Номер один

      Для Ильи январь стал точкой отсчёта. Того, что он сам для себя определил как «новая жизнь». Он не давал клятв перед зеркалом, не писал списков целей. Просто однажды утром, стоя на льду, он вдруг понял: хватит. Хватит жалеть себя, хватит оглядываться на прошлое. Пора работать.       И началось. Не так, как раньше, когда тренировки были частью рутины, когда он позволял себе отвлекаться на какие-то мысли. Теперь он выходил на лёд с холодной, ясной головой и делал то, что должен был. Четверной аксель, требовал стабильности. Он освоил риттбергер и теперь имел полный квадовый набор. После этого двинулся в сторону общей работы, осознав, наконец, что фигурное катание состоит не только из прыжков. Начал всерьёз воспринимать вращения и дорабатывать скольжение. Это приходило к нему постепенно, каждый день всё сильнее погружаясь в работу.       Отец, наблюдавший за ним всё это время, поначалу молча хмурился. Потом — всё реже делал замечания. А однажды, после особенно удачной серии, просто кивнул и пробурчал себе под нос: «дорос». Илья знал: отец видит перемену. Это молчаливое одобрение подстёгивало его сильнее любых криков.       Результаты не заставили себя ждать. На чемпионате США в конце января он откатал так, как никогда раньше. Короткая программа — без единой помарки. Произвольная — с историческим четверным акселем, с каскадами, с дорожкой, которая заставила зал встать. Когда на табло высветились баллы, он понял, что это настоящее, взрослое золото национального чемпионата. Илья не закричал, не заплакал, просто выдохнул, глядя в потолок арены, и почувствовал, как внутри что-то встаёт на место.       «Малинин — главная надежда американского мужского катания!»       «Новая звезда! На замену Нэйтану Чену пришло новое поколение!»       «Человек, который сделал невозможное!»       Пресса тут же подхватила успех. Журналисты звонили, просили интервью, фотографы ловили его у выхода с катка. Он отвечал коротко, без лишнего пафоса. Вся эта шумиха не кружила ему голову — он слишком хорошо помнил, каково это, когда от тебя отворачиваются.       При этом он продолжал следить за Женей. Не навязчиво, не назойливо — просто знал, когда она приходит на каток к Татьяне, знал, что она помогает с малышами, знал, что после этого едет на свою тренировку к Кристине. Иногда они сталкивались в холле или на парковке.       — Привет.       — Привет.       — Как дела?       — Нормально, у тебя?       — Тоже.       Пара фраз — и каждый шёл своей дорогой. Глубокого разговора, о котором Илья просил её после возвращения, всё не случалось. Он видел, что она не готова, и не торопил, изо всех сил сдерживая обещание. Но смотреть на неё было больно. Он замечал то, что другие, возможно, пропускали: тени под глазами, которые не проходили даже после выходных, вечно напряжённые плечи, уставшую улыбку, которой она одаривала детей на тренировках, а потом — пустой, отсутствующий взгляд, когда думала, что никто не видит. Она угасала, и он не знал тому причины.       Женя действительно застревала. Если январь для Ильи стал временем прорыва, то для неё — месяцем мучительного топтания на месте. Тренировки с Кристиной выматывали её не столь физически, как морально, хотя нагрузка была приличной. Методики нового тренера оставались непонятными, противоречащими всему, чему её учили с детства. Кристина требовала скорости, но не объясняла, как её достичь без потери контроля. Требовала высоты на прыжках, но её поправки были формальными, лишёнными того самого «чувства льда», которое Женя впитывала от Арутюняна. Они не разговаривали в том смысле, в каком тренер и ученик должны быть в контакте. Не обсуждали музыку, не искали образы. Только техника, протоколы и «надо больше».       Тайные занятия со Скорняковым, которые так помогли ей перед финалом Гран-при, прекратились. После того разговора, когда Кристина дала понять, что за ней присматривают, Женя испугалась. Она не могла рисковать, особенно теперь, когда её карьера и так висела на волоске, и попросила мужчину больше не выходить с ней на лёд. Тот понял без лишних слов, только бросил коротко: «если передумаешь — ты знаешь, где меня найти». И на этом всё.       