как предателя. А она просто не смогла иначе.       Как это стало нормальным? Как получилось, что на городской площади висят дети, а люди смотрят молча? Не кричат, не рвутся к виселице, не проклинают. Только смотрят, как на театр. И хуже всего было то, что Диана тоже смотрела. Стояла, и ничего не могла сделать. Ни тогда, когда Таню арестовали, ни сейчас, когда её убили.       Ей хотелось закричать. Вырвать этот воздух, насыщенный трупным запахом и страхом. Но она лишь стояла, закусив губу до крови, и смотрела — чтобы запомнить, чтобы не простить. Никогда.       Диана не помнила, как дошла. Её ноги сами несли вперёд, по узким, знакомым с детства улицам, мимо разбитых домов и обугленных стен, мимо тишины, в которой шептал страх. Когда она подняла взгляд, перед ней уже стоял дом Шаповаловых. Скрип калитки, запах сырого дерева, скошенной прошлым летом травы… всё было на месте, как в довоенном детстве. Только теперь всё стало другим.       Траур ощущался в воздухе. Где-то внутри плакала женщина — глухо, почти не слышно, как будто стыдясь своих слёз.       У Коли Шаповалова сегодня похоронили сестру. У его бабушки — внучку.       Таню.       Диана замерла у входа, не решаясь войти, как будто боялась, что дом оттолкнёт её, сочтя за лишнюю. Изнутри доносились голоса. В комнате за печкой, прямо у окна, Дима и Саша сидели за столом, раскладывая карты. В углу сидела бабушка, отвернувшись к стенке и склонившись над иконкой. Она и плакала.       Саша поднял голову первый. Прямой, жесткий взгляд — резкий, как выстрел. В его чертах не осталось детства — только злость и упрямая выживаемость. — О, Диана. Тебе чая налить? — спросил он глухо, голос без выражения, но его лицо разгладилось, стоило ему увидеть ее.       Диана чуть качнула головой, не отвечая. Её глаза блестели, но не от слёз — от того напряжения, которое давило изнутри. Она не могла остаться в этом трауре. Не могла стоять в тишине, где воздух пах смертью, и никто не знал, что делать дальше. — Андрей здесь? — наконец спросила она, шагнув ближе.       Дима кивнул, не поднимая взгляда от карт. — В огороде. Один, курит.       Диана не стала благодарить. Просто развернулась и вышла. С каждым шагом по деревянному полу казалось, будто она оставляет за собой следы чего-то важного — как будто в этот миг в ней что-то решалось.       Огород тянулся за домом — выжженная полоска земли, где ещё росли стебли капусты, растрёпанные ветром. Андрей сидел на перевёрнутом ящике, спиной к ней, в пальто и с сигаретой в пальцах. Дым поднимался медленно, расплываясь в тусклом вечернем воздухе.       Он не обернулся, даже когда она остановилась за его спиной. — Тебе не место здесь, — сказал он глухо, без угрозы, но с усталостью. — Мне больше нигде не место, — ответила Диана.       Она шагнула ближе, вставая возле его плеча, как равная. — Я буду с вами, — сказала она. — Делать всё, что нужно. Я не могу больше быть простым наблюдателем.       Андрей медленно затушил сигарету о край изгороди и только тогда обернулся. В его взгляде было всё — тревога, нежность, страх за неё. И понимание.       Он долго смотрел на неё, молча. А потом лишь сказал: — Это уже не игра, Диана, — Андрей смотрел прямо ей в глаза. — Мы уже не играем в солдатики.       Она кивнула. — Я и не играю.

