Красивый. Плохой. Злой.

      Диана не спустилась к завтраку на следующий день. Её комната стала крепостью, неприступной башней, за стенами которой она могла спрятаться от того странного, пугающего взгляда, от ощущения горячих пальцев на своей талии. Она лежала на кровати, уставившись в потрескавшийся потолок, где от влаги начали проступать темные пятна. Тишина комнаты была тяжёлой, вязкой, как патока, и каждый её вздох отдавался в голове гулким эхом.       Она не могла выкинуть из головы его голос и дыхание, которое было так близко к ее уху, как будто он оставил на ней невидимый след. Сердце сжималось от ярости и смущения, а щеки снова вспыхивали огнём при каждом воспоминании о его низком шёпоте. Проклятый немец! Как он посмел прикоснуться к ней так, как будто она принадлежала ему? Как будто её страхи и мысли — его собственность, как книги в их библиотеке, которые он так нахально себе присвоил.       Она не спустилась и к ужину, когда снизу до неё донёсся стук тяжелых сапог и негромкий разговор матери и Лизы. Она слышала, как они накрывают на стол, слышала тихий смех Лизы и короткие, отрывистые ответы Рихтера, но даже не пошевелилась. Её гордость была сильнее голода.       На второй день Рихтер уехал, как обычно, сразу после завтрака, и Диана, подойдя к окну, выглянула на улицу, прячась за шторой. Его тёмный силуэт растворился в серой пелене дождя, и автомобиль, оседлав мокрую мостовую, стремительно исчез за поворотом.       Она выждала ещё несколько минут, пока его шаги не исчезли полностью, и только тогда осторожно спустилась вниз. Пустой дом встретил её тишиной, только радио в гостиной всё ещё тихо шипело, как будто напоминая о том вечере. Она прошла мимо него, стараясь не смотреть в ту сторону, где всё ещё висел его плащ, теперь сухой и аккуратно развешенный на крючке.       Так прошёл ещё один день. Она почти не выходила из комнаты, делая вид, что простудилась, что ей нужно отдохнуть. Лиза, казалось, верила, мать — почти не замечала, а Рихтер просто не появлялся в доме достаточно долго, чтобы понять, что она избегает его.       Но на третий день её удача закончилась. Мать постучала в дверь её комнаты, когда Диана сидела, укутавшись в старый плед, с книгой в руках. — Диана, — голос матери был строгим. — Хватит уже сидеть здесь. Пора спуститься к завтраку. Спустись и сделай вид, что ты здесь живешь, а не существуешь.       Диана хотела было ответить, что ей плохо, что она не голодна, но в голосе матери прозвучала нотка, которая не оставляла места для возражений. И, выдохнув, она отложила книгу, медленно встала, оправила платье и вышла из комнаты, чувствуя себя как солдат, идущий на фронт.       На кухне было тепло и пахло свежим хлебом. Лиза уже сидела за столом, наливая себе чай, её щеки розовели от утренней прохлады, а глаза блестели от простого, детского удовольствия быть дома. Алина ставила на стол тарелки с яичницей и ломтиками сыра, передвигала солонку и нервно поправляла салфетки, не поднимая глаз. Рихтер уже сидел на своём обычном месте, раскрыв какую-то немецкую газету, и, судя по лёгкой складке между его бровей, был погружен в чтение. Он даже не поднял головы, когда Диана вошла, как будто ничего не произошло.       Она остановилась на пороге, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ноги налились свинцовой тяжестью. Но, собрав всё своё самообладание, она села напротив него, стараясь не встретиться с ним взглядом, а Лиза улыбнулась ей, не замечая напряжения, витавшего в воздухе. — Доброе утро, Гер, — тихо сказала она, пытаясь заставить себя дышать ровно, но голос всё равно прозвучал чуть хрипло. — Доброе, — ответил Рихтер, не отрываясь от газеты, как будто она была просто тенью в его мире, ненужным дополнением к утреннему чаепитию.       Диана стиснула чашку в руках, уставившись в бурлящий в ней тёмный чай, и почувствовала, как внутри неё медленно разгорается привычная, спасительная ярость.