Единственной отдушиной оставались малыши. Два раза в неделю Женя приезжала на старый каток, надевала коньки и выходила на лёд с группой Татьяны. Это было совсем другое — не работа, а радость. Дети по-прежнему обожали её, и она отвечала им тем же. Маленькая Эмма теперь проезжала на одной ноге почти до самого бортика, Майлз наконец перестал заваливаться на «цапельке», а Лиза с каждой неделей каталась всё увереннее. Женя смотрела на них, поправляла, подбадривала, и на эти несколько часов ей становилось легче. Но это было хобби и передышка, а не карьера.       На турнирах она выступала достаточно скромно, без блеска. Пара этапов, где она занимала места в середине таблицы. Четвертные прыжки, которые когда-то были её оружием, теперь предательски подводили. Риттбергер ещё держался, но на соревнованиях дрожал. Сальхов, который они восстановили втайне, Женя боялась презентовать. А тулуп, так легко прыгнутый в Питере под руководством Мишина, остался там же — в России, как будто он был подарком, который она не имела права забрать с собой. Здесь, с Кристиной у бортика, он не шёл. Она пробовала, раз за разом, но тело не слушалось, и в итоге она отложила его до лучших времён.       Федерация пока молчала, но Женя чувствовала их отношение. Холодные взгляды представителей на турнирах, скупые комментарии в отчётах, отсутствие вопросов — а это, как она уже поняла, было хуже любых претензий. Когда о тебе говорят — это значит, ты ещё в игре. Когда замолкают — начинаешь бояться.       Морально она выгорала. Это было новое для неё состояние: Женя не плакала, не кричала, не билась в истерике. Просто внутри становилось всё тише и тише, как будто кто-то медленно выкручивал звук. Она просыпалась утром с мыслью «надо» и засыпала вечером с той же мыслью. А между этими двумя точками был бесконечный коридор из тренировок, указаний, проб и ошибок. Она топталась на месте и ей казалось, что все вокруг идут вперёд, пока она остаётся позади.       Так и наступил март. Чемпионат мира 2023 года проходил в городе Сайтама — на той самой арене, где когда-то сверкали олимпийские звёзды. Женя ехала туда с тяжёлым сердцем. Она знала, что не готова, однако федерация требовала результата. Возможности сняться не было, причины, в принципе, тоже.       Короткая программа прошла относительно. Выезды были не идеальными, но чистыми. Судьи оценили её скромно — Женя заняла промежуточное третье место, и это, пожалуй, было даже лучше, чем она ожидала. Но в произвольной всё рухнуло. Она рискнула — пошла на четверной сальхов и упала. Боль пронзила ногу, но она встала и продолжила. Потом был риттбергер — степ-аут. А потом она просто докатывала программу на автомате, чувствуя, как слёзы уже на подходе. Итог — девятое место. Для фигуристки, которая покоряла Олимпиаду полтора года назад, это была катастрофа.       Кристина встретила её у выхода с катка ледяным молчанием. Они дошли до раздевалки, и только там, в пустом коридоре, она сухо бросила: «будем разбираться дома». Ни слова поддержки, ни намёка на сочувствие.       Но самое страшное случилось после возвращения.       Федерация вызвала её на разговор через три дня. Женя вошла в тот самый кабинет, где полгода назад ей объявили о переводе к Кристине, и сразу поняла: тон изменился. За столом сидели те же люди, но теперь они не были вежливыми.       — Мисс Соловьёва, — начала женщина, не тратя время на приветствия, — ваши результаты падают второй сезон подряд. После Олимпиады мы дали вам карт-бланш. Мы закрыли глаза на снятие с прошлогоднего чемпионата мира, нашли вам нового тренера, обеспечили финансирование. И что мы видим?       — Это был трудный сезон, — попыталась сказать девушка, но её перебили.       — Это спорт, мисс. Здесь нет места «трудным сезонам». Есть результаты, а ваши — крайне неудовлетворительны. Либо вы восстанавливаете ультра-си — все, которые у вас были, — либо в следующем сезоне ваше место в сборной будет под вопросом. Мы ясно выражаемся?       