***

      Слабое, жёлтое освещение от керосиновой лампы дрожало от малейшего сквозняка, отражаясь в старом серебре, натёртом до блеска. Лиза стояла у стола, нарезая морковь для супа. Пальцы её дрожали едва заметно, но не от страха, нет, а скорее от привычной нервозности. От присутствия матери. Алина, в своей привычной строгой манере, аккуратно резала картошку. Рука у неё была точная, уверенная, как у хирурга. Она не любила говорить, когда занималась делом, но сегодня, кажется, решила иначе. — Осторожнее, — коротко бросила Алина. — Масло горит — канцерогены. — Прости, — шепнула Лиза и быстро принялась резать зелень.       Пальцы дрожали чуть-чуть, но она старалась. Очень старалась. — Как на работе? — спросила Алина, бросив лук в кастрюлю с маслом и размешивая ровно, точно, будто от этого зависела чья-то жизнь. — Неплохо, — начала Лиза, и голос её немного оживился. — Сегодня, например… был такой странный случай.       Алина не ответила, но Лиза знала: можно говорить. — Один раненый, у него рука перебинтована, весь бледный, чуть не падает. Я его спрашиваю: «Тошнит?» А он: «Нет, просто вы, сестрица, такая красивая, что сердце бьётся не туда».       Лиза засмеялась, искренне, с какой-то почти детской искринкой, щёки у неё порозовели. Смех у неё был тихий, щебечущий, как у девочки лет на пять младше. — А потом медбрат Женька говорит ему: «Ты тут не больницу с рестораном спутал? Давай в палату, а то получишь по второй руке — будешь симметричный». И больной так и застыл с полураскрытым ртом, глядя на нас.       Она снова рассмеялась, прикрывая рот ладонью, словно смеялась «по-тихому» даже в своей кухне.       Алина помешала в кастрюле, молча. Затем повернулась и, наконец, посмотрела на дочь — взгляд у неё был странный: как будто изучающий. Словно она смотрела не на Лизу сейчас, а на маленькую Лизу, пятилетнюю, в белом платьице, с лентой в волосах и бантами больше головы. — Ты смеёшься, — произнесла она тихо. — Это хорошо.       Алина вытерла руки полотенцем, подошла к плите, поправила огонь и спросила, как бы между прочим: — А Диана где?       Лиза вздрогнула. На секунду приостановила движение ножа, потом быстро вернулась к нарезке, слишком быстро. — Наверное… задержалась. — Ммм, — мягко протянула Алина, не глядя на неё. — Вечер уже. С улицы люди не возвращаются, а сегодня — особенно. — Почему особенно? — Лиза попыталась сохранить лёгкость, но голос звучал тонко.       Алина развернулась, она смотрела прямо. В её глазах не было ни злости, ни страха, только пронизывающий холод. — Потому что сегодня, Лиза, повесили Таню. Девочку, которая росла у нас под окнами. И твою подругу.       Лиза побледнела. Пальцы сжали нож так сильно, что тот дрогнул в руке. — Я… я не знала, — пробормотала она, — я думала, Диана… не знала, куда она…       Алина подошла ближе. Её взгляд был ледяным, но в нём сквозила тревога, та, которую она никогда не высказывала вслух. — Ты врёшь, — сказала она тихо, без пафоса. — И плохо. Ты никогда не умела врать и особенно мне.       Лиза отвернулась, как будто хотела спрятаться в темноту кухни. Губы дрогнули. — Мама… я просто… не знаю, где она. Она ничего не сказала, — тут же начала она оправдываться.       Алина вздохнула, тихо. Она не кричала — ей не нужно было. — Мне не нужно знать, где она, — сказала она. — Я хочу знать, в порядке ли она. Потому что если с ней что-то случится, я этого себе не прощу. Но и тебе тоже.       Лиза больше не могла сдерживаться. Она положила нож, оперлась на стол обеими руками, тяжело дыша. Глаза — влажные, губы побелели. Ее мать точно знала, как манипулировать Лизой, на какие кнопки нажимать, чтобы Лизка раскололась.       Чувство вины было самым действующим. — Мам, я просто боялась, чт… — А я нет, — отрезала Алина. — Потому что мне некогда. Я должна знать, кто из моих дочерей жив, а кто — в петле, как Таня.