***

      Она долго не могла понять, что это был за звук. Ей показалось, что кто-то осторожно пробирался по чердаку, скрипя старыми досками, как крыса, наткнувшаяся на забытые мешки с зерном. Она тихо подошла к лестнице, ведущей наверх, и замерла, прислушиваясь. Сквозь ритмичные удары собственного сердца она различила тихие шаги, шорох бумаги и глухие удары — будто что-то тяжёлое передвигали. «Мама?» — мелькнула мысль. Ведь Лиза в госпитале, Рихтер на службе.       С опаской ступая по деревянным ступеням, Диана поднялась на чердак. Пыльное пространство, пропахшее старой древесиной, молью и сухими цветами, освещалось тусклым светом из маленького мансардного окна, затянутого серой плёнкой. Алина стояла у старого сундука, колени в пыли, волосы выбились из строгого пучка, тень от неё вытянулась по стене. Перед ней, раскиданные, словно забытые мемуары прошлого, лежали десятки фотографий, старых писем, фрагментов детских рисунков.       Диана замерла на последней ступеньке, не решаясь сделать шаг вперёд. Она не видела мать такой уже много лет — не строгой и собранной, а уязвимой, будто пойманной в момент слабости. Алина подняла голову, заметив дочь, и её лицо тут же вернулось к привычной холодной, почти каменной маске. Она выпрямилась, провела рукой по грязной юбке, смахнув приставшие паутинки. — Что ты тут делаешь? — её голос был острым, как стекло. — Не надо было лезть сюда.       Диана скользнула взглядом по       разбросанным вещам. Тут были старые письма с аккуратно выведенными адресами, выцветшие ленточки для волос, кусочки открыток и несколько пожелтевших фотографий. Она нагнулась и подняла одну — знакомое изображение, но давно забытое.       На снимке была их московская квартира. Большие окна с бархатными занавесками, толстый ковер ручной работы, высокий потолок с лепниной. 1935 год. Она узнала этот день. Ей тогда исполнилось десять. На фото она стояла между родителями, гордо задрав подбородок, в красивом, воздушном платье нежно-голубого цвета, украшенном тонкими белыми кружевами и блестящими пуговками. Оно было сшито специально для неё — отец заказал его у местной портнихи, которой удалось достать редкую французскую ткань через чёрный рынок.       Они тогда жили в большой квартире на Пречистенке. Отец, всегда элегантный, с лёгким налётом аристократизма в манерах, носил костюм в тонкую полоску и лакированные туфли. Мать, моложе на шесть лет, в длинном атласном платье с тонкими шёлковыми перчатками, нежно обнимала мужа за руку, её лицо светилось счастьем. Лиза стояла рядом, чуть в стороне, в белом платье с широкой юбкой, такая же светлая и солнечная, как летний день.       Диана почувствовала, как что-то тёплое и болезненное сжало её сердце. Она медленно взяла фотографию, провела пальцем по гладкой поверхности, чувствуя, как из глубины памяти поднимаются давно забытые образы. На обратной стороне острым, крупным почерком матери было написано «10-й день рождения Дианочки!» — Ты хранила это? — прошептала Диана, её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Я думала, ты все в Москве оставила.       Алина выпрямилась, её лицо снова стало холодным, словно высеченным из мрамора. Она посмотрела на дочь с укором, затем медленно опустила взгляд на старую, запыленную фотографию в руках Дианы. — Не все, — ответила мать. — Решила все это разобрать наконец-таки, никак времени не было.       Диана невольно усмехнулась. Времени не было? Прошло шесть лет, шесть долгих лет с тех пор, как они перебрались сюда из Москвы, как их дом был оставлен, а отца увезли в лагерь. Шесть лет — и она не могла найти времени? Нет, мать просто не хотела.       Алина в последний раз бросила взгляд на старый сундук, что стоял раскрытым посреди чердака, словно зияющая пасть какого-то древнего зверя. Она нервно поправила платок на плечах, собрала разбросанные фотографии и сложила их в угол, к тряпкам и пожелтевшим газетам. — Я вниз. Не задерживайся здесь долго, и не забудь закрыть чердак, когда будешь спускаться.       