Номер один

      Ночь за окном ещё не ушла, а рассвет только начинал пробиваться сквозь шторы. В дверь настойчиво постучали. Женя села на кровати, сбрасывая с себя остатки сна, и несколько секунд пыталась понять, где находится. Номер отеля в Питере. Вчера была прогулка, фильм, плечо Жени под её щекой. И поцелуй, или он всё-таки приснился?       Она мотнула головой, накинула кофту и пошла открывать. На пороге стоял Женя — свежий, бодрый, с двумя бумажными стаканчиками кофе и пакетом, из которого пахло выпечкой.       — Доброе утро. Ты просила разбудить тебя пораньше? Я вот разбудил. Завтрак принёс.       — Я просила? — она потёрла глаза. — А который час?       — Почти восемь. Я понимаю, что мы вчера допоздна сидели, но у меня через час тренировка. Я и так два выходных подряд выпросил у Мишина, больше не дадут. Так что… — он развёл руками, всё ещё держа кофе и пакет.       — Погоди, — Женя нахмурилась, всё ещё пытаясь заставить мозг работать. — Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой на тренировку?       — Ну да. Покатаешься, лёд хороший, утренний. Если не захочешь — там есть буфет, зона отдыха, можешь просто посмотреть. Я не настаиваю. Просто подумал, что тебе будет интересно.       Она моргнула, переваривая информацию. Потом вдруг осознала, что он до сих пор стоит в дверях, и посторонилась, пропуская его внутрь.       — Проходи. Я… Мне сначала надо в ванную.       Он поставил кофе на столик у окна и вдруг, проходя мимо неё, остановился. Наклонился, нежно поцеловал её в щёку, приобнял за плечи и легко прижал к себе, но слишком тепло для просто друга.       — Ты даже спросонья невероятно красивая, — произнёс он вполголоса.       Она замерла. В голове что-то щёлкнуло, и обрывки вчерашнего вечера встали на место. Не приснилось. Она стояла, прижатая к его груди, и не могла найти в себе сил отстраниться. Ей не хотелось.       — Жень… — пробормотала она.       — Иди в ванную, — он выпустил её из объятий, улыбнувшись уголками губ. — Я пока тут посижу.       Она кивнула и скрылась за дверью. Прислонилась к раковине и уставилась на своё отражение. Щёки горели, волосы были спутаны после сна, но глаза сияли — усталые, но живые.       Итак, это правда. Он поцеловал её, и она ответила. Не из вежливости, не из растерянности — она действительно захотела. С ним было хорошо и спокойно. Так, как не было уже очень, очень давно. Он — тот самый парень, которого можно назвать идеальным: заботливый, чуткий, понимающий, терпеливый. Рядом с ним всё становилось простым и ясным. Она чувствовала, как в его присутствии разглаживаются все её тревоги, как отступает усталость последних месяцев. Он был светлым лучом. И всё же…       Она опустила глаза на раковину. Вода капала из крана, и Женя машинально закрутила его потуже. Ей было стыдно за ту мысль, что медленно, но настойчиво поднималась из глубины сознания. Весь этот комфорт, всё это спокойствие, эта симпатия — они даже близко не стояли с тем, что она чувствовала раньше. Всего один образ — растрёпанные светлые волосы, насмешливый прищур, дерзкая улыбка, — и её сердце пропускало удар. Илья. Только с ним она сходила с ума. Только к нему её тянуло с такой силой, что пальцы подгибались, а зубы сводило.       Она умылась холодной водой, но легче не стало. Потому что правда, которую она так старательно заталкивала поглубже, теперь стояла перед ней во весь рост. Она скучала по Илье до физической боли. Даже здесь, в Питере, даже в компании того, кто был для неё почти идеалом, даже после всего, что он натворил — она хотела видеть его. Хотела, чтобы он вошёл в эту дверь и сказал что-нибудь дурацкое, от чего она закатила бы глаза, а потом рассмеялась.       