Женя сглотнула. В горле пересохло.       — Да. Я поняла.       После этого разговора Кристина изменилась. Раньше она была сдержанной, холодной, но всё же соблюдала какие-то рамки. Теперь она стала почти безжалостной. Словно разговор в федерации снял с неё последние ограничения.       — Возвращаем четверной лутц, — заявила она на первой же тренировке. — Делай. Без него ты бесполезна.       — Кристина, я не... — Женя запнулась. — Лутц пропал ещё после Олимпиады. Я падала с него десятки раз. У меня до сих пор...       — Мне неинтересны твои страхи, — отрезала Кристина. — Ты профессиональная спортсменка. Ты прыгала его раньше — значит, можешь прыгать сейчас. Надо просто больше работать.       С того момента каждый день Женя пробовала лутц. Сначала на утренних тренировках, потом — дополнительно, по вечерам, когда лёд уже пустел. Она заходила на этот проклятый прыжок, и каждый раз перед ней вставал невидимый барьер неуверенности. На один приземлённый прыжок с выездом приходилось десять, а то и все двадцать неудачных. Она падала. Вставала. Снова заходила. Снова падала. Но Кристина не давала передышки.       — Ещё раз!       — Ты опять не докрутила.       — Соберись, Соловьёва. Ты сама себя жалеешь.       Женя пыталась возражать, а тренер только качала головой:       — Пауза — это то, что ты можешь себе позволить, когда сделаешь прыжок.       Женя продолжала, потому что спорить было бесполезно, и где-то глубоко внутри она всё ещё верила: может быть, ещё одна попытка — и получится.       Наступил апрель. Мышцы ныли постоянно — уже не после тренировок, а всегда. Она просыпалась с болью в спине, засыпала с гудящими коленями, и даже в выходные, даже лёжа на диване, чувствовала, как внутри неё накапливается усталость, с которой она уже не справлялась.       В тот день Женя вышла на лёд с самого утра. Кристина была особенно резкой, ей явно звонили из федерации, и разговор был не из приятных. Женя видела это по её лицу, по тому, как она сжимала челюсти, но спрашивать не стала. Просто начала разминку.       Лутц не шёл. Первая попытка — падение. Вторая — степ-аут. Третья — не докрутила и больно ударилась боком об лёд. В висках стучало, ноги были ватными, и она чувствовала, как внутри уже закипает отчаяние.       — Хватит возиться, — раздалось от бортика.       — Я устала, — сказала Женя, и голос её прозвучал глухо. — Дайте передышку. Хотя бы десять минут.       — Ещё раз, — Кристина даже не посмотрела на неё.       С детства её учили: тренер прав. Тренер знает лучше. Это её и погубило.       Она разогналась. Зашла на лутц — широкий круг, набор скорости. Толчок — и в воздухе она поняла, что не докрутила. Ось ушла ещё в полёте, и падала она уже зная, что приземление будет жёстким. Слишком жёстким. Нога коснулась льда под острым углом, и тело, не успев сгруппироваться, обрушилось на неё всей своей массой.       Короткий, неестественный хруст, который Женя не столько услышала, сколько почувствовала. А потом пришла такая боль, что она не смогла даже закричать — только рухнула на лёд и замерла, хватая ртом воздух. Перед глазами всё поплыло. Она попыталась пошевелиться — и новая волна боли пронзила её насквозь.       — Вставай! — раздалось от бортика. Кристина, кажется, ещё не поняла. — Вставай, Соловьёва! Хватит лежать!       Женя не ответила. Она смотрела на свою правую ногу — та лежала под неестественным углом, — и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. На лёд уже бежали люди, но их голоса доносились как сквозь вату.       — Вызовите скорую! — крикнул кто-то.       В этой суете и гуле голосов, Женя вдруг услышала тишину, которая наступила внутри неё. Она перестала пытаться встать. Просто лежала на холодном льду, чувствуя, как слёзы текут по вискам, и думала только об одном:       «Вот и всё. Вот и всё».       