Диана коротко кивнула, не отрывая взгляда от стопки старых писем, что валялись в углу сундука. Алина медленно развернулась, её шаги были тихими, почти неслышными, когда она спускалась по крутой лестнице, оставляя дочь одну среди теней прошлого.       Выждав несколько секунд, Ланская наклонилась к сундуку и осторожно потянулась к связке писем, перехваченных старой, выцветшей лентой. Она сняла с них паутину, чувствуя, как холодные мурашки пробежали по коже. Её пальцы дрожали, когда она развязала узел и стала перелистывать страницы.       Пожелтевшие конверты, исписанные торопливым, нервным почерком, были адресованы их старому московскому адресу — тому самому. Её сердце заколотилось быстрее, когда она заметила знакомый, чёткий почерк отца. Дрожащими руками она вытащила первое письмо.       Она сразу узнала эту аккуратную, но слегка нервную манеру написания. Отец всегда писал так, когда волновался или был раздражён. Она медленно развернула листок, и слабый запах старой бумаги и чернил ударил ей в нос, как запах давно закрытой книги.       Письмо начиналось просто: «Дорогая Алина, мои любимые девочки…»       Диана почувствовала, как что-то тёплое, но болезненное зашевелилось в груди. Она быстро пробежала глазами по строкам, осознавая, что это письмо было написано почти три года назад.       Она помнила тот день, когда отца забрали. Утро началось так же, как и сотни других: запах свежего хлеба из пекарни на углу, крики газетчиков с последними новостями, шум трамваев, стучащих по рельсам на Пречистенке. И вдруг — стук в дверь. Громкий, решительный, пугающий.       Мама сразу поняла, что это значит. Она вскочила из-за стола, вытерла руки о передник и бросилась к двери, но отец уже стоял в коридоре, лицо его было бледным, но спокойным. Диана помнила, как он обернулся, увидел их — Лизу, сжимающую её руку, и мать, стоящую в дверном проёме, с уже начинающими наливаться слезами глазами — и сказал тихо, почти шёпотом: — Не бойтесь, мои девочки. Я вернусь. Через несколько дней.       Они смотрели, как его вели вниз по лестнице, как его фигура медленно исчезала в полутьме парадной, как дверь захлопнулась за его спиной. Чёрный ворон, который стоял у подъезда, загудел двигателем, выхлопные газы заклубились серым дымом, и машина рванула с места, оставив за собой лишь запах бензина и страха.       Через несколько дней они с матерью отправились в отделение милиции, где их заставили часами стоять в очереди, где люди шёпотом передавали друг другу истории о потерянных мужьях, братьях, отцах. Мама все время раздраженно вытирала слезы, не могла перестать плакать, пока держала еду, которую сготовила для папы. Она так переживала, что он голоден, а ведь у него поджелудочная!       Когда, наконец, подошла их очередь, седой милиционер бросил взгляд на бумагу перед собой, а потом сухо бросил: — Ваш муж отправлен в лагерь. Место и дальнейшая информация — конфиденциальны.       Конфиденциальны. Слово, ставшее холодным приговором, как удар ножа в сердце.       Диана снова опустила взгляд на письмо. Оно было датировано весной трёхлетней давности. Отец писал, что он жив, что его отправили далеко, но он старается держаться. Писал о том, как скучает по ним, как мечтает снова увидеть их лица, обнять своих девочек. Она вытащила следующее письмо. Почерк был уже менее аккуратным, строчки плясали по странице, будто писавший был ослаблен и спешил передать свои последние мысли. «… мои самые любимые, Лиза и Диана, я люблю вас. Будьте сильными. Держитесь друг друга…»       Диана почувствовала, как её пальцы сжались, смяв старую, ломкую бумагу. Отец не просто писал матери — он писал им всем. Писал, надеясь, что эти письма дойдут, что его слова когда-нибудь попадут к ним, что его любовь не растворится в бездушных стенах лагеря. Диана закрыла глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки, как ком поднимается к горлу. Она с силой зажала письмо в ладони, пытаясь сдержать горькие рыдания, но её плечи задрожали, и она медленно опустилась на пол, обхватив себя руками, чувствуя, как её мир вновь рушится под тяжестью этих старых, забытых слов.