***

      Входная дверь скрипнула. Лиза вскинулась, будто от грома, а Алина даже не шелохнулась. Только взглянула на часы — 18:46 — и вернулась к кастрюле, будто так и должно было быть. На пороге появилась Диана. Она остановилась, на секунду оглядела кухню. Взгляд скользнул по напряжённой спине Лизы, по лицу матери, по плите, где кипел суп, — и всё поняла.       Но ни одна из них ничего не сказала.       Алина, как ни в чём не бывало, бросила в воду лавровый лист и помешала ложкой, не оборачиваясь. — Ужин почти готов, — сказала она спокойно. — Руки вымой. — Уже иду, — так же ровно отозвалась Диана, будто не замечая подступающих Лизкиных слез. Она сбросила пальто, подошла к умывальнику, начала тереть руки мылом. — Я была на рынке, искала книжников. Думала, может, кто из стариков что-то хранит. Хотела купить.       Лиза молчала. Алина кивнула, всё так же не оборачиваясь. — Нашла? — спросила она просто. — Пока нет. Один дед только сказал, что раньше торговал, но теперь боится. Обещал принести «Анну Каренину» через пару дней, если не передумает, — Диана вытерла руки о полотенце и подошла к столу, привычно взяла нож, чтобы нарезать хлеб. — Но я ещё поищу. Не могу без книг. — Это хорошо, — сказала Алина. — Умение искать — полезное качество. Особенно сейчас.       Диана посмотрела на мать — в её лице всё было привычно: холодная сдержанность, твёрдость, спокойствие. И только глаза были чуть темнее, чем обычно. Диана это заметила, но не сказала.       Она решила сменить тему.       Они сервировали стол молча. Ножи и вилки ложились на скатерть с точностью до миллиметра. Лиза раскладывала салфетки, всё ещё с чуть покрасневшими глазами, Алина расставляла тарелки, наклоняя голову каждый раз чуть в сторону, словно проверяя симметрию. Диана подавала хлеб, молча, сжатыми губами. Её движения были точны, почти резки, и в этой механичности чувствовалось напряжение.       Дом словно затаился. В нём витало что-то густое, как пепел после пожара. Никаких слов, потому что слова — это слишком живое, слишком настоящее. А здесь — только ритуал. Только маска жизни.       Скрип двери. Звук сапог на полу. Он.       Рихтер вошёл в столовую, как всегда — без спешки, с выверенной походкой, как человек, знающий, что всё вокруг ему принадлежит. Он оглядел стол, мимоходом оценил сервировку, как инспектор, что проверяет чужую работу, и кивнул. — Добрый вечер, фрау Ланская. Фройляйн, — произнёс он вежливо, формально. — Добрый вечер, господин Рихтер, — ответила Алина, спокойно, сдержанно, будто приветствовала гостя в доме, где война — всего лишь шум вдалеке. — Добрый вечер, — еле слышно выдавила Лиза, не глядя в его сторону. — Добрый вечер, — пробормотала Диана следом за Лизой.       Он не посмотрел на неё.       И это — хуже, чем если бы он посмотрел.       Его равнодушие было как удар: точный, выверенный. Как холодная пощёчина — не от гнева, а от презрения. Он прошёл мимо, не удостоив её ни взглядом, ни словом, будто её не существовало. А она смотрела на него. И в этот момент её охватило чувство, которое с трудом поддавалось описанию.       Он убил Таню.       Не своими руками — нет. Но именно он держал этот город в кулаке. Именно его власть вешает детей. Именно он принёс сюда страх. И теперь он садится за их стол, пьёт их воду, дышит их воздухом — и даже не замечает их боли.       Диана чувствовала, как внутри всё сжимается. В горле стоял ком, в груди — глухая злость. Её руки дрогнули, но она не позволила себе выронить ни ложки, ни взгляда. Только сжала зубы до скрежета.       Ты думаешь, мы мебель? Думаешь, можно смотреть сквозь? Но я — не Лиза. Я не дрожу. Я смотрю в ответ. И я помню Таню.       Рихтер занял своё место во главе стола, заложив руки за спину и ожидая, пока его обслужат. Алина подала ему тарелку, как полагалось. Он поблагодарил коротким кивком, затем взял ложку и начал есть, как будто не было виселицы утром, не было боли, не было улиц, залитых страхом. — Мне сказали, вы бывали сегодня на рынке, фрау Ланская? — спросил он вскользь, не поднимая взгляда от тарелки. Алина чуть кивнула. — И как там обстановка? — Беспокойная, — спокойно ответила она. — Продовольствия мало. Торговцы неохотно выходят. Полицаи часто просто отбирают товары. Люди боятся. Особенно старики. Некоторые больше не вернутся на рынок. Зачем — чтобы их ударили за луковицу?       Ланская саркастично рассмеялась.       Рихтер слегка приподнял бровь. Отложил вилку и наконец посмотрел прямо на неё. — Это недопустимо. Я передам распоряжение разобраться. Рынок — важный механизм. Он должен работать. Без торговцев начинается хаос. — У нас он и не заканчивался.       