Красивый. Плохой. Злой.

      Сырой, пахнущий плесенью подвал комендатуры был тускло освещён единственной лампой под потолком, из которой вырывался жёлтый, дрожащий свет. По стенам — пятна сырости, старая кирпичная кладка отсырела настолько, что казалась губчатой на ощупь. Воздух здесь был густой, тяжёлый, будто в нём растворялись крики тех, кто уже проходил через этот подвал.       Таня сидела на деревянном стуле, к которому её туго привязали. Рыжие волосы прилипли ко лбу, щёки были в разводах от слёз и пыли. На губах — засохшая кровь. Она всхлипывала беззвучно, судорожно втягивая носом воздух, в груди всё сжималось от страха, который разъедал изнутри, как яд. Её запястья были натёрты верёвками до кровавых рубцов. Сначала она услышала шаги. Неторопливые, тяжёлые, гулко отдающиеся по каменному полу коридора. Таня замерла, как мышь, слышащая приближение хищника. Дверь скрипнула.       В проёме появился он.       Рихтер вошёл неторопливо, как человек, привыкший к власти и боли, которую она несёт. Он был в форме, без плаща. Свет лампы выхватывал его лицо из полумрака — бледное, сосредоточенное, с тенью скуки в глазах. Он остановился в нескольких шагах от неё, выпрямился и, словно по инерции, поправил манжету. — Guten Abend, Fräulein. Добрый вечер, фройляйн, — его голос был холодным, вежливым, почти будничным. Начал он специально по немецки, будто давая ей понять, кто он.       Таня всхлипнула громче, не отвечая. Глаза её широко раскрылись, она смотрела на него снизу вверх, как на неизбежное. Она выглядела как ребенок, столкнувшийся со своим ночным кошмаром, будучи абсолютно бессильной — почти что парализованной.       Рихтер подошёл ближе, остановился перед ней, слегка наклонил голову, изучая. — Я не люблю драмы, — сказал он по-русски, с лёгким акцентом. — Скажи правду сразу — и всё закончится быстрее, почти что незаметно.       Он не кричал, не угрожал. Немец говорил ровно, как хирург перед операцией. И именно это было самым страшным. Для него это было частью работы, которая не стоила ничего, и которая не заставляла ни одну частичку его тела сжиматься перед мыслью, что он собирается сделать ей больно, замучать до смерти. — Я не знаю… — прошептала она, качая головой. — Ничего не знаю…       Он кивнул, как будто слышал это тысячу раз. Вздохнул и потер свои руки друг о друга, словно растирал невидимый крем. Свет падал на кольцо на его руке и тонкие пальцы, двигающиеся с пугающей точностью. Рихтер вытащил из кармана своего кителя кожаные перчатки, надевая их. — Мы оба знаем, что это ложь, — сказал он спокойно. — Но не волнуйся. Мы это исправим. Я научу тебя тому, что врать — это плохо.       Таня затряслась, словно её била лихорадка. Она сразу же почувствовала жар, как ее желудок сделал сальто, а сердце сжалось в разы. Рихтер развернулся, подошёл к столу, на котором аккуратно лежали инструменты — щипцы, резак, проволока. Он выглядел, как врач перед операцией, с ледяным выражением лица. Ужасающе расслабленный. — У нас с тобой будет долгий вечер.       Рихтер не торопился. Он двигался с тем пугающим спокойствием, которое было страшнее любых криков. Он провёл рукой по аккуратно разложенным предметам, будто выбирал не орудия, а перья для письма. Таня смотрела на него в панике, и каждый его жест отзывался в её теле дрожью. Она не чувствовала рук — тугие верёвки давно нарушили кровообращение. В голове звучал стук её же сердца, гулкий, будто барабан. Таня пыталась вырваться, она билась о веревки, но ощущение скованности, заставляло ее дыхание замедляться еще больше.       