***

Сентябрь 1941го       Вечер мягко опустился на их дом, укрывая его тёплыми тенями. Кухня, освещённая мягким светом старой керосиновой лампы, наполнялась ароматом свежезаваренного чая и яблочного пирога, который Алина успела приготовить с утра, пока Лиза спала после ночной смены. Скрип половиц казался тише обычного, и только редкие звуки дождя, стучащего в стекло, напоминали, что снаружи был мрачный, холодный мир, полный грязи, сырости и солдатских сапог.       Лиза, прислонившись к деревянной спинке стула, сидела с кружкой горячего чая, подогнув ноги и укрыв их пледом. На лице всё равно блуждала слабая, теплая улыбка. Диана, напротив, сидела прямо, опустив руки на стол и внимательно изучая рисунок на фарфоровой чашке. Её взгляд был сосредоточен, а пальцы поглаживали прохладный край блюдца.       Лиза медленно потянулась, покачивая ногой под столом. — Сегодня днём кто-то принёс в госпиталь свежие цветы, — произнесла она, поднося чашку к губам. — Представляешь, розы! Красные, с капельками воды на лепестках. Как будто их только что сорвали.       Диана вскинула брови. Цветы сейчас казались чем-то из другой жизни, почти забытым символом праздника. Она задумчиво подула на чай, глядя на своё отражение в тёмной поверхности. — Розы? — переспросила она с ноткой удивления. — Зачем?       Лиза пожала плечами, её глаза блеснули в свете лампы. — Может, кто-то из солдат решил показать свою… — она сделала паузу, усмехнувшись, — галантность. Или, может, это благодарность за заботу.       Диана коротко хмыкнула, опуская взгляд обратно в чашку. Рихтер в последнее время почти не появлялся дома, и хотя это должно было её радовать, беспокойство не отпускало. Призрак его присутствия всё ещё витал в доме, даже когда его не было. Она покосилась на Лизу, заметив, как та в который раз поправляет плед, словно укрываясь не только от холода, но и от невидимых теней, крадущихся за окнами. — Кстати, — осторожно начала Диана, делая вид, что поправляет складки на юбке. — Ты не замечала, что наш… гость почти не появляется дома?       Лиза оторвалась от своей кружки и внимательно взглянула на сестру, её губы слегка дрогнули, будто она пыталась подавить улыбку. — О, заметила, — проговорила она, делая ещё один глоток. — И ты тоже, да? — Да, — она постаралась сохранить ровный тон, но голос всё равно выдал её лёгкое напряжение. — Я просто… задумалась. Может, он нашёл себе более… уютное место? Глядишь, и переедет.       Лиза хмыкнула, прикрывая рот ладонью, словно скрывая смешок. — Уютное место? Да ты просто не в курсе, сестрёнка, — она подалась вперёд, её глаза блеснули заговорщицки. — Они ведь, немцы, любители удобств. Во всех планах.       Младшая Ланская нахмурилась. — Ну, дома утех!       Диана непонимающе нахмурилась, её пальцы крепче сжали блюдце. — Дома утех?       Лиза бросила на неё лукавый взгляд, явно наслаждаясь моментом. — Да, бордели, — прошептала она, словно боясь, что их кто-то подслушает. — Для офицеров, для солдат. Девушки там работают. Думаешь, им так уж много выбора оставили? Красивых многих принудили, а некоторые пошли туда сами. Работают за еду, одежду, иногда — просто ради того, чтобы их семьи не тронули. И знаешь… — она сделала многозначительную паузу, дразня сестру ожиданием, — говорят, что господин офицер там частый гость.       Диана замерла, её сердце на мгновение сбилось с ритма. Перед глазами мгновенно встала картина — Рихтер, с его ледяным взглядом и холодной улыбкой, в окружении женщин, таких же молодых, как она, но, возможно, куда более податливых. Это было неприятно, почти болезненно, хотя она не могла объяснить себе, почему.       Как ее обижало это осознание: она была для него то же самое, что все эти девки, которыми он пользуется. Правда, была поближе, но стоило ей отказать, как он сразу решил свою проблему. Рихтер хотел воспользоваться ею, как тряпкой для своих фрицовских сапог. — Откуда ты это знаешь? — голос Дианы дрогнул, и она невольно облизала губы, чувствуя их внезапную сухость.       Лиза снова усмехнулась, качнув головой. — Один из наших пациентов — водитель грузовика, который иногда забирает девушек. Он не болтлив, но иногда выплёскивает лишнее. И вот, рассказывал как-то, что Рихтер частенько пропадает в одном из таких заведений.       Диана сжала чашку так, что фарфор тихо звякнул. — И ты веришь этим слухам? — она старалась звучать равнодушно, но её голос прозвучал резче, чем она планировала.       