Её броня, всё это «я не хочу его видеть», «пусть не приближается», «мы не общаемся» — была усилием. Каждый чёртов раз она прикладывала невероятные усилия, чтобы держать эту стену между ними, а чувства не ослабевали. Даже не притуплялись. Она просто глушила их, убеждая себя, что время лечит, что всё пройдёт, что она справится. Но ничего не менялось.       Женя вытерла лицо полотенцем и ещё раз посмотрела на своё отражение. Женя — светлый луч, Илья — ураган. С ним никогда не было спокойно. С ним было больно, страшно, невыносимо. И всё же — именно его лицо всплывало перед ней в самые неожиданные моменты. Именно о нём она думала, загадывая желание под бой курантов, хотя даже себе не признавалась в этом.       Она окончательно запуталась. И чем дольше она стояла здесь, тем яснее понимала: тот поцелуй вчера — он был правильным. Но он не был тем, чего она по-настоящему хотела. И от этого понимания становилось только горше. Потому что Женя не заслуживал быть «почти». Он заслуживал быть «тем самым».       Вышла из ванной она уже посвежевшая, с влажными после умывания волосами, в той же кофте, в которой спала. Парень сидел на краю кровати и что-то просматривал в телефоне, но, услышав её шаги, тут же поднял голову. На мгновение его взгляд задержался на ней дольше, чем того требовала простая вежливость.       — Ну что? — он убрал телефон и чуть улыбнулся. — Едешь? Или передумала?       Она замерла посреди комнаты, всё ещё перебирая в голове обрывки мыслей, которые накрыли её ванной. Но сейчас, глядя на него, она вдруг поняла, что не хочет никуда от него бежать. По крайней мере, не в это утро.       Женя медленно приблизилась. Он замер, уловив что-то в её взгляде — какую-то не высказанную решимость. Она остановилась в шаге от него, глядя сверху вниз, и вдруг сама потянулась к нему, и легко, почти невесомо коснулась губами его губ. В этом прикосновении не было страсти, а скорее осторожный вопрос: «можно?»       Женя ответил сразу. Его ладонь мягко легла на её затылок, пальцы зарылись во влажные пряди, и он притянул её ближе — уже увереннее, но всё ещё бережно, словно боялся спугнуть. Поцелуй стал глубже: он чуть повернул голову, находя более удобный угол, и его губы скользнули по её губам. Совсем лёгкое касание, от которого у неё по позвоночнику пробежала дрожь.       Сердце колотилось где-то в горле. Ладони сами легли на его плечи. Она ещё не обнимала его, но уже держалась, как за опору. Он ответил на это движение: вторая рука скользнула ей на талию, пальцы чуть сжались на кофте, и он потянул её к себе — не грубо, но настойчиво, словно желая быть ещё ближе. Женя послушалась и, потеряв равновесие, упёрлась коленом в край кровати рядом с его бедром. Теперь она стояла почти над ним, нависая, и ему пришлось немного запрокинуть голову, чтобы не разрывать поцелуй. Но где-то на самом краю сознания, там, куда она сама боялась заглядывать, Женя словно смотрела на себя со стороны. Видела эту сцену, как кадр из чужого фильма. Всё это было красиво, правильно, гармонично, но словно не с ней. Будто она играла роль, которая была написана для кого-то другого.       Когда воздуха почти перестало хватать, девушка мягко отстранилась. Их губы разомкнулись с едва слышным звуком, и она на секунду задержалась. Осторожно переведя взгляд на Женю, ей показалось, что что-то ёкнуло. Он смотрел на со светлой радостью, от которой у в груди теплело. Сердце налилось нежностью пополам с благодарностью. Ей захотелось застыть в этом мгновении и никуда не двигаться.       — Прости, — прошептала она, смущённо улыбаясь и отводя взгляд. — Я не знаю, что на меня нашло.       Он не ответил. Вместо слов лишь подался вперёд, сокращая расстояние, и снова поцеловал ее, на этот раз без осторожности, с напором, которого она не ожидала. Его губы врезались в её, и поцелуй получился совсем другим. Она ахнула от неожиданности, чуть прогнулась в его руках и, сдаваясь, забросила руки ему на шею. Пальцы сами зарылись в волосы. Он тихо, почти неслышно застонал от этого прикосновения, и звук этот вибрацией прошёл сквозь неё.       А потом он начал играть. Его губы скользнули по её нижней губе, чуть прихватили её — не больно, а дразняще, — и тут же отпустили. Женя почувствовала его улыбку сквозь поцелуй, услышала тихий смешок, выдохнутый куда-то в уголок её губ. Это было так заразительно, что она невольно улыбнулась в ответ, и поцелуй стал рваным, прерывистым — они то целовались, то просто дышали друг другом, и между ними искрило тихое хихиканье. Женя прикусил её губу ещё раз, она легонько шлёпнула его по плечу, он поймал её ладонь и поцеловал в центр ладошки, совершенно не замечая шрама и не разрывая зрительного контакта.       Она почти расслабилась в его руках. Почти позволила себе раствориться в этом утре, в этом чувстве, в этом человеке, который смотрел на неё так, словно она была чудом, случайно забредшим в его жизнь.       И тут — перед глазами вспыхнула картинка.       Тёмный коридор ледового дворца. Руки Ильи на её талии, его пальцы, скользнувшие под край её кофты, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы дыхание перехватило. Его смех, когда она запуталась в его волосах. И бессчётно много поцелуев, которые они украли друг у друга в том коридоре. Как он прижимал её к стене, как губы блуждали по её шее, как она смеялась и отталкивала его, но только для того, чтобы снова притянуть ближе.       Она резко выдохнула и открыла глаза. Женя тут же отстранился. Он почувствовал, как напряглись её плечи, как изменилось дыхание, но не выпустил её из объятий. Только внимательно заглянул в лицо, и пальцы мягко погладили её по спине.       — Не думай, — произнёс он тихо. Голос прозвучал проникновенно. В нём было что-то странное, от чего у Жени в душе всё перевернулось. — О чём бы ты сейчас ни думала — не надо. Просто наслаждайся моментом. Ладно?       Слова застряли в горле. Его глаза смотрели на неё с такой нежностью, с таким пониманием, что ей стало почти больно. Он всё знал. Может быть, даже больше, чем она сама. И он не злился и не отступал. Он просто был здесь и ждал, когда она будет готова.       — Хорошо, — прошептала она наконец, хотя голос чуть дрогнул.       — Вот и славно, — Женя выпустил её из объятий и кивнул на столик у окна. — Давай завтракать. Кофе, конечно, уже еле тёплый, но круассаны ещё ничего. Ты такие любишь?       — Откуда ты знаешь? — она удивлённо моргнула.       — Ты как-то вроде в разговоре сказала, — он пожал плечами, словно это было само собой разумеющимся.       Она села на кровать, взяла бумажный стаканчик и отпила глоток. Кофе действительно был уже не горячим, но сладким. Парень сидел рядом и что-то рассказывал про предстоящую тренировку. Женя слушала, кивала, смеялась над его шутками про «сурового профессора», и чувствовала, как внутри медленно успокаивается та буря, что бушевала там последние полчаса. Утренний свет за окном становился ярче, снегопад стих, хотелось остановить время.       Он был прав. Не надо думать, надо просто прожить этот день — этот последний день в Питере. В конце концов, у неё ещё был целый год, чтобы разобраться в себе. И целая жизнь, чтобы понять, кто из них — ураган, а кто — тихая гавань.