Вокруг неё замелькали люди. Кто-то кричал о носилках, кто-то отгонял сбежавшихся ребят, но никто не осмеливался притронуться к ноге. К тому моменту шок заглушил всё. Женю несли на руках по коридорам ледового дворца, а потолок плыл над ней. Потом — хлопок дверей скорой, который отрезал её от прошлой жизни. Парамедик спрашивал её имя, дату рождения, аллергии на лекарства. Она отвечала не задумываясь, но мысли были очень далеко.       Лёжа на кушетке и глядя в потолок, чувствуя, как боль пульсирует в ноге, пустота внутри достигла своего апогея. Но странное дело: эта боль была физически понятной. А то, что творилось внутри, — нет.       Всего лишь год назад она стояла на олимпийском льду в Пекине, с лучшим прокатом короткой в своей жизни. Женя была так близко к пьедесталу, и даже тогда, несмотря на горечь, у неё было будущее. Был Рафаэль Владимирович, который говорил, что «она всем ещё покажет». Была вера, планы, мечты. А теперь?       Она зажмурилась, и перед глазами встало лицо Арутюняна. Его усталые глаза, голос.       «Я останусь твоим консультирующим тренером. Я не брошу тебя».       И что теперь? Что она сделала с этим доверием? Она, его ученица, его «птичка», ради которой он рисковал репутацией, спорил с федерацией, искал обходные пути, только что сломалась. В прямом смысле слова. Разрушила всё, во что он верил.       Глаза защипало от невыносимого стыда. Она подвела не федерацию, не Кристину, не сборную — их ей было почти не жаль, — а Рафаэля Владимировича. Того, кто верил в неё с самого начала. Какой же она теперь боец? Боец, который сломался на первой же штурмовой атаке?       Мысли текли обрывками. Может быть, всё это время Женя пыталась спасти то, что уже давно трещало по швам? Она не была в порядке уже очень давно — наверное, с рокового проката олимпийской произвольной. Или раньше? Ведь на такой прокат тоже что-то повлияло? И вместо того чтобы признать это, она стиснула зубы и пошла дальше. Через потерю тренера, через расставание с Ильёй, через разлуку со старым катком, через изматывающие тренировки с чужим человеком. Она шла и шла, однако каждый шаг давался всё тяжелее. И дотерпелась.       Её переложили на кровать, и боль снова пронзила ногу. Пришлось закусить губу до крови. Врач — пожилой мужчина, с уставшим лицом, — осматривал её, что-то говорил медсестре, а потом вдруг повернулся и произнёс:       — Нужна операция. Винтовой перелом со смещением, без вмешательства не обойтись.       Она услышала эти слова и вдруг, сама не ожидая от себя, заговорила почти в панике:       — Подождите! Операция — это сколько? Я имею в виду, сколько потом восстанавливаться? У меня сезон... То есть, был сезон. И следующий... Я не могу долго. Я не могу себе этого позволить. Может, есть другой способ? Может, гипс, и я...       Врач посмотрел на неё поверх очков. Во взгляде не было ни насмешки, ни раздражения, лишь спокойная, усталая прямота.       — Девушка, — произнёс он негромко, — да вы ходить не сможете. О каком сезоне речь?       Возразить было нечего. Она не сможет ходить, не то что прыгать четверные, не то что кататься. Женя прижала к груди край больничной простыни, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Врач что-то говорил про анализы, про подготовку к операции, и даже что всё будет хорошо, но она уже не слышала. Впервые в жизни большой спорт для неё под вопросом. А с местом в сборной она уже попрощалась.       Перед ней положили бумаги. Согласие на госпитализацию. Согласие на операцию. Какой-то ещё бланк. Она подписывала их одно за другим, не читая. Медсестра — совсем молоденькая, наверное, ровесница самой Жени, — смотрела на неё с таким сочувствием, что хотелось отвернуться. Но хуже всего стало в тот момент, когда суета немного улеглась, медсестра вышла, и Женя осталась одна.       За дверью никто не ждал.       Кристина не поехала с ней, даже не отправила никого из персонала. Женя знала, что она взрослая. Ей восемнадцать, она сама подписывает документы, сама отвечает за себя. Но прямо сейчас она чувствовала себя брошенной и потерянной. Ей хотелось, чтобы кто-то просто постоял рядом. Но никого не было, только боль, которая пульсировала в ноге, отсчитывая минуты.