Лиза откинулась на спинку стула, её взгляд стал мягче. Сейчас она говорила с сестренкой, как тогда когда той было пять. — А почему бы и нет? Он же мужчина. И, как мне кажется, не самый… — она сделала паузу, подбирая слова. — однолюбивый.       Диана нахмурилась, и в этот момент Лиза вдруг усмехнулась, будто вспомнила что-то забавное. — Кстати, помнишь Марину Воронцову? Училась на год старше тебя. Высокая такая, с длинными светлыми волосами, всегда напоминала мне кошку.       Диана ощутила, как внутри что-то холодное, острое, как ледяной осколок, кольнуло сердце. Она невольно вспомнила одноклассницу — Марину Воронцову, ту самую, что всегда раздражала её своей излишней кокетливостью, бесконечными вздохами о мальчиках и глупыми улыбками на уроках. Высокая, облагороженная формами, с пышными, хоть и не слишком ухоженными волосами, вечно крутившаяся вокруг старшеклассников. — Помню, — коротко бросила она, стараясь не выдать своих мыслей. — Так вот, — Лиза заговорщицки наклонилась ближе.— говорят, что она сейчас одна из тех, кто «развлекает» наших захватчиков. И, по слухам, ей удалось отвлечь даже самого Рихтера от его строгих рабочих обязанностей. — Воронцова? — холодно переспросила она. — Ну, конечно. Всегда знала, что у неё нет ни стыда, ни совести.       Лиза на мгновение прикусила губу, словно испугалась, что зашла слишком далеко. Но, увидев, что сестра не собирается её одергивать, снова улыбнулась: — В этом и весь секрет, милая. У них, видишь ли, вкус специфический. А Марина всегда была… как это сказать… доступной.       Диана только сжала кулаки, чувствуя, как что-то тёмное и тяжёлое разрастается внутри неё. Неужели он действительно… Нет, это глупо. Ей было всё равно. Абсолютно всё равно.       Лампа на столе потрескивала, отбрасывая причудливые тени на стены. Тусклый свет подрагивал, словно дышал, медленно и неровно. За окном дождь шептал свои бесконечные истории, стуча по крыше и стекая по запотевшим стёклам вязкими струями. Дом был тих, кроме этого тихого шёпота капель и далёкого гудения ветра в трубе. Тишина, казалось, висела между ними, обволакивая, затягивая в кокон, от которого Диане становилось не по себе. — Ты почему такая напряжённая? — вдруг мягко спросила Лиза. — Просто не понимаю, — медленно произнесла она, переводя взгляд на сестру. — Как можно так спокойно говорить об этом? Ты ведь врач, Лиза. Тебе самой не противно? Кто-то сдает свое тело в аренду, да, еще и кому.       Лиза отвела взгляд. — Ты не понимаешь, — ответила она тихо, чуть качнув головой. — Я вижу таких девушек иногда. Они приходят с болезнями, с побоями… Некоторые из них — мои бывшие одноклассницы. Ты бы видела, как они живут. Я не могу их осуждать, Диана. Иногда мне кажется, что они даже смелее нас с тобой. Они пытаются выжить, у них нет «сильного и щедрого» покровителя.       Диана почувствовала, как что-то неприятное закололо её под рёбрами. Она отвернулась к окну, где дождь всё ещё не унимался, упрямо барабаня по стеклу, словно пытался что-то выстучать — то ли зов о помощи, то ли просто бессмысленное отчаяние. — Смелее? — повторила она, чувствуя, как в голосе зазвенел металл. — Они просто продаются, Лиза. А ты их оправдываешь и хвалишь!       Лиза выдохнула, закусив губу, так что на мгновение стало видно, как сильно она её прикусила — до белого следа. — Не всё так просто, — тихо ответила она, вновь опустив глаза. — Ты, наверное, не поймёшь, пока сама не увидишь.       Дианины брови взлетели вверх. — Увидеть что? Как они теряют себя? Как становятся игрушками для тех, кто захватил наш дом? Ну уж нет, извольте!       Лиза вздрогнула, но постаралась улыбнуться, хоть улыбка получилась слабой, почти извиняющейся. — Просто помни, что мы не можем судить других, — сказала она, нервно поправляя выбившуюся прядь. — У каждого свои мотивы, свои страхи… свои слабости.       Диана почувствовала, как внутри что-то холодное медленно скользнуло вниз, словно острый осколок льда. Она снова взглянула на сестру — такую хрупкую, такую уязвимую, и вдруг осознала, что Лиза боится. Боится так, как Диана никогда не боялась, — боялась быть сломанной, раздавленной, забыть, кем она была до этого кошмара. — Но мы не такие, — тихо добавила Диана, будто пытаясь убедить в этом не только Лизу, но и саму себя.       Лиза не ответила, только сделала глоток чая. — А какие мы? — вдруг прошептала она, не поднимая глаз. Её голос был тихим, почти детским, будто она сама не верила, что произнесла это вслух. — Какие мы, Диана?       