Он обернулся — в его лице не было ни капли ненависти. Лишь интерес, методичная сосредоточенность. Он подошёл ближе. — У тебя ещё есть шанс, — сказал он, тихо, почти ласково. — Скажи, кто с тобой. Кто передавал сведения.       Таня сжала губы, слёзы снова покатились по грязным щекам. — Я… я не скажу, — прошептала она.       Рихтер вздохнул. — Жаль, — он отступил назад, к лестнице, говоря что-то на немецком. Немец повернул голову к Тане, улыбаясь мягко. — Но зато ты уже признала, что что-то знаешь. Это ведь прогресс, да?       Его солдат вошёл и, не глядя на девушку, принёс ведро с водой. После этого встал в край комнаты, молча наблюдая.       Рихтер подошёл снова, присел, посмотрел ей в глаза. В его взгляде не было зверства. Было только знание — того, что он добьётся своего. Всегда добивается. Он провел рукой по ее щеке, почти что по отечески. — Боль — это язык. На нём говорит истина, — сказал он. — Мы начнём с простого. Безобидного.       Таня закрыла глаза, вжимаясь в спинку стула. Она больше не плакала. Только губы шевелились беззвучно — то ли молитва, то ли имена тех, кого она хотела уберечь. Глаза девушки метались, как у загнанного животного, по бетонным стенам, на которых давно стерлись следы прежних «разговоров». В углу темнело пятно, похожее на кровь. Возможно, это была всего лишь тень. Возможно — не совсем.       Рихтер не спешил. Он умел ждать. Он умел давить — не руками, не криком, а самим фактом своего присутствия. — Klaus, lass uns anfangen. Клаус, давай начнем.       Клаус двинулся к ним. Рихтер и его солдат работали слаженно, будто это было их рутиной. Солдат небрежно подвинул ногой лавку, пока Таня со страхом наблюдала за этим, даже не догадываясь, что ждет ее следующим.       Подручный Рихтера коснулся ее, что вызвало ее истерику — Таня забилась в лихорадке, скрывая горло в своих проклятиях. Он методично освободил ее от петель, а затем, толкнув вперед, схватил со спины и поднял в воздухе. Клаус небрежно опустил ее, словно мешок, на жесткую лавку и тут же стал застегивать ремни на ней, приковывая Таню. Он зафиксировал еще одним ее голову, так что она не была способна и шевельнуть ею.       Когда она была прикована, то слезы предательски побежали с ее глаз. Таня была лишена движения совсем, она не могла даже пошевелиться, пока в ее позвоночник врезалась твердая, как камень, лавка. Ее взгляд был прикован в потолок, пока она слышала немецкую речь где-то рядом.       Затем — внезапный поток воды прямо ей в лицо. Вода попадала ей в нос, в рот, что Таня чувствовала, будто она тонет и совершенно не способна сделать абсолютно ничего. Этот момент тянулся вечность. Еще ведро, еще, затем еще одно. Клаус метался за ведрами так быстро, что они не давали Тане отдохнуть, даже шанс привыкнуть — хотя вряд-ли к этому вообще можно было привыкнуть. Она чувствовала все: кромешную панику, удушье, рвоту, спазмы.       Они остановились.       Таня почти расплакалась от счастья, когда поток воды на ее лицо прекратился. Она жадно стала вбирать воздух в легкие, куда попала вода. — Ты знаешь, что я умею распознавать ложь, — сказал он спокойно. — Знаешь, почему? Потому что я слушаю дыхание. Я смотрю на зрачки. На дрожь в голосе. На паузы. На движения.       