Он помолчал, потом заговорил чуть мягче, с оттенком рассуждения: — Люди часто думают, что порядок — это наказание, но порядок — это щит. Хаос убивает медленнее, но вернее. Бунт, гниль, голод… вот что приходит, когда не работает система. Даже в войну нельзя допустить этого. Особенно в тылу.       Он говорил размеренно, почти красиво, как будто читал лекцию о морали на фоне виселицы.       Диана видела его потребность — том, чтобы его слушали, вбирали все его высокопарные мысли, чтобы дышали его пафосом. А в груди у неё всё клокотало. Порядок, в котором Таню убили. В котором ты улыбаешься, сидя за чужим столом, в чужом доме. И говоришь о системе.       Алина смотрела на него внимательно. Ни одобрения, ни насмешки — только лёгкий холод в глазах. — В хаосе иногда рождается справедливость, — заметила она.       Рихтер чуть усмехнулся. — А иногда — только смерть.       Диана сидела за столом и чувствовала, как с каждой минутой в ней что-то напрягается, словно струна, натянутая до скрипа. Ложка в её руке дрожала едва заметно, хотя снаружи она казалась спокойной. Она жевала — медленно, будто машинально, будто вкус пищи перестал существовать.       Напротив Рихтер говорил с матерью. О рынке. О порядке. О том, как важно, чтобы «система» функционировала. Ее он продолжал не видеть, даже когда отводил взгляд от Алины на стол, на Лизу, на интерьер столовой. А может, ты боишься? — почти усмехнулась она про себя. Может, ты знаешь, что я вижу тебя настоящего — не в мундире, а в тени виселицы?       Она хотела бы сказать что-то. Вскочить. Разбить эту фарфоровую маску их «ужина». Но язык будто прилип к нёбу, а гнев — замёрз, став тяжёлым, каменным. И вот тогда взгляд её упал на мать.       Алина вела себя, как всегда: спокойно, сдержанно, точно. Она говорила с Рихтером почти на равных. Не заискивала. Но и не презирала. В её голосе — вежливость, в глазах — выверенная ледяная дистанция. И всё же Диана не могла вынести этого зрелища. Ты говоришь с ним, как с человеком. Ты киваешь, подаёшь тарелки, отвечаешь. А ведь он убил Таню. Он убивает всё, что вокруг. А ты — сервируешь ему ужин.       В груди у Дианы сжалось. От отвращения. От боли. От того, что, кажется, она видела свою мать впервые как чужую. Если бы ты только знала… Если бы знала, где я была сегодня. С кем разговаривала. Что поклялась. Если бы ты только узнала, что твоя дочь — больше не просто «молчащая девочка за столом». Что сегодня я пошла туда, куда ты боялась даже смотреть. В лес. К ним.       На секунду Диана представила себе лицо матери, узнай она правду. Оно не закричит. Она не ударит. Нет. Мама просто замрёт. Посмотрит — долго, тяжело. И в этом взгляде будет всё: ужас, осуждение, невозможность принять. Ты скажешь, что это безответственно. Что я подвергаю нас всех опасности. Что это глупо, наивно. А я скажу — что больше не могу просто смотреть, как ты беседуешь с его величеством, пока наши умирают.       Диана чуть опустила голову, чтобы скрыть лицо.       Гнев был внутри неё, как пульс. Не слепой, не истеричный — взрослый. Молчаливый. Такой, который умеет ждать. Однажды, мама. Ты поймёшь, что я выбрала войну, потому что не могла выбрать равнодушие. И тогда ты, возможно, тоже впервые посмотришь на меня — не как на ребёнка. А как на кого-то, кого ты больше не контролируешь.       И в этот момент Диана впервые поняла: она уже ушла. Из этого дома. Из их прошлого. Из себя прежней.

***

      На кухне было тихо. Не уютно — а глухо, мёртво, как в покинутой комнате.       Диана мыла посуду в холодной воде, фаянс стучал о дно раковины, мыло давно выдохлось, и пальцы замерзли. Но она не замечала. Работала молча, как будто очищала не тарелки, а мысли, прилипшие к ней за день. Она стояла к двери спиной, и потому, когда услышала его шаги, сердце на миг сбилось с ритма.       Нет.       Но она не повернулась. Только продолжала тереть тарелку, медленно, точно, как будто её движения могли создать барьер между ней и тем, кто приближался. — Фройляйн Ланская, — раздался голос. Тихий. Почти мягкий.       Она вздрогнула. Не от неожиданности — от того, как голос прорезал тишину, будто шепот в храме. — Я думала, Вы уже ушли, — сказала Диана ровно, не оборачиваясь. — Очевидно, нет, — ответил он спокойно. Шаги стихли где-то позади. — Я не люблю уходить, когда что-то еще не закончено.       Она поставила тарелку на сушилку и вытерла руки. Медленно обернулась. Взгляд — холодный, прямой, ровный. Она хотела выглядеть спокойно. Хотела быть выше страха. Но впервые в жизни действительно боялась. Теперь она знала, что именно он способен сделать.       