Диана хотела было резко ответить, но не могла ответить на этот вопрос. Лиза подняла голову, и свет лампы поймал блеск в её глазах, придавая им странное, водянистое сияние. — Ты ведь была папиной принцессой, — продолжила Лиза, не дождавшись ответа. — Помнишь, как он всегда говорил, что ты его маленькая королева? Как брал тебя на руки и кружил, пока ты не начинала визжать, требуя отпустить? А теперь что, как ты переменилась? Тебе что ни скажи, ты все кидаешься, потому что боишься, что тебе сделают больно. Ты как уличная кошка, которую выкинули на улицу — домашние повадки у нее остались, но теперь попробуй погладить — укусит.       Диана отвела взгляд, её руки невольно сжались в кулаки. Она помнила это слишком хорошо. Тёплые руки отца, крепкие, но бережные, его густой смех, который заполнял весь дом, вибрация его груди, когда она прижималась к нему, чувствуя себя абсолютно защищённой. — А мама тогда ещё смеялась, — продолжала Лиза, и её голос стал чуть увереннее, словно воспоминания приносили ей силу. — Помнишь, как она укутывала нас шарфами, когда мы зимой бегали во дворе? Всегда переживала, чтобы мы не простудились. Или как она пекла пироги по субботам, и дом наполнялся этим запахом, что даже соседка приходила с первого этажа, чтобы попробовать?       Диана закрыла глаза, чувствуя, как что-то колкое подкатывает к горлу. Ей не хотелось вспоминать. Всё это теперь казалось чужим, далёким, будто из другой жизни, другой эпохи. Она стиснула зубы, с трудом заставляя себя не показать ни тени слабости. — Мама была другой, — едва слышно прошептала она, не открывая глаз. — Тогда она ещё была жива. Настоящая.       Лиза тихо выдохнула. Свет лампы упал на её лицо, делая его ещё более хрупким, почти прозрачным, как тонкий фарфор. — Она просто боится, Диана, — прошептала она, сцепив пальцы на коленях. — Боится, что потеряет нас так же, как потеряла его. Диш, это нормально — бояться!       Диана резко открыла глаза, снова уставившись в окно, где дождь казался теперь ещё более безнадёжным. — Она не боится, — холодно отрезала она, чувствуя, как внутри что-то сжимается от этой лжи. — Она просто окаменела. Как гранит. Холодный, тяжёлый, равнодушный.       Лиза молчала, только её пальцы нервно мяли конфету, словно пытались найти в этом грубом полотне хоть какую-то точку опоры. — Она просто потеряла надежду, — тихо прошептала она, опустив голову. — Как и мы все. И как Марина Воронцова.       Диана не ответила. Она чувствовала, как её собственное сердце сжимается, медленно покрываясь тем самым гранитом, что она приписала матери. В эту минуту ей вдруг стало страшно, что она однажды тоже станет такой — холодной, каменной, неспособной чувствовать. — Помнишь, — вдруг тихо произнесла Диана, чуть наклонившись к сестре, — как мы тогда спрятались от мамы в папином кабинете? Она хотела нас отправить на уроки музыки, а мы…       Лиза приподняла голову, её глаза на мгновение ожили, поймав знакомый мотив из прошлого. — …а мы решили, что лучше переждать бурю среди всех этих книг и старых глобусов, — подхватила она, и на её лице мелькнула тень улыбки. — Как же мама тогда злилась! Мы потом ещё неделю прятались от её строгого взгляда. — А когда она всё-таки открыла дверь, — Диана позволила себе короткий смешок. — мы стояли там, как два заговорщика, с мелом на руках, потому что решили, что если начертим круг на полу, то станем невидимыми.       Лиза вдруг рассмеялась, тихо, почти по-детски, прижав ладонь к губам, словно боялась спугнуть этот внезапный осколок счастья. — А ты тогда так перепугалась, когда папа вошёл и спросил, что мы делаем, — Диана слегка толкнула Лизу плечом, — что спрятала все его марки, с которыми играла, за спину и заявила, что мы просто проверяли, насколько сильное эхо в его кабинете.       Старшая сестра снова засмеялась, тихо, искренне, словно вдруг скинула с себя груз этих долгих месяцев страха и боли. — Да, а он только усмехнулся и сказал, что Ланские не прячутся, — тихо закончила она, её глаза на мгновение наполнились светом, который Диана не видела в них слишком давно.       Тишина снова упала на комнату, но теперь она была другой — лёгкой, почти нежной, словно тёплое одеяло в зимнюю ночь. Диана почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди, как старый, давно забытый огонь. Но этот момент был слишком коротким.

