Номер один

      На третий день после операции Женю разбудил яркий больничный свет, который медсестра включила, даже не постучав. Часы на стене показывали начало седьмого — в обычной жизни Женя вставала и раньше, но здесь, в палате, где каждую ночь она забывалась лишь под утро, этот ранний подъём казался издевательством. Медсестра поставила на тумбочку стакан с водой и пластиковый контейнер с таблетками.       — Как самочувствие? — спросила она дежурным тоном, заполняя какой-то бланк.       Женя не ответила ничего внятного — то ли «нормально», то ли «терпимо». Она выпила таблетки, даже не взглянув на них, и снова легла, отвернувшись лицом к окну. За стеклом едва начало светлеть. Она рассматривала голые ветви деревьев, серое небо, мокрый асфальт парковки, но ничего не чувствовала.       Родители приехали на следующий день после операции. Мама, заплаканная и решительная одновременно, обняла её так крепко, что Женя чуть не задохнулась. Папа стоял рядом и гладил её по голове. Они остановились у неё в квартире и теперь почти всё время проводили в палате — сменяли друг друга, приносили еду, разговаривали. Вернее, пытались разговаривать. Женя отвечала — коротко, без эмоций. Она не плакала, не жаловалась, ела, когда ей говорили, спала, когда выключали свет, принимала лекарства по расписанию. На этом она заканчивалась. Та, прежняя Женя, которая спорила, смеялась, возмущалась, горела, куда-то исчезла. Осталась только оболочка, послушно выполняющая команды.       Внутри же творилась вьюга. Мысли кружились, как снежные хлопья, не складываясь ни во что конкретное. Она думала о том, как будет жить дальше. Думала о том, что федерация, скорее всего, уже списала её со счетов, что даже когда кость срастётся, сможет ли она снова выйти на лёд? Сможет ли снова доверять своему телу? Сможет ли прыгать, зная, что одна ошибка — и всё повторится?       Телефон на тумбочке разрывался от сообщений. Саша писала каждый день — то длинные сообщения, полные тревоги, то короткие: Саша: «Жень, ответь хоть смайлик, я волнуюсь».       Марк присылал дурацкие картинки, пытаясь развеселить. Андрей, Аня, ребята из общего чата — все спрашивали, все переживали. Женя читала их, но ответить не могла. Просто не было сил.       Женя звонил и писал — сначала осторожно, потом всё настойчивее. На второй день после операции он прислал длинное сообщение: Женя: «Я знаю, что случилось, мне Саша рассказала. Пожалуйста, дай знать, что ты жива. Я места себе не нахожу».       На третий день пришло новое, уже капсом: Женя: «Я СЕЙЧАС ВОЗЬМУ БИЛЕТЫ И ПРИЛЕЧУ».       Вот этого она испугалась по-настоящему. Не за себя, а за него. За его учёбу, за его тренировки, за его жизнь, в которую она уже принесла достаточно хаоса. Она заставила себя сесть в постели — движение отозвалось болью, но она стиснула зубы — и набрала ответ. Короткий, но такой, чтобы он поверил:

Женя:

«Жень, со мной всё будет хорошо. Нога заживёт, врачи говорят, что через полгода буду на льду. Не вздумай лететь через океан, у тебя учёба и тренировки. Я знаю, что ты переживаешь, и это очень много для меня значит. Обещаю — я справлюсь. Ты тоже справляйся. Мы ещё увидимся, и это будет повод для радости, а не для слёз. Береги себя».