Он стоял у дверного косяка, чуть склоняя голову набок, будто наблюдал. В его позе не было угрозы, но было что-то другое — хищное внимание. Внутренняя пружина, готовая сработать. — Я долго думал, — сказал он после паузы. — Об инциденте в библиотеке.       Диана не ответила. Только смотрела. Слово «инцидент» в его устах прозвучало почти красиво. Как будто он говорил не о том, как его руки легли на её талию, скользнули на бёдра, с нажимом, с намерением. Как будто это было не приставание, а ошибка тона. — Я дал Вам время, — продолжал он. — Не приближался. Не касался. Вы молчали — и я молчал. Но, думаю, времени было достаточно. Вы справились.       Он дал ей «пространство», а Таню — повесил. Он ведь был не просто оккупант, а палач. И сейчас вел беседу, будто предлагал мне чай. — Я в порядке, — ответила Диана. — Благодарю за заботу.       Он подошёл ближе. Осторожно, не пугающе. Остановился всего в шаге. — Я хотел бы, чтобы мы могли нормально сосуществовать, — сказал он. — Вы живёте в этом доме. Я тоже. Мы оба… вынуждены видеть друг друга. И я бы предпочёл, чтобы Вы не избегали меня. Не пропускали ужинов. Не исчезали по утрам.       Она молча вскинула взгляд. Он замечал.       Значит, всё это время — он следил. Знал, сколько раз она не вышла к столу. Знал, когда она входила тише обычного. Он не смотрел — но он видел. — Мне трудно определить, что именно я к Вам испытываю, — сказал он чуть тише. — Это не любовь, уж тем более в привычном смысле. Это однозначно влечение и не только, как бы это пошло не звучало. Но всё ж, Вы не просто девочка, Диана. И я слишком часто думаю о Вас. Это раздражает, но не отпускает.       Она хотела закричать. Хотела ударить. Сбежать.       Но вместо этого — подняла подбородок. И кивнула. — Хорошо, — сказала она.       Он замер, будто ожидал сопротивления. А затем медленно улыбнулся — уголком губ, холодно. Почти по-деловому. — Приятного вечера, фройляйн Ланская.       Он развернулся и ушёл, как будто всё это было обычным разговором. Как будто она не дрожала изнутри. Как будто он не был чудовищем в человеческом мундире.       Диана осталась стоять на кухне одна. И только тогда поняла, что всё это время — почти не дышала.

***

      Дом ещё спал. Было раннее утро — то самое время, когда туман всё ещё держится на стекле, а воздух кажется слишком плотным для дыхания. В коридоре скрипел пол, где-то в глубине дома Лиза тихо закашляла во сне. Печь потрескивала лениво. Всё было как всегда.       Почти.       Диана стояла в коридоре, прижавшись плечом к стене у поворота, в полумраке. В уголке, куда не добивал свет из окна, откуда открывался узкий обзор на коридор. Он прошёлся по нему. В белой рубашке, слегка приоткрытой на груди, с полотенцем на плече. Спокойный, уверенный, как человек, для которого чужой дом — его собственность.       Он вошёл в ванную и не закрыл дверь в спальню. Она затаила дыхание. Внутри всё сжалось, но не от страха, а от хищного, тихого порыва: это шанс.       Она дождалась, пока он включит воду — звук потока, плеск, шорох бритвы по фарфору. Затем тихонько открыла дверь и шагнула.       Рихтер занял гостевую, которая когда-то принадлежала покойному деду — ту самую, где когда-то висела его шинель, пахло кожей и табаком, где по вечерам он читал газеты у окна. Просторная, светлая, с массивной мебелью, тёмным ковром, тяжёлыми шторами. Стены были облицованы тёмным деревом, высокие потолки. Теперь — это его территория.       И она была пугающе чужой.       Кровать была заправлена до идеала, как Диана никогда и не умела. На прикроватной тумбе покоились наручные часы в кожаном ремешке, металлический крест, складной нож, будто случайно оставленный. На кресле у окна лежал китель с орлом и свастикой. Сапоги, отполированные до блеска, стояли внизу. На комоде стоял флакон мужских духов, кисточка для бритья, расчёска, нож для писем. Всё лежало по своим местам, с немецкой маниакальной точностью.       Воздух был холоден, пах чем-то терпким: смесью одеколона, табака и бумаги. И чем-то ещё. Его присутствием.       