Он остановился рядом, склонившись чуть ближе. Таня вжалась в лавку, до боли выгибая плечи. — Ты уже всё решила. Это видно. Но позволь мне задать вопрос иначе: кого ты больше боишься — меня… или того, что случится с ними, когда я узнаю правду сам?       Слёзы хлынули сами. Тело тряслось — и не только от холода. От Рихтера. — У тебя есть имена. Я не прошу список. Только одно имя, — голос его был безупречно холоден, как лезвие скальпеля.       Таня посмотрела на него — глаза в глаза. И вдруг сказала тихо, хрипло: — Я… не предам их.       Это не был крик. Это был приговор самой себе. Воздух казался густым, липким — как проступившая кровь на бинтах.       В следующий момент она оказалась подвешенной за обе руки, так что ее плечи горели. Таня не могла шевелить ногами, ведь те моментально стали ватными, как только ее подвесили в вертикальном положении. Она зажмурилась, мысленно убегая отсюда, от пыток, от подвала — она бежала в своих воспоминаниях домой, к маме, к вишневым пирожкам по выходным и тому, как они считали облака, сидя на крыльце, и обсуждали, на что они похожи.       Рихтер размашисто ударил ее кулаком в челюсть, даже не потрудившись снять свое кольцо с пальца.       Она не смогла даже закричать, чувствуя как ее рот наполнился кровью и как ее челюсть почти что парализовало. Таня будто опьянела, выплевывая зуб, а затем другой — ее зубной ряд не выдержал. Последнее, что она услышала перед ударом — хруст. Ее мышцы не успели амортизировать, и весь удар пришелся прямо на кость. Это было удивительно, как она не потеряла сознания, а смотрела на него с истеричной улыбкой. — Давай еще! Давай!       Рихтер рассмеялся. — Нет, — он вытер своим носовым платком кровь с руки, как что-то мерзкое. — Я не люблю марать руки.       Он пошел к своему столу, беря с него дубинку. С размаху, он ударил прямо по почкам, затем «нашел» своим деревянным орудием ее ребра, печень, грудную клетку и живот. Рихтер делал это с непроницаемым выражением лица, словно для него это все было лишь игрой в настольный теннис, пока кровь текла из Таниного рта ручьем.       Когда ее голова наконец пала и висела, как голова тряпичной куклы, Рихтер стоял напротив, без перчаток. Его форма была аккуратна, как всегда. Он вытер ладони белым платком, бросил взгляд на неё, как врач — на не поддающегося пациента. — Ты уверена, что это стоит того? — спросил он наконец, ровно, без раздражения. — Один человек. Один. Всего лишь имя. Я не прошу списка. Не прошу дат.       Она подняла на него взгляд. И, несмотря на то, что губы дрожали, а вены пульсировали страхом, она сказала: — Я. Не. Предам.       Каждое слово было как выдох — вымученное, сжавшее ей лёгкие. Но произнесённое.Он долго смотрел на неё. И в этом взгляде не было ни ярости, ни удивления. Лишь усталость. Возможно, даже уважение — на самом краю его ледяной натуры. — Значит, не ты, — проговорил он почти тихо, подходя ближе. — Хорошо. Ты выбрала путь мученика. Пусть будет так.       Он взял строительную пилку. Рихтер вымученно вздохнул, одной рукой разрывая рубашку на ее груди. — Вы всё равно не сломаете меня, — хрипло сказала она, и голос звучал как чужой. Горло болело. Каждый вдох царапал лёгкие. — Я никого не назову. — Это очень плохо.