      Она перечитала его дважды и нажала «отправить». Ответ пришёл почти мгновенно: Женя: «Я с тобой, держись».       Она выдохнула и отложила телефон.       До завтрака Женя снова погрузилась в лёгкую дрёму. Не сон, а так, зыбкое полузабытье. Нормально заснуть не получалось: укол обезболивающего, который поставили ещё перед сном, перестал действовать к утру, и боль вернулась. Она начиналась где-то в глубине голени, в том самом месте, где теперь жила металлическая пластина, и растекалась вверх, до колена, и вниз, до самых пальцев. Иногда простреливало так, что Женя до крови прикусывала губу. Но просить новую дозу она не хотела. Ей казалось, что эта боль — единственное, что ещё связывает её с реальностью.       Ближе к девяти в палату заглянула мама. Она принесла пакет с домашней едой — творожную запеканку, которую Женя любила с детства, ещё тёплую, и компот в термосе.       — Как ты, доченька? — мама присела на край кровати, поправила одеяло. — Спала?       — Немного.       — Я тебе тут вкусного принесла. Бабушка звонила, просила передать, что молится за тебя. И дедушка тоже.       Женя слабо улыбнулась. Мама тем временем достала контейнер, открыла крышку и протянула ей. Аппетита не было от слова совсем, лекарства отбили его напрочь. Но она не спорила — просто открывала рот и жевала.       — Знаешь, — заговорила она осторожно, не глядя на дочь, — мы с папой думали... Может, это знак?       — Какой знак?       — Ну, — мама замялась, — может, тебе попробовать себя не только в спорте? Ты ведь всегда хотела учиться. Помнишь, в детстве ты говорила, что станешь врачом, как мы с папой? У тебя вся жизнь впереди, Женечка. Спорт — это не навсегда. Может, пока ты восстанавливаешься, посмотреть университеты? Просто попробовать.       Женя отложила ложку. Внутри что-то неприятно зашевелилось, но она постаралась ответить спокойно:       — Мам, если я в спорте ничего не добилась, то в учёбу мне лучше не соваться.       — Как это не добилась? — мама даже привстала. — Ты была на Олимпиаде! Это огромное достижение!       — Я сломала ногу, мам. Меня списали. Я даже не знаю, смогу ли кататься, — голос её всё ещё звучал ровно, но внутри уже поднималась волна.       — Вот поэтому я и говорю, — мягко, но настойчиво продолжала мама, — может, попробовать что-то новое? Пока ты лечишься — просто ради интереса. Никто не говорит бросать спорт навсегда.       — Мам, — голос Жени дрогнул, и она почувствовала, как к горлу подступает ком, — у меня болит нога. Я хочу побыть одна. Давай отложим этот разговор.       Мама замолчала. Она смотрела на дочь долгим, печальным взглядом, и в её глазах стояли слёзы. Потом она наклонилась, поцеловала Женю в лоб и поднялась.       — Я всё понимаю, — произнесла она тихо. — Но и ты пойми меня. Я не могу смотреть, как моя девочка угасает. Я просто хочу для тебя счастья. В любом виде: хоть на льду, хоть в университете, хоть где угодно.       Она взяла пустой контейнер, поправила сумку на плече и вышла. Дверь закрылась почти бесшумно. Женя осталась одна. Она тяжело перевернулась на живот, практически переваливая тело через себя, чувствуя, как боль в ноге снова накатывает, и уже не только физическая. Ей было обидно за резкость, с которой она говорила с мамой. Но она не знала, как объяснить, что сейчас, в этой палате, она не может думать о будущем. Она едва справлялась с настоящим.       Женя вспоминала себя на льду, прокручивая воспоминания до рокового момента. В детстве она падала, кажется, раз сто на дню, но каждый раз вставала со смехом. Первый тренер, первый турнир, первый пьедестал, первая медаль, которую она засунула под подушку и спала с ней неделю. Она мечтала вписаться в историю. Стать той, о ком снимают фильмы и пишут книги. Оставить след, не обязательно в золоте, но в памяти. В чьей-то, кроме своей собственной.       Не получилось. Она даже не зацепилась за страничку. Унизительное «почти», которое теперь, после всего, казалось верхушкой айсберга её неудач. А теперь — даже не место, а просто больничная койка. Металлическая пластина в теле, полгода без льда и полная неизвестность после.       Одна слезинка скатилась из уголка глаза и моментально впиталась в подушку. Она не стала её вытирать — смысл?       