Диана подошла к столу. Там была кипа аккуратно отсортированных документов. Сверху — свежие: «Доклад по дисциплине среди гражданских. Наблюдения за улицами Пушкинская и Троицкая. Уведомление о дополнительной реквизиции зерна в зоне D. Список задержанных — без уточнения причин. Отметка: «Не допускать переписи населения до подтверждения приказа из штаба».» Карта города была тщательно размечена. Обведены районы, направления патрулей, красным — зоны беспорядков, синим — безопасные сектора. Рядом — листок с пометками на немецком: «A. — Kalt, beobachtend, kontrollierend. Kann den Dialog führen, ohne die Position zu offenbaren. Unaufrichtig, aber elegant in dieser Unaufrichtigkeit. Gefährlich, weil es in der langen spielt. Wahrscheinliche Verbindung mit kulturellem Umfeld, möglich — mit Untergrund (Annahme ohne Beweis). Bedrohungsstufe: Mittel. Empfehlung: weiter kommunizieren, über Drittquellen prüfen. Direkter Druck ist nicht wirksam» А. — Холодная, наблюдательная, контролирующая. Умеет вести диалог, не раскрывая позицию. Неискренна, но элегантна в этой неискренности. Опасна тем, что играет в долгую. Вероятна связь с культурной средой, возможна — с подпольем (предположение без доказательств). Степень угрозы: средняя. Рекомендация: продолжать взаимодействие, проверять через третьи источники. Прямое давление — неэффективно. «L. — Unterwürfig. Psychisch schwach. Vermeidet Konflikte, anfällig für Emotionen. Im Gespräch verletzlich. Mit äußerer Naivete — absolut transparent. Nicht erforderlich. Nicht gefährlich. Bedrohungsstufe: Keine. Empfehlung: nicht kontaktieren ohne die Notwendigkeit, die Eierstockwärme zu demonstrieren, die Fraulein braucht» Л. — Податлива. Психологически слабая. Избегает конфликтов, склонна к уходу в эмоции. В разговоре уязвима. При внешней наивности — абсолютно прозрачна. Не требуется. Опасности не представляет. Степень угрозы: отсутствует. Рекомендация: не контактировать без необходимости, лишний раз демонстрировать отеческую теплоту, в которой фройляйн нуждается

«D. — Hartnäckig. Emotional instabil. Gleichzeitig — hat ein hohes Maß an innerer Stärke, anfällig für Beobachtung, Widerstand, stillen Protest. Erfordert weitere Analysen.» Д. — Упряма. Эмоционально нестабильна. При этом — обладает высоким уровнем внутренней силы, склонна к наблюдению, сопротивлению, молчаливому протесту. Требует дальнейшего анализа.       Этот его почерк сильно отличался от того, которым он писал официальные бумаги. Диана поймала себя на мысли, что это походило на записки сумасшедшего параноика-аналитика, которым и должен быть идеальный Штурмбаннфюррер.       Но она не удивилась. Бегая глазами по бумаге, где он словно от третьего лица говорил о них, Ланская будто увидела подтверждение его ужасающе точной и опасной натуры.       Она перевернула пару листов. Всё — официальное. Ни одного личного письма. Ни фотографии. Ни живой фразы. Только контроль, структура, приказы.И вот она дернула нижний ящик с потертой латунной ручкой. Он был заперт. Дерево было чуть поцарапанное, что означало, что Рихтер пользуется им часто. Ведь перед его приездом, комната была не тронута, а при жизни дед и вовсе столом никогда не пользовался. Он был скорее эдаким предметом интерьера.       Ланская была уверена, что вот оно. Здесь спрятана работа, его настоящее: письма из Берлина, приказы, тайные переписки.       Сердце грохотало. Пальцы дрожали. Она опустила ладонь на крышку стола, чтобы не упасть. Губы пересохли.       И тут — вода в ванной остановилась.       Ей показалось, что сердце упало прямо в пятки. В неимоверной спешке, она выбежала из комнаты, едва касаясь пола и бесшумно закрыла за собой дверь. Она понеслась прямо по коридору, быстро повернула за угол — и столкнулась с ним.       Он вышел из ванной как раз в этот момент: высокий, прямой, с непокрытой головой, слегка влажные волосы были зачёсаны назад. В белой рубашке и тёмных брюках он выглядел так же собранно, как в мундире, даже в домашности была его власть.       Она едва не врезалась в него. — Фройляйн, — сказал он спокойно, чуть склонив голову, но не отступил. — Простите, — выдохнула она. Диана понимала, что ей надо соврать и сделать это правдоподобно. — Я… искала Вас.       Он медленно приподнял бровь. Ничего не сказал, только смотрел. Долго. И слишком внимательно. Внутри у неё всё сжалось. Он не поверил. Он что-то знает. — Искали меня? — переспросил он, голос ровный, но с легчайшим оттенком иронии. — Это… неожиданно.       Диана выровнялась, быстро подняв подбородок. Она приняла вид матери, которая всегда говорила с нечитаемым выражением лица и с налетом уверенности. — Я хотела спросить, — сказала она, стараясь говорить чётко, как Алина. — У Вас… есть доступ к книгам? — К книгам? — губы дрогнули в едва заметной усмешке. Он сделал полшага ближе. — Это не тот вопрос, который я ожидал. — Вы уже однажды дарили мне «Фауста» и его я прочитала быстро, как впрочем все из нашей библиотеки и скромной городской. Я пыталась найти что-то на рынке, — продолжала она, — но никто не продаёт. Многие боятся. Я думала, может быть… у Вас есть возможность достать?       