***

      На кухне пахло жареным луком и горькой гречневой крупой, которую Алина размешивала деревянной ложкой в чугунке. Диана молча чистила морковь, бросая оранжевые шкурки в тазик. За окном сгущались сумерки, но Дианины мысли были где-то далеко. Она думала о Тане, она не могла перестать думать о ней со вчерашнего вечера у Шаповаловых. Ланская думала о судьбе Тани, что теперь она никогда не полюбит, никогда не найдет «счастье» и никогда так и не увидит ничего, кроме Смоленска.       Таня. Таня. Таня.       Рыжая, шумная, вечно суетливая — у неё всегда были спутанные волосы, веснушки и голостна полтона громче необходимого. Она училась на год младше Лизы, всегда с каким-то рассказом, новостью, то с веткой сирени, то с глупым смехом. Диане казалось, что Таня — это одна сплошная вольность: она говорила слишком откровенно, смеялась слишком звонко, вечно запаздывала, но никогда не извинялась.       Тогда, в мирной жизни, всё это раздражало. А теперь?       Теперь именно эта девчонка — шумная, простая, без утончённых манер и любимых томов Достоевского — оказалась той, кто первым пошёл в пасть волку.       Как ни странно, именно это не давало Диане покоя. Она, Диана, воспитанная на идеалах, выросшая с идеей, что ум, честь, достоинство и сила духа — это её доспехи, — всё это время стояла в стороне. Сомневалась, вымеряла, считала риски, пыталась остаться «полезной», но в безопасности.       А Таня пошла. Без пафоса. Без заявлений. Без театра. Просто пошла. Скучная, простая девчонка с веснушками. Решила, что лучше быть ничем, но с совестью, чем кем-то — но в молчании. И сейчас она сидит где-то в сыром подвале, наверняка побитая, и всё равно молчит.       Молчит — ради других.       Диана чувствовала стыд. Он сидел в горле горьким комом. Она не любила Таню. Не ценила. Даже считала глуповатой. А теперь не могла перестать думать: а если бы у неё было хоть половина такой отваги Стыдно было от того, что Таня уже отдала всё. А Диана — только колебалась. Стыдно было от того, что у неё хватило смелости отравлять Рихтера словами, но не выйти за двери и сказать «нет» этим сапогам, маршам и законам. Таня когда-то просто смеялась в их кухне, громко и неуместно, пила сладкий чай и рассыпала сахар по столу. А теперь — молчит в одиночестве, и никто не знает, сколько ей осталось. — Мам, — проговорила она негромко. — Таню поймали.       Алина не обернулась. Продолжала мешать гречку, будто не расслышала. Лишь через пару секунд медленно произнесла: — Ах, Таню. Ну и что?       Диана подняла глаза, немного растерявшись. Ее мать отреагировала так, будто Диана говорила о том, что завтра собирается быть дождь и им стоит расставить кувшины на верхнем этаже. — Повезли в гестапо. За участие… — Диана не решилась называть «партизаны» при маме. — Ну, ты понимаешь.       Алина фыркнула и отставила чугунок в сторону. Сняла полотенце с плеча, аккуратно вытерла руки, затем развернулась — спокойная, уравновешенная, с холодным блеском в глазах. Всем своим видом она показывала свою незаинтересованность в этом разговоре. — Понимаю, — сказала она сдержанно. — Девочка решила, что спасёт Родину в одиночку. А теперь её бабка останется одна с Колей, сопливым, да с огородом, с рассадой на зиму. Великолепно. Очень патриотично.       Диана нахмурилась. Мама всегда умела перевернуть истории так, чтобы выставить ее ровесниц — глупыми, импульсивными маленькими девочками, которые не ведали, что делали… Но почему-то, когда речь зашла о защитниках Родины, младшая Ланская думала, что мама отнесется по-другому. — Ты серьёзно сейчас? — А ты как думала? — в голосе Алины прорезалась усталость, но и раздражение. — Война — это не книжка, Диана. Не белые платочки, не «идём в леса с песней». Это когда ты каждое утро не знаешь, будет ли у тебя вечер. И Таня, вместо того чтобы помочь своей семье, пошла в «героини». И что теперь? Немцы повесят, и вся улица будет шептаться. — Может, она верила, что делает правильно.       Алина подошла ближе, поставила руки в бока, слегка склонив голову. Она саркастично усмехнулась, смотря на дочь. — Уверена. А умирая, вспомнит бабку. Только уже будет поздно. Мы все хотим быть героями, Диана, пока не сталкиваемся с последствиями. — А если бы я была на её месте? — глухо бросила Диана. — Если бы я пошла в партизаны и давала бы отпор фрицам, ты тоже бы так про меня говорила?       Алина помолчала, потом пожала плечами — почти небрежно. — Я бы тебя отделала ремнём и заперла в кладовой. Потому что ты — моя дочь. А она — чужая. Понимаешь? — Ланская тяжело вздохнула, вновь возвращаясь к готовке. — Я не Танькина бабка. Если бы я заподозрила что-то, ты бы у меня из дома не вышла, была бы привязана на чердаке.       