Дверь открылась. Женя услышала скрип петель и, не оборачиваясь, глухо произнесла:       — Мам, пожалуйста, не сейчас.       Ответа не последовало. Вместо этого она услышала мягкие шаги, а потом — как кто-то садится на стул рядом с кроватью. Мама или папа обычно сразу начинали говорить, поправлять одеяло, спрашивать. Вдруг Женя почувствовала невесомое прикосновение. Чей-то палец провёл по её щеке, стирая влажную дорожку. Она замерла. Это не мама, не папа, и уж тем более не медсестра. Краем глаза, не поворачивая головы, она узнала его — растрёпанные светлые волосы и белый халат поверх джемпера.       Она застыла, узнавая гостя. Он не стал ничего говорить — просто убрал прядь волос с её лица, заправил за ухо, и произнёс будничным тоном:       — Ну чего ты раскисла?       Это было так неожиданно, что Женя чуть не поперхнулась воздухом. Она ожидала чего угодно — слов поддержки, обещаний, что всё будет хорошо, может быть, даже признаний, однако точно не этого. Как будто она просто неудачно упала на тренировке и теперь дуется в раздевалке.       Повисло долгое молчание. Илья убрал руку от её лица, откинулся на спинку стула и долго сидел молча, просто глядя на неё. Потом вдруг протянул палец и дразняще пощекотал её за ухом.       Женя дёрнулась, как от удара током, и издала что-то среднее между вздохом и возмущённым мычанием. Она чуть повернулась к нему, всё ещё не понимая, что происходит. Илья тихо рассмеялся и снова пощекотал её там же.       — Малинин, — выдохнула она, уворачиваясь, и в этот момент он вдруг подался вперёд, с осторожностью, но уверенно обхватил её за плечи и развернул к себе целиком, так что она оказалась с ним лицом к лицу.       Она сидела на постели, всё ещё придерживая больную ногу, и смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Её покрасневшие глаза только удивлённо хлопали. От него пахло чем-то сладковатым, но это ушло на второй план. Главное было — он здесь. Он пришёл. И смотрел на неё так, как будто она вовсе не была сломанной фигурой, выброшенной на обочину спорта.       — Ну вот, — сказал Илья, чуть улыбнувшись, — теперь порядок.       В горле стоял ком, но это было что-то иное. Женя смотрела на него и не знала, с чего начать. Сказать «спасибо» было слишком мало. Сказать «зачем ты пришёл» — слишком несправедливо. Сказать «я так рада тебя видеть» — слишком страшно. Поэтому она просто сидела и смотрела, чувствуя себя максимально глупо, зато не без оснований.       — Ты как здесь оказался? — вырвалось у неё наконец, и она тут же пожалела об этом.       — А ты как думаешь? — он чуть склонил голову, разглядывая её. — Ты меня чуть с ума не свела. Знаешь, каково это — узнать, что ты сломала ногу, и не иметь возможности приехать сразу?       — Но твоя мама сказала...       — Мама сказала подождать, — перебил он. — Я ждал три дня. Это был мой лимит.       Она невольно фыркнула, почти беззвучно, но всё же. Он заметил и улыбнулся шире. Они сидели так ещё с минуту, и Женя вдруг поняла, что это первый раз за долгое время, когда ей не хочется, чтобы человек уходил. Когда ей не хочется оставаться одной.       — Илья, — произнесла она тихо, — у меня всё сломано. Не только нога.       — Я знаю, — ответил он серьёзно. — Поэтому я и здесь.       Они сидели друг напротив друга, разделённые только тишиной и хрупким пространством, которое возникает между людьми после долгой разлуки. Женя рассматривала Илью, пока он, кажется, не замечал этого, или делал вид, что не замечает. На нём был белый больничный халат, накинутый поверх обычной кофты, и ей вдруг пришло в голову, что этот халат ему очень идёт. Волосы у него отросли, и непослушная чёлка теперь то и дело падала на глаза. Он мотал головой, отбрасывая её назад, но через пару секунд она снова возвращалась на место.       Он вдруг тихо рассмеялся, и Женя вздрогнула от неожиданности.       — Ты чего? — спросила она.       — Ты забавная, — ответил Илья. — Сидишь, разглядываешь меня. Как в зоопарке.       — Я не...       Его взгляд скользнул вниз, к её ноге, и улыбка поступила сползла с его лица. Он медленно откинул край одеяла и замер.       