Он молчал. И это молчание было самым тревожным. Затем его взгляд чуть смягчился. Он наклонил голову набок, будто изучал её. — Я могу, — сказал он наконец. — Конечно. Вы удивились бы, какие книги всё ещё живут в личных архивах. У нас в комендатуре есть доступ к хранилищу. Могу выбрать что-то для Вас. — Спасибо, — быстро сказала Диана. — Это было бы… потрясающе. — Конечно, — повторил он. — Но теперь я озадачен. Мне придётся угадать, что именно Вам понравится. Тургенев? Достоевский? Или что-то… немецкое? — Что угодно, — пожала она плечами. — Лишь бы стоящее.       Он улыбнулся, но не глазами, а только уголками губ. — Это трудно, фройляйн Ланская, — тихо сказал он. — Найти что-то стоящее в наше время, но я постараюсь. — Большое спасибо, Герр, — ответила Диана. — Я должна разбудить сестру, если Вы позволите.       Он не задержал её. Но когда она пошла по коридору, чувствовала: он смотрит ей в спину. И в этот момент — она снова боялась. Но уже по-другому.       Когда она сделала несколько шагов по коридору, то вдруг его голос прозвучал снова. Ровный, вежливый. Почти деликатный: — Если между нами больше нет недопонимания… — начал он спокойно, — я бы хотел попросить Вас об одном. Личном.       Диана остановилась, медленно обернувшись. Сердце дернулось в груди, но она заставила себя говорить сдержанно: — Слушаю Вас.       Он подошёл ближе, но не вторгался в пространство. Остался на границе, как человек, умеющий держать дистанцию, но умеющий и нарушать её, когда захочет. — На днях будет приём. Официальный, но камерный, — сказал он, глядя на неё в профиль. — По случаю дня рождения обер-бургомистра Мейера. Он управляет всем городом, Вы, думаю, знаете. Администрация, продовольствие, связь с военной верхушкой. Важный человек. И… политически чувствительный.       Диана молчала. Слово «приём» в устах Рихтера прозвучало особенно резко. Как издевка. — Я был бы признателен, — продолжил он, — если бы Вы составили мне компанию. Сопровождали меня, как моя пара.       Он говорил будто бы буднично, без нажима. Но за словами чувствовалось больше. Вы будете рядом. Люди увидят. Я покажу Вас им.       На секунду, только на секунду, лицо её дрогнуло. Мышцы сжались под кожей и она вспомнила площадь - Таню и как ветер раскачивал её тело, как люди опускали глаза. Режим. Приказы. Комендатура. Эти же самые мужчины, эти же улыбки, эти же «мероприятия». Те, кто приказывал. Те, кто смотрел. Те, кто не поморщился.       Её мутило не от страха. От отвращения. Но не яркого, а тяжелого, вязкого, как будто кто-то лез в душу грязными пальцами, а она должна была улыбаться. Но она знала: нельзя отказываться. Нельзя быть резкой. Нельзя быть настоящей. И потому, Диана мягко улыбнулась. Чуть склонила голову, как будто он оказал ей честь. — Конечно, — произнесла она, ровно и спокойно. — Если вы считаете это важным, то я с радостью составлю вам компанию.       Рихтер чуть улыбнулся. Вежливо. Почти по-мужски, почти как джентльмен. Он плохо скрывал свое ликование. — Прекрасно. Я сообщу точное время и попрошу, чтобы вам подготовили платье. Что-нибудь светлое, думаю, подойдёт, — в его словах сквозило победой. — К слову, я был бы рад, если бы и ваша мать, и сестра тоже присоединились. Если, конечно, они сами этого пожелают.       Он говорил сдержанно, вежливо. Но в этой вежливости чувствовалось то, что чувствуется всегда, когда приказы маскируют под просьбы. — Для Вашей сестры, я думаю, это будет… приятный вечер. А Ваша мать… без сомнения, украсит любой высокопоставленный круг.       Он чуть склонил голову, в его глазах мелькнула полуулыбка. Почти уважительная. Почти искренняя.       Диана кивнула, сдержанно. — Я передам им, — сказала она. — Спасибо.       Он ушёл. Тихо, без лишних слов. А она осталась в пустом коридоре — снова одна, снова с этим ощущением, что в груди горит пепел.       Она сразу представила, как Лиза всплеснёт руками, заулыбается, захлопает ресницами: «На приём? С платьем? О, Диш, ты только представь! Может, у них там даже музыка будет. Или десерт…»       Лиза — наивная, светлая, как ленточка на ветру. Для неё это был бы праздник, не фарс. Она увидела бы не людей, которые отдали приказ повесить Таню, а мужчин в форме, с вежливыми речами, с вином в бокалах. И, может быть, даже — возможность понравиться им.       А мама… Диана представила, как Алина сложит газету, медленно снимет очки, посмотрит в окно, подожмёт губы и скажет ровным голосом: «Такие предложения, Диана, не отвергают. Особенно от человека, который даёт нам крышу, воду и безопасность. Это не прихоть — это жест доброй воли. И на добрую волю отвечают достойно.»       Она будет спокойна. Взвешенна. И снова — права по-своему.