Диана опустила глаза. Руки дрожали. Её лицо оставалось спокойным, но под кожей всё сжималось в тугой узел. Это было не просто равнодушие — это был выбор. Жёсткий, выверенный, страшно холодный. Выжить — вот что значило «правильно» для Алины.       Ее мать всегда выбирала себя, их, семью, когда дело доходило до чего-то глобального. Ей было все равно на геноциды, фашизм, нацизм. Единственное, что ценила Алина Ланская — это гарантии безопасности, которые сейчас им мог предоставить только Рихтер. И свою часть Алина делала блестяще — завтраки, ужины, уборка.       Диана была уверена, что на улице мама прошла бы мимо Тани, сделав вид, что не знает ту и вовсе. — Ужин скоро будет готов, — добавила мать, накрывая гречу крышкой. — Не мешайся под ногами, хочешь — накрой на стол или просто сиди и думай. На Танькином примере.       Диана молча подошла к буфету и стала доставать тарелки. Тень Таниного лица — весёлого, живого — стояла у неё перед глазами. Но на кухне не было места ни для эмоций, ни для боли. Только кастрюли, ножи, и грохочущий внутри гнев.       Лязг замка, скрип двери, и на пороге появилась Лиза. Она сбросила с головы платок, мокрые пряди прилипли к щекам. Глаза были покрасневшие, как после бессонной ночи или… слёз. Пальто с плеч соскользнуло как-то слишком вяло, будто двигалась она на автомате. Диана тут же насторожилась. Вышла из кухни в прихожую, глядя, как сестра, не говоря ни слова, опускает пальто на крючок. — Всё нормально? — спросила Диана тихо. — Конечно, — быстро ответила Лиза, не смотря на Диану. — Просто устала.       Она прошла мимо и пошла к раковине, закатав рукава до локтей. Открыла кран, вода зашипела в железной трубе. Лиза мыла руки слишком долго, терла кожу, как будто пыталась смыть с себя не грязь, а что-то иное — невидимое, но жгучее. На привычном Лизином беззаботном личике сгустились тучи.       Диана молча наблюдала, потом подошла ближе, опершись плечом о косяк. — Ты же не просто так такая… — прошептала она. — Я в госпитале с утра, — Лиза вскинула голову, смотря на сестру через отражение в зеркале. — Диш, я просто устала, правда. — Это из-за Тани? Ты тоже слышала, да?       Пауза. Только капли воды, стекавшие по рукам Лизы, разбивались о металлическое дно раковины. Лиза пожала плечами. — Слышала, — наконец сказала Лиза. — Да.       Диана шагнула ближе. Ей хотелось обнять, утешить сестру, дать той тактильности, в которой она всегда нуждалась. — Скажи мне честно: что с ней?       Лиза вытерла руки о полотенце, медленно обернулась. На лице — всё то же странное выражение: смесь вины, страха и усталости. Но голос был спокойный, ровный. — Она у них, — произнесла она. — В комендатуре. Говорят, уже допрашивали. — Уже? — Диана стиснула кулаки. — Они её там… — Не знаю, — перебила Лиза. — Но, думаю, да. Говорят, кричала. Очень.       Они молчали. В кухне гудел чайник, стучала ложкой по кастрюле Алина. Она будто специально держалась подальше — от разговора, от их боли. — Помоги мне с хлебом, — сказала Диана глухо, отворачиваясь.       Они вместе принялись накрывать стол — молча, сосредоточенно. Лиза принесла из буфета миску с маринованными огурцами, Диана разложила приборы. Ложки постукивали по столу, как отсчёт времени. — Знаешь, — вдруг сказала Лиза, разрывая хлеб на ломти. — я всё думаю… стоит ли оно того? То, что она сделала. Партизаны, борьба, эти глупые записки. Геройство… оно же красивое только в книжках.       Диана посмотрела на неё, прищурившись. — Таня выбрала не книжку, — холодно ответила она. — Она выбрала что-то настоящее. Пусть даже заплатит жизнью. — А тебе не страшно? — Лиза говорила тихо, почти не шевеля губами. — Что всё это скоро закончится не только для неё?              Диана сжала вилку так, что побелели костяшки пальцев. Хотела было ответить — резко, уколоть, но язык прилип к нёбу.       Вместо этого она сказала: — Лучше умереть человеком, чем прожить приспособленкой.       Они снова замолчали.       Часы на стене отмерили четверть восьмого. Тиканье казалось оглушающим. — Завтра, — вдруг произнесла Лиза, — в двенадцать. На площади. — Что? — Диана не сразу поняла. — Расстрел. — Лиза выдохнула, сжав губы. — Публично. Немцы хотят устроить показательное наказание. Чтобы запугать всех.       Диана отпрянула. Горло сжалось. Её бросило в дрожь. Она сразу представила: Таня, на холодном камне, одна против всей толпы; глаза, выцветшие от боли и бессонницы; страх, стиснутые зубы; руки, сжатые в кулаки, — и ружья, направленные в грудь.       Мир качнулся. — Они… правда будут это делать? — прошептала Диана. — При всех? — Да, — кивнула Лиза. — Мне сказали в госпитале. Все уже знают. Немцы делают из этого спектакль. Для устрашения. — Для устрашения… — повторила Диана, будто слова эти были ядом.