***

      Сад Шаповаловых утопал в закатной дымке. Деревья, казавшиеся в детстве великанами, теперь стояли, сбрасывая листву, как память — неторопливо, почти с достоинством. Пахло сыростью, прелыми яблоками и дымом отдалённого костра. Дом стоял на пригорке, спрятанный от дороги и глаз — за ним начинались лес и свобода. Диана сидела на грубо сколоченной скамейке у стены — пальцы сжимали край пледа, брошенного на плечи. Воздух уже щипал щеки, но холод был не настоящим, а сентябрьским, тянущимся за летом. — Они ушли больше двух часов назад, — проговорил Андрей, прислонившись плечом к углу бревенчатой избы. Он стоял, сложив руки на груди. — Трое наших — к мельнице. Разведать, как часто туда приезжают немцы. Мельник, говорят, теперь на их жаловании. Если подтвердится — подожжём муку. Без хлеба долго не повоюют. — Это не похоже на то, что ты рассказывал раньше, — заметила Диана. — Вы ж вроде… поезда пускаете под откос, склады взрываете.       Андрей усмехнулся краешком губ. — Не каждый день — подвиг. Иногда надо просто понять, кто где шепчет. Или где фураж складируют.       Он сел рядом — не вплотную, но близко, чтобы она почувствовала его присутствие. — Зачем ты пришла, Ди? — спросил он, повернув голову. — По доброте душевной? — Потому что если я не приду — никто из вас не поест. — Мы бы выжили, — сказал он просто. — А я не хочу, чтобы вы просто выживали, — бросила она и отвернулась. — Особенно, когда я, могу поправить ваше положение.       Молчание. Над головами затрещала сорока, где-то в кустах заскрипела старая калитка. — Если ты когда-нибудь решишь, — начал он, мягко, почти шепотом. — быть с нами… сначала будет что-то маленькое. Никаких бомб, никаких ружей. Просто… например, оставить замочную щель приоткрытой. Или посмотреть, что за человек зашёл в дом. Такие мелочи и решают, кто будет жив завтра. Но это опасно. Очень.       Она ничего не ответила. Только вскинула подбородок, глядя в потемневшее небо. Андрей понял — пока что ответа не будет. Она пока сама ответа и не знала. — Ты всегда была не как все, — тихо сказал он, чуть наклоняясь вперёд, глядя на её профиль. — В школе. Помнишь, как ты пришла в чёрном платье на выпускной? — Я просто ненавидела быть, как все, — отозвалась она, не оборачиваясь. — И потом, было голубое платье, которое мама купила, но я это платье ненавидела. Оно кололось.       Андрей рассмеялся — тихо, тепло. Потом замолчал. Они сидели долго — иногда между ними шелестел лист, срываясь с груши, и падал прямо на траву. — Ты, наверное, не веришь, но я рад, что ты приходишь, — сказал он наконец. — Не как будто ты… должна. А просто потому, что ты — это ты.       Он протянул руку, дотронулся до её локтя. Диана вздрогнула — не от испуга, скорее от неожиданности. — Я иногда думаю… — его голос стал тише, — как было бы, если бы войны не было. Если бы я всё-таки тогда пригласил тебя на прогулку, после выпускного. Не просто танец. Если бы мы пошли в сад. Или на крышу школы. Просто посидеть, молчать, ничего не бояться.       Он посмотрел на неё, в полумраке едва различая очертания её лица. Она молчала, и только дыхание чуть участилось. Тогда Андрей медленно, почти неуверенно, потянулся к ней, наклоняясь ближе — его пальцы скользнули по её запястью, будто спрашивая разрешения. Он собирался поцеловать её — не резко, не с жадностью, а будто бы проверяя, может ли этот момент стать чем-то настоящим, живым, человеческим.       Но Диана резко отстранилась. Не грубо, но чётко. Она опустила глаза, а потом, почти шепотом, но холодно, сказала: — Не надо.       Молчание. Секунда. Другая.       Андрей медленно выпрямился. В его взгляде не было обиды — только понимание. И чуть-чуть — разочарования, спрятанного глубоко. — Прости, — сказал он. — Я не хотел… — Я знаю, — ответила Диана. — Просто… сейчас не время.       А в груди у неё билось сердце — не от нежности, а от тревоги. Слишком многое было вокруг не тем, чем казалось. Слишком многое — хрупким. Слишком многое — опасным. И она боялась, что любое тепло способно сгореть дотла.       Поцелуй.       