Гипс лежал от пальцев почти до самого верха бедра. Илья смотрел на него и молчал, и Женя видела, как дёрнулся его кадык. Он пытался держать лицо, но маска уверенности трескалась на глазах. В них был страх, который он не умел скрывать.       — Ты можешь двигать? — спросил он хрипло.       — Чуть-чуть, — она пошевелила из стороны в сторону. — Вот так.       — А насколько больно?       Она посмотрела на него и вдруг, сама не зная зачем, ответила честно:       — Это охренеть как больно.       Илья моргнул, а потом вдруг звонко расхохотался, запрокинув голову.       — Что? — Женя нахмурилась, всё ещё не понимая.       — Ты! — выдавил он сквозь смех. — Ты сказала «охренеть»! Я впервые слышу как ты ругаешься!       — Я... — она открыла рот, чтобы возразить, но не смогла. Илья смеялся так заразительно, что у неё самой дёрнулись уголки губ. — Я ругаюсь! Иногда.       — Когда?! Приведи хоть один пример!       — Ну... В уме!       Он засмеялся ещё громче, и она, не выдержав, тоже фыркнула. А потом они уже хохотали вдвоём, и это было так странно, так неуместно в больничной палате, что от этого становилось только смешнее. Женя подалась вперёд, чтобы хлопнуть его по плечу в отместку за подколки, но движение отозвалось резкой болью в ноге. Она охнула и замерла, вцепившись пальцами в матрас.       Смех оборвался. Илья взглянул на неё, и его лицо изменилось — стало виноватым и испуганным.       — Прости, — сказал он быстро. — Я не должен был...       — Ничего, — она замотала головой, пережидая, пока боль утихнет. — Терпимо.       Вдруг, сам не зная зачем, Илья осторожно положил ладонь поверх гипса. Женя не могла почувствовать его прикосновение кожей, но видела его руку. Он начал бережно поглаживать гипс, словно это могло как-то помочь.       — Я никогда в жизни ни за кого так не переживал, — произнёс он негромко.       Женя почувствовала, как щёки заливает краска. Ей вдруг отчаянно захотелось запищать по-девчачьи, но она сдержалась. Вместо этого она спрятала лицо в ладонях и пробормотала что-то неразборчивое. Илья усмехнулся, потрепал её по волосам, а потом вдруг пересел со стула на край кровати.       — Пожалуйста, дай тебя обнять, — сказал он тихо.       И Женя, будто только этого и ждала, подалась вперёд. Его руки сомкнулись у неё за спиной и прижали к груди, но так, чтобы не потревожить ногу. Она уткнулась носом в его плечо и закрыла глаза, чувствуя непреодолимое влечение, которое так долго глушила, но сейчас держалась из последних сил.       — Мне очень жаль, что так получилось, — прошептал парень, и она поняла, что в этих словах два смысла.       Она не ответила, только чуть крепче сжала пальцы на его халате. Илья ещё немного помолчал, а потом чуть отстранился и спросил:       — Может, тебе грецких орехов принести?       — Что? — она заморгала, возвращаясь в реальность.       — Грецких орехов. Или гранатовый сок. Что там нужно кушать после переломов? Кальций, магний... Я читал. — Он выглядел таким серьёзным, что Женя чуть не рассмеялась снова. — А впрочем, хочешь, я просто шоколадок куплю?       — Илья, ничего не нужно, правда. Спасибо.       — У тебя был шанс ограничить меня в выборе, — он резко встал, поправляя халат, — но ты им не воспользовалась. Теперь мне придётся принести всё на свой вкус.       Он направился к двери, даже не попрощавшись. Женя растерянно окликнула его:       — Ты вернёшься?       Илья обернулся, и на его лице появилась ехидная улыбка.       — Быстрее, чем ты заметишь.       Дверь закрылась. Женя осталась одна. Она натянула одеяло до самого подбородка, спрятала в нём лицо и зажмурилась. Внутри неё что-то щекотало, как запретная радость. Она не могла усидеть на месте. Илья был здесь.       Женя медленно повернулась на бок, так, чтобы не потревожить ногу, и вдруг заметила на тумбочке большой букет белых ромашек. Это и оказался источник сладковатого запаха всё это время. Она потянулась, взяла букет в руки и поднесла к лицу. Тот самый аромат, который она почувствовала, когда Илья только вошёл.       Всё равно ведь скучала. Она так долго убеждала себя, что ей никто не нужен, что она справится одна, но сейчас, глядя на эти ромашки и чувствуя, как в палате всё ещё витает его запах, она в очередной для себя раз признала: это ложь.