***

      Татьяна буквально влетела в дом. Дверь хлопнула так, что эхо разнеслось по всей гостиной. Сумка полетела на пол, ключи звякнули о плитку, а сама она, не разуваясь, быстрым шагом прошла на кухню. Роман, сидевший в кресле, поднял голову и молча проследил за женой взглядом. Он знал этот ритм. Так Татьяна двигалась только в двух случаях: когда кто-то из детей серьёзно болел и когда случилось что-то из ряда вон выходящее. Лиза и Илья были в школе. Значит, что-то другое.       Тем временем женщина открыла навесной шкафчик, достала пузырёк с успокоительным, капая на ложку. Она считала про себя, шевеля губами, и Роман не решался её сбить. Только когда она выпила, чуть поморщилась и упёрлась руками в обеденный стол, тяжело выдыхая, он наконец спросил:       — Что случилось?       Она стояла, опустив голову, и молчала. Потом медленно, словно каждое слово давалось ей с трудом, произнесла:       — Женя сломала ногу на тренировке. Её будут оперировать.       Мужчина замер. Телефон выскользнул из его пальцев и с глухим стуком упал на ковёр, но он даже не заметил.       — Что? Как? — он встал, подошёл ближе. — Ты уверена? Откуда ты знаешь?       — Мне позвонила её мама, — Татьяна наконец подняла на мужа глаза. В них стояли слёзы, которые она сдерживала из последних сил. — Она сказала, что им с отцом нужно время, чтобы доехать, будут только к ночи. А Женя сейчас одна в больнице. Одна, Рома!       Он молчал, переваривая. Потом провёл ладонью по лицу.       — Как это случилось?       — Упала с лутца, — Татьяна сжала ложку в кулаке. — Я знала. Я чувствовала, что добром это не кончится. Она выглядела загнанной, а эта её тренерша... — она не договорила, махнув рукой.       Роман нахмурился, но не стал развивать тему. Вместо этого он просто спросил:       — Что мы можем сделать?       — Мы можем съездить к ней домой, — Татьяна уже собиралась, поднимая разбросанные ей же предметы. — У меня есть ключи. Нужно собрать ей вещи в больницу на первое время. А ещё... — она на секунду замялась. — Её коньки и тренировочная форма остались на том катке. Ключ от её шкафчика у Кристины, но я туда не поеду — я просто не смогу с ней разговаривать сейчас. Поэтому поедем только к Жене.       Роман слушал, не перебивая. Когда жена закончила, он просто кивнул.       — Я за рулём.       — Конечно, ты за рулём, — Татьяна слабо усмехнулась и помахала ложкой, на которой ещё блестели капли. — Я сегодня не водитель.       Через пять минут они уже выезжали со двора. Татьяна сидела на пассажирском, прижимая к груди пустую спортивную сумку, и молча смотрела в окно. Каждый думал о своём.       — Она справится, — произнёс мужчина негромко, не отрывая взгляда от дороги. — И мы тоже.       — Знаю, — ответила Малинина. — Но ей нужен кто-то рядом.       До квартиры Жени они добрались очень быстро. Татьяна оперативно прошлась по комнатам, собирая самое нужное: полотенце, тапочки, зарядку для телефона, чистую футболку, домашние штаны. Роман тем временем стоял у порога, держа спортивную сумку, и молча следил за женой. Он не спрашивал, что именно брать, — доверял её чутью. Только когда Татьяна на секунду замерла у книжной полки, где стояла фотография Жени с родителями, он тихо произнёс:       — Положи. Ей будет приятно.       В больницу они вошли с каменными лицами. Оба знали, что Жене сейчас не нужны их слёзы, но внутри у каждого всё сжималось. Их провели к посту, где Татьяна объяснила, кто они и зачем приехали. Женю как раз забрали в операционную — медсестра сказала это так буднично, что Татьяна хотела возмутиться, хотя и понимала, что за неё говорят нервы и адреналин.       Так они и передали вещи, добавив к ним небольшой пакет из больничного киоска от себя. Просто чтобы, когда Женя очнётся, она знала: о ней подумали. В этот момент к ним подошла та самая молодая медсестра, с веснушками на носу и встревоженными глазами.       — Простите, — обратилась она негромко, — вы родители?       — Друзья семьи, — мягко ответила женщина. — Родители приедут только завтра.       