Не состоявшийся, но всё равно — попытка. Протянутые руки, мягкий голос, близость дыхания. «Я думал… я просто хотел…»       Диана стиснула зубы. Ланская ничего не слышала, в ее ушах был гул несущегося поезда. Она ненавидела эти мужские «я думал», «я хотел», «я чувствовал». Им всем казалось, что стоит женщине сесть рядом — и она уже принадлежит. Что молчание — это согласие. Что можно тянуться губами, пальцами, желаниями — потому что мужчина так решил.       Она была не девушкой. Не «красивой». Не мягкой тканью, в которую хотелось уткнуться. Она была живой. Цельной. Человеком. Умной. С характером. С выбором. Но они всё равно видели в ней только кожу. Губы. Бёдра.       Рихтер.       Когда-то она наивно, глупо думала, что он оценил её остроумие, её начитанность, её силу. Что он, этот холодный, высокомерный немец, — единственный мужчина, с которым можно разговаривать не о погоде и кухне, а о смысле, литературе, о вере в человека.       А он? Он просто хотел засунуть руки под её юбку. И сделать это тогда, когда ему захочется. Он не ждал приглашений. Он не интересовался согласием.       Он делал.       И теперь Андрей.       Андрей, с которым она хотела верить, что можно будет сражаться, строить, быть на равных. А он просто увидел в ней девушку, не боевую подругу, не союзницу. Девушку, которую можно поцеловать, пока не смотрит никто. Пока вечер, и шумят листья. Диана понимала, что возможно, она Андрею так сильно даже и не нравилась… Но ему нужен был «кто-то», когда каждый его день мог быть последним.       И в этот момент она чувствовала себя одинокой, хоть Андрей и сидел рядом, распинаясь. Она была одна. До мурашек. До звона в висках. Одинокой, но не сломленной.       Потому что, чёрт побери, кто-то должен был помнить, что женщины — не украшение войны.       Она продолжала сидеть у скамейки, завернувшись в свой кардиган. Вечер был прохладным, тянуло сыростью, и сад за домом растворялся в сером полумраке. Андрей рядом шевелился — то поправлял фонарь, то нервно тёр ладонь о ладонь, будто не знал, что делать с собой. Они давно уже молчали: сказанное исчерпало себя, а несказанное нависло между ними.       Вдруг дверь в хлев хлопнула с такой силой, что у Дианы чуть не выскочило сердце. Она резко обернулась — на крыльце показались Колька и Дима. Босые, покрытые пылью и вспотевшие, они едва дышали. Лица — пепельные, испуганные. — Таню схватили! — прохрипел Колька, облокачиваясь о косяк, словно ноги больше не держали. — Где? — Андрей вскочил, голос обрезал воздух, как лезвие. — Как?       Дима был слишком запыхан, чтобы сразу заговорить. Колька встряхнул головой, цепляясь взглядом за Андрея. — На мельнице… Немцы прочёсывали окрестности. Она осталась прикрыть отход — не успела… Схватили. Прямо на наших глазах. Увезли в сторону центра.       Диана вскрикнула — коротко, сдавленно. Сердце оборвалось. — В комендатуру? — её голос был тихий, почти беззвучный.       Колька кивнул.       Андрей медленно сел обратно, словно в ногах не осталось сил. Лицо стало каменным. Он ничего не говорил — только закрыл глаза, опустил голову, как будто удерживая гнев внутри, чтобы не разорвать стены. — Мы… мы не могли, — выдохнул Дима, прижимая кулак к груди. — Нас было двое, с пистолетами, а их шесть! Они с автоматами.       Диана не осуждала. Она не могла. Понимала. Но что-то внутри неё медленно трескалось, ломалось, оседало в пепел. Таня… Та самая, с которой она курила на крыльце, с которой смеялась, пока хлопала себя по коленкам, вспоминая довоенные танцы. Девушка, у которой были свои страхи, свои мечты, свои письма в кармане, так и не отправленные. — Значит, её… — Диана с трудом сглотнула. и задала совершенно детский вопрос: — Её будут пытать?       Молчание было ответом.       А потом Андрей заговорил, хрипло: — Она знала, на что идёт. Все мы знали. Но… — он посмотрел на Диану, и в этом взгляде было всё: тревога, вина, немощь. — У нас нет способа спасти её. Даже если ринемся туда сейчас — это самоубийство. Нас положат первыми. Да и она… — он оборвал себя. — Она будет молчать. Должна. — А если не сможет? — тихо спросила Диана.       Андрей ничего не ответил. Только сжал кулак так сильно, что костяшки побелели.