***

      В совмещённой с кухней гостиной горела только подсветка над вытяжкой, отбрасывая на лица мужчин резкие тени. Роман сидел на стуле, откинувшись на спинку и сцепив пальцы на животе. Арутюнян расположился на диване, держась за голову. На столике стояли две чашки с нетронутым чаем — он давно остыл, но ни один не притронулся.       Молчание затягивалось. Оно было тяжёлым, но не пустым — в нём шла работа. Каждый прокручивал в голове одно и то же: слова Кристины. И то, что теперь с этим делать.       — У нас ничего нет, — произнёс наконец Роман. — Я слышал разговор в Турине. Но я один. Моего слова против её — недостаточно. Она скажет, что я всё выдумал из мести за Женю. И федерация ей поверит, потому что им выгодно ей верить.       Арутюнян долго молчал, глядя в одну точку где-то на ковре. Его пальцы, сжимавшие подлокотник, чуть подрагивали от сдерживаемого гнева.       — Федерация боится скандалов, — заговорил мужчина. — Им не нужны доказательства для суда, Рома. Им нужен повод закрыть дело без шума. Если мы покажем, что скандал будет, и он заденет их репутацию, то они предпочтут устранить виновного, а не раздувать огонь.       — Но как показать? У нас только мои слова.       — Слова — это начало, — мужчина поднял на него глаза. — Дальше нужно давить на слабое звено.       Роман чуть прищурился.       — И кто же слабое звено?       — Сама Кристина, — Рафаэль чуть усмехнулся. — Она ведь не самостоятельная фигура. Она — наёмный тренер, её карьера зависит от репутации. Если всплывёт, что она участвовала в коррупционном сговоре, её лицензия полетит к чёрту. Ей есть что терять, и она это знает.       Роман медленно кивнул, переваривая услышанное. Потом подался вперёд, упёр локти в колени и заговорил с холодной сосредоточенностью, с какой он обычно разбирал программы:       — Хорошо. Тогда начнём по порядку. Первое: мы пишем официальное заявление в федерацию. Не обвинения — у нас нет для них оснований. Мы пишем запрос на внутреннее расследование обстоятельств, при которых спортсменка получила травму. Упор на халатное отношение, на то, что её заставляли прыгать на фоне переутомления, игнорировали просьбы о передышке. Это не коррупция — это халатность, но такой шаг уже даст нам бумажный след. И это мы также можем доказать медицинскими документами.       Арутюнян кивнул, но промолчал, ожидая продолжения.       — Второе, — Скорняков загнул палец, — свидетели. В финале Гран-при участвовали судьи, технические специалисты, другие тренеры. Если результаты Жени были искусственно занижены, это можно доказать, подняв протоколы. Я помню заявку в её произвольную. Она шла на тройной — мы оба это видели. Но компоненты ей тогда поставили подозрительно низкие. Я не эксперт в судействе, но...       — Я эксперт, — перебил второй. — Я видел те протоколы. Компоненты были занижены минимум на три-четыре балла. Это не случайность.       — Тем лучше. Значит, третий шаг — японская федерация, — продолжил Роман. — Мы не обвиняем. Мы задаём вопрос: известно ли им о контактах их представителей с американским тренером? Один-единственный запрос. Иногда сам факт вопроса пугает больше, чем прямое обвинение.       — И Кристина окажется между молотом и наковальней. С одной стороны — федерация, которая начнёт проверку. С другой — японцы, которые не захотят, чтобы их имена всплыли. А она — крайняя. И когда она это поймёт, ей будет выгоднее сотрудничать с нами, чем с теми, кто её подставит.       — Именно.       Атмосфера в комнате сменилась с гнетущей на решительную. Два тренера смотрели друг на друга с огнём в глазах, который когда-то приводил их учеников на пьедесталы.       — Надо понимать риски, — произнёс Арутюнян после паузы, его голос снова стал серьёзным. — Если федерация решит замять дело — она может сделать это тихо и быстро. У них есть для этого ресурсы. Но если мы подадим официальное заявление, замять его будет сложнее. Особенно если привлечь прессу.       — Прессу? — Скорняков нахмурился.       — Пока нет. Сначала — заявление. Пусть федерация знает, что мы не сидим сложа руки. А пресса... — он чуть помедлил. — Пресса — это последний козырь. Если они поймут, что скандал может выйти наружу, они предпочтут решить всё внутри. Убрать Кристину, извиниться перед спортсменкой, пообещать реформы. Что угодно, лишь бы не публичный позор.       — Значит, план такой, — резюмировал Роман, поворачиваясь. — Завтра я еду в федерацию и подаю заявление о халатности. Вы поднимаете протоколы и ищете доказательства заниженных оценок. Параллельно — запрос в японскую федерацию.       — Ждём, пока Кристина испугается, — кивнул Арутюнян. — А она испугается, поверь мне. Я знаю таких людей. Они смелые, пока чувствуют спиной стену, но когда стена начинает рушиться — бегут.       Роман вернулся в кресло и взял наконец чашку с остывшим чаем. Сделал глоток, поморщился, но не отставил.       — Вы же знаете, что мы можем проиграть? — спросил он тихо.       — Знаю, — ответил Арутюнян. — Но если не попробуем — мы уже проиграли. Женя лежит там, — он кивнул куда-то в сторону окна, — и думает, что её карьера окончена. И если мы можем дать ей хоть что-то — справедливость, надежду, просто знание, что за неё борются, — мы должны это сделать.

***

      За окном палаты разгорался закат, заливающий стены оранжевым светом. День подходил к концу, но в палате Жени происходило нечто, что совершенно не вязалось с больничной тишиной. Илья стоял у противоположного конца кровати, вцепившись обеими руками в спортивную резинку, натянутую до предела. За другой конец держалась Женя, тяжело дыша.       — Ещё раз, — скомандовал он. — Тяни на счёт три.       — Ты уже пятый раз говоришь «ещё раз», — пропыхтела она, но резинку натянула. Мышцы на руках напряглись, и она почувствовала приятное, почти забытое тепло, как после хорошей разминки.       — Потому что ты опять жульничаешь. Тяни ровнее.       Она потянула, преодолевая сопротивление, и медленно выдохнула. С операции прошло больше недели, и за это время она успела возненавидеть каждый квадратный сантиметр этой палаты. Лежать без движения было невозможно — тело, привыкшее к ежедневным нагрузкам, буквально кричало от бездействия. И она придумала выход. Минимальный, по сравнению с её обычными тренировками, но всё же. Растяжка спины. Нагрузка на руки. Хоть что-то. Илья оказался единственным, кого она решилась попросить, потому что знала: он не будет охать над ней, не будет кудахтать, как мама, и не будет смотреть с жалостью. Он просто сделает.       Они занимались уже полчаса. Сначала — простая растяжка: Женя сидела на кровати, Илья стоял рядом и помогал ей наклоняться в стороны, насколько позволяла больная нога. Резинка, утяжелители, килограммовые гантели, которые он притащил откуда-то из зала. Женя поднимала их лёжа, снова и снова, и чувствовала, как её тело благодарно отзывается на каждое движение.       — Ладно, — произнёс наконец Илья, опуская резинку, — на сегодня хватит.       Она вытерла лоб рукавом и вдруг усмехнулась:       — Отлично. Теперь можно смело переходить к прыжкам.       Он посмотрел на неё с выражением, означающим, что она несла несусветную чушь, и, не моргнув глазом, ответил:       — Давай. У тебя будет успешный четверной гипс. Я даже знаю, как его назвать: «гипсовый каскад Соловьёвой». Войдёт в историю.       — Невероятно.       — Я реалист.       Он начал собирать инвентарь, поправил сбившееся одеяло и открыл форточку. Женя смотрела на него и чувствовала немую благодарность. Он приходил так каждый день, приносил вкусности, сидел с ней, разговаривал или просто молчал, когда ей было нужно. И, самое главное, ни разу не дал ей почувствовать себя «травмированной», в отличие от тех же родителей, который каждый её поворот воспринимали в штыки.       — Илья, — позвала она.       — М-м?       — Спасибо за помощь. Вообще за всё, — она помолчала, подбирая слова. — Это очень ценно, то, что ты делаешь.       Парень замер, не оборачиваясь. Спина его напряглась. Когда он повернулся, его лицо было другим. Свет из окна падал на него, и Женя увидела, как глубоко залегли тени под его глазами. Он долго молчал, а потом медленно опустился на стул рядом с ней и заговорил, словно с неимоверным усилием.       — Знаешь, я всё это время думал. О нас. О том, что я сделал, и о том, чего не сделал. И я понял... — он запнулся и провёл ладонью по лицу. — Я понял, что совершенно не умею без тебя. Я пытался — не получилось. Я отвлекался, работал, злился, убеждал себя, что всё пройдёт. Но это не проходит, Жень. Ничего не проходит. Ты сломала ногу, а я сидел дома и думал: лучше бы я. Лучше бы это случилось со мной.       Она хотела что-то сказать, но он не дал — продолжил, уже быстрее, словно боялся, что не договорит:       — Я всё испортил ещё в тот раз, когда говорил те ужасные слова про Олимпиаду. Я думал — ну и пусть, справлюсь, гордость важнее. А теперь ты здесь, а я смотрю на тебя, и понимаю, что я — идиот. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь всё исправить. Но я хочу, чтобы ты знала: я ни о чём в жизни так не жалею, как о том, что не сказал тебе этого раньше. Ты для меня — всё. И я просто... Я хочу… Я не знаю, чего именно, но в любом случае, чтобы рядом была ты.       В палате стало ещё тише. Женя сидела и смотрела на него, чувствуя, как внутри всё болезненно сжимается, а дыхание остановилось. Ей хотелось, чтобы он перестал, чтобы не нагонял на себя. Ей было физически больно слышать, как он винит себя, даже понимая, как верны его слова. Но она ничего не могла с этим поделать.       Вот оно как, получается. Ждёшь этих слов, представляешь, думаешь, что они залечат раны. Хотя на самом деле стало только больнее, но уже не за себя. Женя немного подождала, а потом перевела взгляд на окно.       — Какой красивый закат, — произнесла она тихо. — И май наступил так быстро, да? Я даже не заметила.       Илья замер. Она увидела, как надежда погасла в его глазах. Он опустил взгляд на свои руки и сжал челюсти, осознав, перевела тему — значит, всё точно потеряно.       Его плечи заметно опустились, пальцы вцепились в край стула, он медленно начал отстраняться. И прежде чем успел уйти в себя окончательно, девушка добавила:       — Я хочу посмотреть поближе.       Илья поднял глаза.       — Поможешь?       Он долго не думал. Поднялся, шагнул к ней и очень осторожно, подхватил её на руки. Женя была лёгкой, даже с огромным гипсом, и он в который раз подумал, как сильно она похудела за эти недели. Илья подошёл к окну и остановился, давая ей возможность любоваться видом. За стеклом догорал закат, разливающийся по небу всеми оттенками розового и золотого. Но Женя не смотрела. Она уткнулась лицом ему в плечо и обхватила его за шею обеими руками, так крепко, как только могла. Илья почувствовал, как она прижимается к нему всем телом, и сердце пропустило ощутимый удар. Он закрыл глаза и опустил голову, касаясь щекой её волос.       