***

      Дом Шаповаловых был тёплым, как всегда, пах хлебом и землёй. Но теперь в нём витал другой запах: запах тайны, напряжения, сдержанных голосов. Траур по Тане по-прежнему жил в углах, в молчаливых взглядах, в тени на лице бабушки, которая, казалось, даже не спала больше. Диана сидела у стола, ссутулившись, уставшая, с пальцами, сложенными на коленях. Напротив неё был Андрей, чуть в стороне сидел Саша, раскачиваясь на задних ножках стула и играя спичкой. У него был привычный вид ленивого хулигана, но в глазах томилось острое внимание, как у охотника, который делает вид, что зевает. — На столе у него ничего важного Только отчёты, сводки, распоряжения. Всё чисто. Официально. Как будто специально для глаз, - тихо начала она. — А вот нижний ящик был заперт. Единственный. Я его дёрнула — не открыть. Замок немецкий, прочный. Думаю, если и есть у него что-то настоящее, личное, опасное — это там.       Саша усмехнулся, качнулся на стуле: — Ну конечно. Все секреты люди хранят за замком. Особенно такие крысы, как он. И ты это заметила. Молодец, Ланская.       Андрей молчал. Его взгляд был сосредоточенным, хмурым, подбородок опирался на руку. — Значит, ключ, — Саша отбросил спичку. — И он его, по-твоему, носит с собой? — Вероятнее всего, да, — кивнула Диана. — Я не нашла его в комнате. Скорее всего, он прячет его в кителе. Внутренний карман, может быть пояс… Он осторожен. Он… всё видит. Я не смогу просто украсть ключ. Он заметит сразу.       Андрей поднял взгляд. — Значит, нужен слепок, — сказал он. — Из мыла. Это просто, я позже покажу тебе, как. — Ты умеешь делать ключи? — удивилась она. — Я умею многое, — отрезал он. — Потому что мне приходилось. Мы сделаем дубликат. Вставим его аккуратно, он и не заметит подмену, если сделаешь всё правильно. А я прослежу, чтобы мастер, который изготовит копию, потом молчал.       Саша фыркнул. — А как ты его вообще достанешь? — спросил он, щурясь. — Ты же точно не знаешь, где он. Это всё гадания. Пальто? Китель? Сапог?       Диана подняла глаза. И спокойно, почти буднично сказала: — Я иду с ним на приём. Официальный. По случаю дня рождения Мейера. Рихтер пригласил меня сопровождать его. Будет достаточно времени, чтобы понять, где он прячет ключ. И… достаточно близости, чтобы этот ключ взять в руки. Хотя бы на мгновение.       На миг повисла тишина.       Саша замер, перестал покачиваться. Андрей всё ещё смотрел на неё. Лицо его не дрогнуло. Только губы сжались. И скулы резко обозначились под кожей. Он не сказал ничего. Но Диана заметила, как он сжал кулаки. Она знала, что он злится. Не от недоверия. А от того, что она идёт с ним. В его мир. Под руку. В платье, в тишине, под музыку. Там, где свет, фарфор и убийцы сидят за одним столом. — Всё под контролем, — сказала она. — Я ничего не сделаю глупого. Но это — наш шанс.       Андрей посмотрел на неё. Долго. Глубоко. И не сказал ни слова. Только кивнул. Но в этом кивке Диана почувствовала всё: и ярость, и боль, и страх потерять. А ещё — безмолвное обещание: Если он хоть на шаг приблизится — я убью его.