***

Часом ранее.       Пол был сырой, пахло металлом, йодом и чем-то животным. Подвал комендатуры был одновременно слишком тихим и слишком наполненным звуками — стук капели, тихое жужжание лампы, шаги, которые Лиза слышала у себя за спиной, даже после того, как Клаус уже давно её оставил. Он открыл перед ней дверь и, не говоря ни слова, жестом указал внутрь. Она вошла, будто в камеру сна, откуда нельзя проснуться. Всё казалось замедленным. В глубине, у железной трубы, висела Таня — бледная, без сознания, её голова свисала набок, словно у фарфоровой куклы, которой оторвали нить. Когда Лиза посмотрела на нее, то сразу испытала рвотный рефлекс.       Ее платье вверху было разорвано полностью, залито кровью, а перед ней валялось что-то кровавое.       Лиза опустила голову. — Фройляйн Ланская, — голос Рихтера был спокоен, как всегда, даже в этом аду. — Благодарю, что пришли.       Рихтер говорил так, будто они в его кабинете, а вокруг горы бумаг. Он стоял у стола, за которым кто-то недавно работал: бинты, инструменты, запотевшее стекло банки с водой. Лиза застыла, будто вросла в пол. Всё в ней кричало — не подходить, не видеть, не дышать здесь, но Рихтер уже смотрел прямо на неё.       Он сцепил руки за спиной. — Видите ли, издержки работы, — блондин кивнул в сторону Тани. — Я надеюсь на то, что Вы сможете продемонстрировать высший уровень медицины и приведете юную фройляйн в чувства. — Я… Я не врач. Я ещё учусь. Мне нельзя… — Вы практикующая медсестра, — мягко перебил он, не повышая голоса. — Вы работали с тяжёлыми ранениями. Вас хвалят. Вы приводили в чувство тех, кто был в шаге от смерти. Это ваш долг, фройляйн. — Это другое, — выдохнула она. Её голос дрожал, она смотрела на него глазами, полными слез. — Это… не ранение на фронте. Это не… случайность. — Жизнь — никогда не случайность, — Рихтер сделал несколько шагов к ней, спокойно, будто вальсировал. — Иногда она требует от нас выбор. Иногда — цену. Вы видите перед собой не врага. Вы видите девушку, которая ещё может дышать. И если вы уйдёте, то она задохнётся. Вы её добьёте. Вашими руками, Лиза.       Она сглотнула. Он знал, на какие струны надавить. Он знал, что она с детства боялась слова «беспомощность» сильнее, чем боли. — Я не могу, — прошептала она. — Но вы ведь уже решили, что должны, — тихо произнёс он, и протянул ей бинты. — Просто ещё не признали это.       Он говорил не как палач. Даже не как командир. Как человек, уверенный в своём праве распоряжаться чужой совестью. И в эту секунду Лиза поняла — он не сомневался ни на мгновение, что она подчинится. Просто ждал. Руки сами взяли бинты. Сердце стучало в висках. Грудь сдавила тишина. И ненависть к себе вонзилась глубже всего, что она чувствовала в этой комнате.       Она подошла к Тане и начала работать. Механически. Чётко. Профессионально.       Лиза осторожно опустилась перед Таней на колени. Под пальцами дрожала испачканная в крови ткань, туго прилипшая к телу. Она пыталась не смотреть на руки, не смотреть на лицо, распухшее от ударов, не видеть запёкшиеся следы — не как медсестра, а как человек. Таня тихо стонала, губы её шевелились едва слышно. — Ли… за… — она моргнула, взгляд блуждал, зрачки то расширялись, то сжимались. — Помоги…       Эти слова были не просьбой, а мольбой. Простой, пронзающей. Как нож. Как молитва на краю ямы. Лиза будто оглохла на секунду. Остался только голос, этот шепот. И вдруг из тьмы прорвались воспоминания.       