Медсестра замялась, перебирая пальцами край бейджика, и вдруг выпалила:       — Она всё время плакала. До самой операционной. Рядом с ней никого не было, — девушка подняла на них глаза, и в них стояло искреннее сочувствие. — Вы бы не могли, если есть возможность, дождаться её?       Татьяна не колебалась ни секунды.       — Я останусь. Столько, сколько нужно.       Медсестра благодарно кивнула и скрылась за поворотом. Роман, всё это время стоявший чуть поодаль, вдруг произнёс:       — Я съезжу по делам.       — По каким? — она обернулась к нему с тревогой в глазах.       — На каток, — ответил он коротко, но не стал уточнять, на какой.       Скорняков вышел из больницы, когда день уже незаметно переходил в вечер, и первые звёзды уже проступали на востоке. Он остановился на крыльце, вдохнул холодный воздух и достал телефон.       — Рома? Что-то случилось?       — Случилось, — произнёс тот мрачно. — Женю сейчас оперируют с переломом ноги.       На том конце провода повисла такая долгая тишина, что он на секунду подумал — связь оборвалась. А потом Арутюнян сдавленно выдохнул, как будто ему не хватало воздуха.       — Я... — начал он и осёкся.       — Я собираюсь навестить Кристину Уолш, — продолжил Роман ровным тоном. — Хочу узнать, что это за методика такая тренерская. Может, она нам что-то расскажет.       Снова тишина. А потом — голос, в котором не осталось ни капли прежней профессорской сдержанности. Только боль, смешанная с яростью.       — Подхвати меня, — произнёс мужчина. — Я сейчас буду готов.

***

      Скорняков и Арутюнян приехали в соседний город, когда солнце уже клонилось к закату. Каток, на котором больше полугода тренировалась Женя, оказался значительно больше их ледового дворца — современное здание из стекла и стали, с огромной парковкой и подсвеченной вывеской. В другое время Роман, возможно, оценил бы качество льда или удобство тренажёрного зала, но однозначно не сегодня. Сейчас это место вызывало у него только глухую неприязнь.       В вестибюле их встретил охранник, окидывая их настороженным взглядом. Двое незнакомых мужчин в вечернее время, явно не местные, явно не в настроении для светской беседы, — ничего удивительного, что он напрягся.       — Добрый вечер, — произнёс Роман. — Мы к Кристине Уолш.       — Пропуска нет, — отрезал охранник. — Без предварительной договорённости не могу пустить.       Арутюнян, не говоря ни слова, достал из внутреннего кармана паспорт и удостоверение тренера. Скорняков молча сделал то же самое. Охранник переводил взгляд с документов на лица, потом обратно, выражение его постепенно менялось с подозрительного на почтительное. Он явно узнал фамилию Арутюняна.       — Ладно, — кивнул он, возвращая документы. — Пройдёте прямо по коридору, третий кабинет слева. Она ещё на месте.       Им не понадобилось идти до кабинета. Кристина сама выходила из него, как раз в этот момент. Увидев двух мужчин, идущих к ней по коридору, она замерла. Её взгляд скользнул по лицу Романа, потом — по лицу Рафаэля. И в ту же секунду она все поняла. Её плечи чуть развернулись, подбородок вздёрнулся. Она приняла оборонительную позицию, в глазах блеснула нескрываемая злоба.       — Чем обязана? — произнесла женщина ледяным тоном.       — Вы знаете, чем, — спокойно ответил Скорняков. Он говорил ровно, но в этом спокойствии было что-то такое, от чего Кристина непроизвольно отступила на полшага.       — Понятия не имею. Если вы о Соловьёвой, то это был несчастный случай.       — Несчастный случай, — повторил Арутюнян с таким тоном, который граничил с презрением. — Вы называете несчастным случаем то, что довели спортсменку до перелома? Это не несчастный случай. Это преступная халатность!       — Я исправляла ошибки предыдущих тренеров, — отрезала Кристина, и её взгляд метнулся к Арутюняну. — Это вы не смогли подготовить её так, чтобы она не падала. Вы не дали ей стабильности. Я делала всё, чтобы вернуть ей форму, а то, что она не справилась, — её проблема.       