***

      Они ехали по утреннему Петербургу в машине Жени. Снегопад стих, небо медленно светлело, и город за окном неторопливо просыпался. Женя сидела, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела, как проплывают мимо незнакомые проспекты и мосты.       Спустя какое-то время, она снова ушла в свои мысли — сама не заметила, как. Перед глазами всё ещё стояло утро в номере и одновременно та вспышка, которая выбила её из равновесия. Женя гнала образ Ильи, но он возвращался снова и снова, как навязчивый мотив.       — Эй, — Женя протянул руку и легонько щёлкнул её по кончику носа.       Она вздрогнула и рассмеялась.       — Ты что делаешь?       — Возвращаю тебя на землю, — он улыбнулся. — Мы почти на месте. Лучше не засыпай сейчас.       — Я не спала! — возмутилась девушка и тут же зевнула. — Ладно. Но я не хочу тратить последние часы в твоей компании на сон.       Женя промолчал, но пальцы, сжимавшие руль, чуть напряглись. «Последние часы». Она сказала это так легко, а у него внутри что-то оборвалось. Каждый раз, когда что-то напоминало об этом, ему становилось невыносимо. Он не надеялся, что она передумает, это было бы слишком эгоистично, но… Но он ничего не сказал. Только улыбнулся и свернул на парковку «Юбилейного».       В холле ледового дворца всё было так же, как везде в мире. Но что-то неуловимо отличалось — то ли высота потолков, то ли атмосфера другая. Женя остановилась посреди вестибюля, оглядываясь.       — Значит, смотри, — Женя встал напротив неё, жестом указывая направления. — Там женская раздевалка, я договорился, тебе дадут ключ от шкафчика. Вот туда — выход, но он служебный, им почти никто не пользуется. Я буду ждать тебя здесь через десять минут. Успеешь?       — Успею, — она кивнула.       В раздевалке было тихо и пусто. Она села на скамейку, расстегнула сумку, достала коньки. Привычными движениями начала шнуровать, и вдруг накатило странное чувство, словно она не на другом континенте, а на подкатке. Лёд сейчас будет незнакомым, жёстким или мягким — не угадаешь. На мгновение она вдруг остро ощутила, как соскучилась по дому. По своему родному катку.       Она встряхнула головой, отгоняя тоску. Собралась, встала и вышла в коридор, а Женя тут же оказался рядом, хватая её за руку.       — А вот теперь не отпускай, — сказал он с лёгкой усмешкой и потянул её за собой.       Они пошли по каким-то тёмным коридорам, лестницам, переходам. Жене показалось, что они успели перейти в другое здание — настолько запутанным был путь. Но когда перед ней распахнулась последняя дверь, она замерла на пороге и невольно ахнула.       Арена была огромной. Светлой, залитой холодным сиянием, которое бывает только на больших стартах. Лёд расстилался впереди бескрайним полем, и где-то на нём уже тренировалось несколько фигуристов. Но даже какое-то количество человек на этом фоне казалось незаметным.       — Что такое? — Женя удивлённо обернулся.       — Я… — она всё ещё не могла оторвать взгляда ото льда. — Я на льду такого размера только на больших стартах каталась…       — Да ладно, — он недоверчиво прищурился.       — Серьёзно. Наш каток чуть ли не в два раза меньше. Я привыкла, что тренировочный лёд — это что-то компактное. А тут целое поле!       Женя открыто рассмеялся.       — Вообще-то, это действительно самый большой лёд в здании. Нам сегодня просто повезло, что дали эту арену. Я сам до недавнего времени её побаивался — кажется, что катишься целую вечность от борта до борта.       Она перевела на него взгляд и вдруг осознала, что они всё ещё держатся за руки. Его пальцы были крепкими, и он явно не собирался их разжимать.       — Семененко, серьёзно? — раздался за их спинами чей-то голос.       Женя вздрогнула и обернулась. К ним, хлопая перчатками по бедру, подходил парень — чуть старше Жени, немного ниже ростом, но с очень любопытными глазами. Он хлопнул товарища по плечу, потом перевёл взгляд на девушку, замер, моргнул, и его брови поползли вверх.       — Погоди, — выдохнул он. — Да ладно! Это же… Ты же… Соловьёва? Из Америки?       Женя чуть смутилась, но кивнула:       — Она самая.       — Ничего себе! — парень, кажется, забыл, что нужно дышать. — А ты как здесь? Ты что, в Питере? На нашем льду? Вот так просто?       — Миша, — Женя чуть поморщился, но в его голосе не было настоящего раздражения, — дай ей вздохнуть. Мы и так опаздываем, а мне ещё Мишина найти надо.       — Подожди-подожди, — Миша не унимался, — это правда ты? Я смотрел твои прокаты! Твой риттбергер — это просто…       — Миша, — Женя повысил голос, но улыбка смягчала его тон. — Потом поговорите, если успеете. Дай нам пройти.       Парень поднял руки в примирительном жесте, но глаза всё ещё сияли восторгом. — Ладно-ладно. Но ты мне отдашь её на минут десять после тренировки!       — Спасибо, — Женя улыбнулась ему и почувствовала, как ладонь Жени чуть крепче сжала её пальцы.       — Пойдём, — сказал он. Они двинулись дальше, оставив одногруппника стоять в коридоре с открытым ртом и явным желанием срочно кому-нибудь позвонить.       Через минуту ребята вышли на арену. Женя щурилась от яркого света, пытаясь привыкнуть к масштабу пространства, когда от бортика раздался мужской голос:       — Семененко! Явился — не запылился.       Алексей Николаевич стоял, опершись локтями о пластиковый стол, в тёмном пуховике и вязаной шапке, надвинутой на самые брови. Ему было за семьдесят, но спина оставалась прямой, а взгляд — острым. Таким взглядом смотрят не на учеников, а на детей, которые снова что-то натворили.       — Алексей Николаевич, прошу прощения за опоздание, — Женя чуть запыхался, но говорил уважительно.       — Два выходных ему, видите ли, понадобилось, — Мишин покачал головой. — Я уж думал, ты решил вообще не возвращаться. А потом удивляемся, почему сальхов не идёт.       — Идёт, — негромко возразил Женя.       — Идёт, — передразнил тренер и перевёл взгляд на его спутницу. В глазах мелькнуло любопытство. — А это кто у нас? Американская звезда?       Женя замерла. Легендарный Мишин, воспитавший не одно поколение чемпионов, знает её. Она открыла рот, чтобы поздороваться, но Женя её опередил:       — Она самая, Женя Соловьёва. Алексей Николаевич, можно она сегодня с нами покатается?       — Ну, если она не против моей воркотни — пусть катается, — Мишин чуть улыбнулся. От этой скупой улыбки у Жени внутри всё потеплело. Он склонил голову набок, разглядывая её. — А ты чего дрожишь? Замёрзла?       — Нет, — она сглотнула. — Я просто… Для меня это большая честь, Алексей Николаевич. Я столько о вас слышала.       — От кого? — он прищурился. — От этого оболтуса?       — И от него тоже, — она улыбнулась.       — Ну-ну, — он махнул рукой. — Ладно, хватит комплиментов. Раз пришла — работай. Лёд большой, места всем хватит. Давай, сынок, показывай, чему ты там сам научился за два выходных. А ты, Евгения, — он на мгновение задержал на ней взгляд, — осваивайся.       Они вышли на лёд. Женя сделала первый круг, второй — привыкала к скольжению, к качеству покрытия и к захватывающему дух простору. Но краем глаза она следила за Женей — и вдруг нахмурилась. Его разминка закончилась подозрительно быстро. Буквально один круг, а потом он резко оттолкнулся и с ходу ушёл в четверной сальхов.       — Женя! — она догнала его после выезда. — Ты что творишь?       — Что? — он не понял.       — Ты разве не разминаешься? Один круг — и сразу квады?       — А что не так?       — В Америке первые полчаса на первой тренировке вообще прыгать нельзя. Только скольжение, пока тело не проснётся и не войдёт в тонус. Мышцы должны разогреться, а то связки потянешь.       Женя смотрел на неё секунду, а потом начал хихикать.       — Если бы я так делал, то до сих пор бы тройной тулуп учил. У нас тут, знаешь ли, суровая школа. Холод, голод, Мишин.       — Я слышал, — раздалось от бортика, и они оба вздрогнули. Но мужчина только хмыкнул и отвернулся.       — Ладно, — Женя подмигнул ей и уехал в центр арены. — Давай, Соловьёва, покажи, на что ты способна.       Девушка осталась на своей половине. Сегодня она не была готова к подвигам. Последний раз она стояла на льду в прошлом году. Прошло больше недели, и каждая мышца помнила об этом перерыве. Она начала с простых вращений, постепенно увеличивая скорость. Тело слушалось, но как-то глуховато, словно спрашивало: «мы правда собираемся работать?»       