Первый учебный день. Она, Лиза Ланская, девочка из Москвы, в новом платье, в туфлях, от которых болели пальцы, с безупречно уложенными светлыми волосами. Она — чужая, манерная, слишком правильная, слишком не такая, как все. Одноклассницы косились, перешёптывались, одна — плюнула в её портфель. Она сидела одна на скамейке за школой и ела яблоко, не в силах сдержать слёз. А потом появилась Таня. Рыжая, дерзкая, с веснушками на носу и смехом, похожим на раскат грома. — Что ревёшь? — спросила она. — Сдуру?       И села рядом. Просто так. Без причины. С того дня они стали дружить. Таня учила её пускать камешки по воде. Рассказывала глупости про местных мальчишек. Дразнила её, но по-доброму, как сестру. А теперь вот она — вся в крови, беззащитная, раздавленная. Лиза с трудом сглотнула. Глаза защипало, но она не могла плакать. Не сейчас. Не тут. Она опустила голову и взялась за бинт. Нельзя дрожать. Нельзя забывать, где какая артерия. Нельзя позволить слезам мешать рукам.       Но внутри всё сжималось. «Прости меня, Таня… Прости, что я — здесь, с ними. Что я цела. Что я в чистом платье, с расчёсанными волосами и тёплым ужином дома. Прости, что я ничего не смогла сделать, пока они это с тобой делали. Прости, что теперь только бинты. Только шёпот».       Она выжала вату со спиртом, приложила к запекшейся ране на груди — и Таня вскрикнула от боли. — Прости, — прошептала Лиза, не выдержав. — Пожалуйста, потерпи…       Но внутри всё продолжало кричать, потому что Таня была не просто подругой. Она была первой, кто увидел в Лизе не «столичную выскочку», а живого человека. А теперь — человек, которому она обязана многим, был подвешен, искалечен, и звал её по имени. И это имя теперь было для Лизы — проклятием.       Лиза вымыла руки в раковине, стоявшей у выхода из подвала. Вода была ледяной, и от каждого касания ладоней к коже у неё перехватывало дыхание. Она терла пальцы до покраснения, пока на коже не проступили мелкие порезы от ногтей — будто можно было стереть то, к чему она прикоснулась. То, что сделала. Сзади раздались шаги. Мягкие, неспешные. Без угрозы, но в них чувствовалась опасность. Как в шелесте ядовитой змеи. — Вы справились, — голос Рихтера был, как всегда, безупречно ровным, почти бесцветным. — Даже лучше, чем я ожидал.       Лиза не обернулась. Продолжала тереть руки, как будто не слышала. Но он всё равно продолжал: — Я наблюдал. Ваши движения точны. Спокойствие — образцовое. Удивительно, фройляйн. В Вас течёт настоящий лёд. Для такой хрупкой девушки — это редкое качество. Или, быть может, маска?       Она молчала. Он подошёл ближе. Его отражение в запотевшем зеркале — высокое, прямое, в тени лампы — зависло за её спиной. — Не каждый способен действовать в таких обстоятельствах. У большинства — слабость. Паника. А у Вас — порядок. Структура. Подчинение разуму.       Он говорил это почти ласково, с восхищением, будто констатировал неоспоримый факт. — Мне нужен был кто-то, кому я могу доверять, — тихо добавил он. — Здесь, в этом хаосе. И вы только что доказали, что Вы именно такая.       