Роман коротко усмехнулся:       — Её проблема. Интересная формулировка…       — Я не обязана перед вами отчитываться, — она скрестила руки на груди.       — Не обязаны, — согласился мужчина и сделал шаг вперёд. — Тогда просто отдайте нам её вещи. Коньки, форму — всё, что осталось в её шкафчике.       — Ни за что, — отрезала та. — Вы ей никто. Не родители, не официальные представители, даже не её тренеры. Я не имею права отдавать вещи посторонним.       — Мы её тренеры, — глухо произнёс Рафаэль. — Может, не на бумаге, но по сути.       — Вот именно, — Кристина хищно прищурилась, подаваясь вперёд, и её голос стал тише, но опаснее. — Тренировали за моей спиной. Вы, мистер Скорняков, проводили с ней внештабные занятия. Я знаю об этом. И если вы сейчас не уйдёте отсюда по-хорошему, я сделаю так, что об этом узнают в федерации. И тогда Женя получит не только перелом, но и дисквалификацию. Хотите?       В коридоре повисла тишина. Кристина явно ожидала, что её угроза подействует, что Роман отступит, стушуется и уйдёт. Но вместо этого он опустил голову, словно рассматривая пол под ногами, а потом поднял глаза и негромко произнёс:       — Вы интересовались, зачем я пришёл? Я скажу. Я пришёл, потому что Женя сейчас в больнице. Ей делают операцию. И когда она очнётся, ей понадобятся люди, которые будут рядом. А ещё ей понадобится знать, что её вещи — не у вас.       — Это всё? — холодно спросила Кристина.       — Почти, — он чуть склонил голову набок. — Есть ещё кое-что. Сговор с представителями японской федерации, ака коррупция. Подтасовка результатов в финале Гран-при. — он сделал паузу, и Кристина побледнела. — Вы очень неосмотрительно обсуждали, как выгодно разместить японскую спортсменку на пьедестале. И вы же сказали, что Женя не прыгнет четверные, потому что у вас есть на неё рычаги давления. Я тогда ничего не сделал, а теперь жалею об этом. Но я готов исправить свою ошибку.       Кристина стояла, не двигаясь. Её лицо превратилось в маску, но побелевшие костяшки пальцев говорили сами за себя. Она знала, о чём идёт речь, и что последствия могут быть катастрофическими.       — Так что давайте по-простому, — закончил он тем же ровным тоном. — Вы молча провожаете нас до раздевалки, мы забираем вещи Жени и мирно расходимся.       Несколько секунд Кристина смотрела на него с такой ненавистью, что, казалось, воздух в коридоре накалился. Потом развернулась и, не сказав ни слова, пошла вперёд. Они последовали за ней.       В раздевалке она остановилась у шкафчика Жени, достала ключ, открыла дверцу и отошла в сторону. Роман быстро снял с крючков тренировочную форму, положил в сумку чехлы с запасными лезвиями, перчатки, бутылку для воды. Арутюнян забрал коньки, в которых Женя выходила на лёд сегодня утром, ещё не зная, что этот выход станет для неё последним в сезоне. Когда сумка была собрана, Роман застегнул молнию и, не глядя на Кристину, кивнул.       Они вышли из ледового дворца, не попрощавшись. За спиной щёлкнула дверь. На улице почти стемнело, холодный ветер дул совсем не по-весеннему, неся с собой запах мороза, хотя апрель был в самом разгаре. Роман убрал сумку в багажник, сел за руль и завёл мотор. Рафаэль устроился на пассажирском сиденье, держа коньки Жени в руках.       Он смотрел на потёртые бока ботинок, на шнурки, которые она завязывала своим особым узлом, на потёртые лезвия, которые она протирала после каждой тренировки, потому что не терпела грязи на металле. Он сжимал их в руках, как вдруг почувствовал, как внутри что-то ломается.       Мужчина думал о том, как она впервые пришла к нему. Как падала и вставала, падала и снова вставала. Как выросла в его ученицу, в его гордость. Он столько раз обещал ей, что всё будет хорошо, а потом ушёл, потому что федерация сказала «надо».       Машина тронулась. За окнами проплывал вечерний город, а Рафаэль Арутюнян, заслуженный тренер, воспитавший не одно поколение чемпионов, сидел и плакал. Слёзы текли по его щекам, падали на коньки, но он не вытирал их. Просто сидел и смотрел перед собой, и впервые за долгое время не мог сказать ни слова.