Вокруг царило такое ощущение умиротворения, что при желании можно было уснуть. Илья опустил её на край кровати, так бережно, словно она была сделана из хрусталя, который может треснуть от одного неверного движения, и сел на стул прямо перед ней. Настолько близко, что она чувствовала тепло его дыхания.       Женя рассматривала его лицо, ресницы, губы, и в голове, как старая пластинка, закрутилась одна и та же мысль. Что это? Что между ними на самом деле? Она всегда была уверена: Илья — её любовь. С самого первого дня, с самой первой искры, которая пробежала между ними задолго до Олимпиады. Она знала это так же твёрдо, как знала, что лёд холодный, а прыжки требуют разбега. Но сейчас, дождавшись наконец раскаяния, она вдруг осознала странную вещь. Они ни разу не говорили друг другу этих слов. Всегда — «ты мне нужна», «я без тебя не могу», «я хочу быть с тобой». Но никогда — «я тебя люблю». Почему? Может быть, то, что между ними — это не любовь? Может быть, это просто глубокая привязанность, выросшая из общего льда, тренировок и прошлого? Она не могла без него, но разве это любовь? Она не могла и без льда, но это ведь не значило, что она любила лёд. Или значило? Где грань между «ты нужен» и «я люблю»? И существует ли она вообще?       Она вспомнила Женю. Он был готов дать ей всё — стабильность, нежность, спокойную любовь, без бурь и потрясений. Он почти признался ей прямо на набережной, и девушка видела, как ему было больно. Она сама чувствовала к нему что-то тёплое. Но это было совсем не то, что она чувствовала к Илье. С Ильёй всё было иначе. С ним её трясло, ломало, выворачивало наизнанку. С ним она злилась до крика, плакала до опустошения, смеялась до слёз. И именно это она не могла назвать простым словом «привязанность». Но тогда почему они молчат? Почему ни разу не произнесли этих слов? Она окончательно запуталась.       Илья сидел напротив, не подозревая о буре, которая творилась у неё в голове. Он смотрел на неё с выражением, которое она так хорошо знала. Он наклонился чуть ближе, и Женя вдруг поняла: он хочет её поцеловать. Она чувствовала это всем телом, по тому, как изменилось его дыхание, как его рука чуть сжалась на краю одеяла, как он смотрел на её губы, а потом снова в глаза. Она не двигалась. Сердце колотилось где-то в горле.       Дверь открылась, та самая молоденькая медсестра, что дежурила в день операции, замерла на пороге. Она перевела взгляд с Жени на Илью, потом обратно, и её щёки мгновенно стали пунцовыми.       — Ой, — выдохнула она. — Я... Я только хотела напомнить, что время посещения окончено. Уже вечер.       Илья выпрямился, но не отдёрнулся — просто чуть отодвинулся. Он не выглядел смущённым, только улыбнулся:       — Извините. Я сейчас уйду.       Медсестра кивнула, всё ещё красная, и исчезла за дверью. Илья снова повернулся к Жене. Она смотрела на него буквально умоляя. Она не могла бы сказать, чего именно просит — поцелуя, ответа на свои вопросы, чуда? Сама не знала. Просто смотрела и ждала.       Он взял её ладони, осторожно сложил их вместе, поднёс к губам и поцеловал в самые кончики пальцев. Потом прижал её руки к её груди, туда, где билось сердце, и улыбнулся.       — До завтра, — сказал он.       Женя кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Илья собрал вещи и вышел. Дверь закрылась, в палате снова стало пусто. Она так и не нашла ответа на свой вопрос. Но, может быть, ответ был не нужен. Может быть, любовь — это не слова, а то, что остаётся, когда всё остальное уходит. Когда остаётся только человек, и ты понимаешь, что готов на всё.