Лиза подняла глаза и встретилась с его взглядом в зеркале. Серые глаза смотрели внимательно, почти по-доброму. Почти. Но внутри этого взгляда было что-то чуждое. Как будто он говорил с ней, а думал — о чём-то совершенно ином. Или о ней, но не как о человеке. — Я не хочу… — начала она, и тут же запнулась. — Я не для этого… — Конечно, — быстро перебил он, голосом, лишённым иронии. — Это не ваша работа. Не ваш выбор. Всё это вынужденно. Но именно в таких ситуациях и проявляется настоящее достоинство. Видите, как странно устроен мир? Иногда именно слабые совершают самые сильные поступки. А сильные становятся палачами. Я никогда бы не хотел, чтобы вы были палачом, Лиза.       Он делал это… так искусно. Обволакивал. Мягко. Без нажима. Но в каждой фразе был крюк, невидимый, но острый. Он не уговаривал — он вёл её по своему сценарию. Как дирижёр ведёт скрипку. — Вы, — он сделал паузу, — очень чистая. Не бойтесь. Я это вижу. Я не позволю вам запачкаться. Если вы просто… будете рядом.       Лиза закрыла глаза на мгновение. Она не понимала, чувствует ли сейчас облегчение, стыд или тошноту. Всё слилось в одно мутное облако.       Он отступил на шаг. — Клаус вас довезёт. Я распорядился. Вам нужно отдохнуть. Больше сегодня вас никто не потревожит.       Он уже повернулся к двери, как будто и не было этой сцены. Как будто всё, что только что случилось, можно было отпустить, как ветер из ладоней. Только не она. Лиза всё ещё стояла перед зеркалом — с побелевшими пальцами, с растрескавшейся кожей, с ощущением, что теперь под её ногтями не только кровь.       Но всё было куда сложнее. Слишком. Она ненавидела Рихтера за его игру, но не могла игнорировать благодарности.       Он не был как другие : не грубый, не хам. Даже когда он отдавал приказы — в них была какая-то… подчёркнутая деликатность. Манера, присущая людям воспитанным или хитрым. Или и тем, и другим. Она была благодарна. По-женски, тихо. За то, что не прогнал их, за то, что не делал им зла, за то, что был вежлив. В этом аду, где каждый день пахло кровью и страхом, Рихтер был ледяной, но стабильный.       И именно это сжигало её изнутри.       Потому что он — тот самый человек, который разорвал Таню. Он отдавал приказы. Он бил. Он допрашивал. Он смотрел ей в глаза — и всё равно делал это. С той же самой вежливостью. «Как так может быть?» — думала Лиза. — «Как можно быть одновременно вежливым и жестоким? Как можно давать приказы пытать девочку, а потом Диане дарить наряды, как будто это игра в благородство?»       Её трясло. От холода? Нет. От стыда.       Она чувствовала благодарность. И именно это вызывало ненависть к себе. Потому что человек, перед которым она совсем недавно стала испытывать тепло, как к члену семьи — пытал её подругу.       Как жить с этим?       Как объяснить, что она верит ему, когда он говорит: «Всё будет в порядке, доверьтесь мне»? Как объяснить себе самой, что в аду доброта тоже бывает ложной? И всё же она знала: завтра снова улыбнётся, снова кивнёт, снова сделает перевязку, если он попросит. Потому что иначе — они погибнут. Потому что иначе — мать умрёт от голода. Потому что иначе — её тихая жизнь в этой тени разрушится окончательно. А самое страшное — потому что часть её души до сих пор хочет верить, что в нём есть что-то человеческое.              И в этом заключалась её настоящая боль.       И что самое страшное — она не могла сказать, ненавидит ли его… или боится, что начнёт доверять.