***

      Дом встретил Илью подозрительной тишиной. Он вошёл, бросил сумку у порога и, не глядя, стянул кроссовки.       — Мам? Пап? — позвал он.       Никто не ответил. Только два пушистых комка тут же выкатились из гостиной и принялись тереться о его ноги с громким, возмущённым мяуканьем, которое не оставляло сомнений: их сегодня не кормили. Илья нахмурился и наклонился почесать питомцев.       — Где все? — спросил он у котов, но те лишь требовательно задрали хвосты и побежали в сторону кухни.       Он прошёл за ними и первым делом заметил лёгкий беспорядок. На столешнице валялась забытая ложка, рядом, прямо посреди пустого стола, стоял пузырёк с успокоительным. Полка с аптечкой была приоткрыта. Илья замер. Это уже не случайность. Мама никогда не оставляла лекарства на виду. Что-то произошло.       Он быстро насыпал корм котам, а сам, уже не раздеваясь до конца, достал телефон и набрал маму. Татьяна ответила почти сразу.       — Привет, Илюша, — голос у неё был уставший, какой-то выжатый.       — Мам, где вы все? — спросил он, стараясь говорить спокойно, но внутри уже всё сжалось в тугой ком.       Долгая пауза. А потом Татьяна глубоко вздохнула и медленно произнесла, подбирая слова:       — Женя сломала ногу на тренировке. Мы с папой ездили к ней в больницу, отвезли вещи. Врачи делали экстренную операцию, благо всё прошло хорошо. Скоро её будут выводить из наркоза.       Илья присел на край стула, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Глаза открывались всё шире, а руки начали мелко трястись.       — Что с ней? — выдохнул он. — Какой перелом? Она будет ходить?       — В голень установили металлическую пластину, — смиренно продолжила мама, но в её голосе он услышал то, что она явно пыталась скрыть: изматывающую усталость. — Три месяца — гипс и никаких нагрузок. Даже когда кость срастётся, с пластиной нужно будет ходить. Кататься — только после повторной операции. Это минимум полгода, Илья.       Он вскочил со стула, уже лихорадочно оглядываясь в поисках куртки.       — Я сейчас приеду. В какую больницу? Я вызову такси.       — Илья, — голос матери прозвучал твёрже, и это его остановило. — Не надо.       — Что?!       — В этой ситуации ты ничем ей не поможешь, как бы ни хотел. — Татьяна говорила медленно, каждое слово давалось ей с усилием. — Я тоже ничем не могу помочь. Мы все. Это больно и тяжело, но сейчас лучшее, что ты можешь сделать — дать ей время прийти в себя. Увидитесь, когда она будет готова. Хорошо?       Он стоял посреди кухни с телефоном в руке и не мог сделать полноценный вздох. Он хотел возразить, сказать, что плевать, что он нужен ей сейчас, что он должен быть там. Но вместо этого просто закрыл глаза и выдохнул:       — Хорошо.       Мама сбросила звонок. Илья опустился на пол прямо там, где стоял. Спина прижалась к холодному кухонному шкафчику. Коты, закончив ужин, подошли к нему — Мисти забралась на колени, Миу Миу улеглась рядом. Он машинально гладил их и смотрел в одну точку.       Никакие любовные страдания, которыми он периодически занимался раньше, даже близко не стояли с этим чувством. Он помнил, как изводил себя навязчивыми мыслями, как прокручивал в голове их ссоры, как боялся, что она выберет Семененко. Каким же это всё было глупым. Сейчас всё, что имело значение — это она. Илья был готов отдать свою собственную ногу, собственные прыжки, свою карьеру — всё, что угодно, лишь бы с ней всё стало хорошо.       Но не мог.