Тем временем Женя шёл напролом. Она краем глаза следила за ним: четверной тулуп, каскад с акселем, дорожка с глубокими рёбрами. Он работал как машина, и девушка невольно засмотрелась, чуть не потеряв равновесие на заходе в волчок.       — Евгения! — голос Мишина раздался так близко, что она вздрогнула. Он смотрел прямо на неё. — Ты чего топчешься? Как на прогулке.       Она подъехала к нему, не зная, что сказать. Сердце заколотилось быстрее, от растерянности.       — Работай, — сказал он и вдруг чуть смягчился, заметив её испуг. — Я не кусаюсь. Ты почему не прыгаешь?       — Я… — она пожала плечами. — Мне нужно было подготовиться после большого перерыва. Последний раз на льду стояла ещё в декабре.       — Перерыв, — повторил он задумчиво. — Ну, размялась уже. Давай свои тройные.       Она кивнула и отъехала. Тройной риттбергер, тройной лутц, тройной тулуп — всё на удивление чисто. Мышцы просыпались, тело начинало вспоминать.       — Давай четверной, — услышала она голос Жени. Он подъехал к ней, раскрасневшийся после своего прогона. — Покажи ему свой риттбергер!       Она улыбнулась и поехала на заход. Четыре оборота, выезд чуть кривоват, но она устояла. Женя захлопал в ладоши, а Мишин одобрительно кивнул.       — Перепрыгни, — скомандовал он.       Она зашла снова, и на этот раз выезд получился чистым и мягким, просто идеальным. Сердце радостно колотилось. Стабильный четверной риттбергер — её гордость, её визитная карточка — возвращался к ней.       — Так, — Мишин подъехал ближе. — Какие ультра-си делаешь?       — Тройной аксель, четверной риттбергер, четверной сальхов, — она запнулась. — И лутц… Вернее, был. После Олимпиады пропал.       — А тулуп? — он нахмурился.       — Тулупа нет, — призналась она.       — Как нет? — он посмотрел на неё так, будто она сказала, что не умеет дышать. — Это же самый простой квад. Если ты лутц прыгала, то тулуп у тебя должен быть просто по определению. Ты его пробовала?       — Нет, — честно призналась она. — То есть… Может, в детстве, когда только начинала. Но серьёзно — никогда. У меня с зубцовыми не очень.       — Так, — он решительно хлопнул ладонью по бортику. — Делай, прямо сейчас. Семененко, отойди, не мешай.       Женя послушно отъехал в сторону, но она видела, как он улыбается. Женя неуверенно сделала круг. Тройной тулуп — пожалуйста, легко, хоть с закрытыми глазами. Но четверной? Она никогда всерьёз о нём не думала — всё время гонялась за более сложными прыжками, за лутцем, за риттбергером, пропуская очевидную ступень.       — Не бойся, — голос Мишина стал мягче. — Это тот же прыжок, только на один оборот больше. Если ты можешь перекрутить тройной — значит, можешь и четверной. Техника та же, дуга та же, толчок тот же самый. Просто сгруппируйся плотнее и доверни. Не надо изобретать велосипед.       Она глубоко вздохнула. На моменте группировки тело само решило, что не готово. Она раскрылась в воздухе и беспомощно приземлилась на две ноги. Обидная, глупая бабочка.       — Не дело, — проворчал Мишин. — Ты не бойся упасть. Никто тебя за падение не накажет. Давай ещё раз.       — Давай, Жень, — тихо сказал Женя, и она поймала его подбадривающий взгляд.       — Да не грей мне лёд тут! Брысь отсюда! — Мишин снял шапку и шутливо замахнулся на парня, на что тот сделал вид, будто удирает со всех ног.       На этот раз Женя разозлилась, в первую очередь на себя. Она приземлилась — и почувствовала, что недокрутила самую малость. Но устояла на ногах, и это уже была победа. Без четверти квад.       Женя сорвался с места и врезался в неё, обнимая так крепко, что она чуть не упала.       — Ты сделала! Ты почти сделала это!       — Недокрут, — пробормотала она, но улыбалась во весь рот.       — Плевать! Это уже есть!       — Так, — раздался голос Мишина, и она увидела, как он выходит на лёд с удочкой в руках. — А ну, молодёжь, разойдитесь. Дай мне с ней поработать. Ты, — он указал на Женю, — я тебя сейчас на лёд к младшим перекину. А ты, — он повернулся к ней, — давай, вспоминай молодость. Вернее, я вспомню. А ты прыгай.       Он закрепил удочку у неё на поясе, проверил крепление и начал командовать поэтапно. Она разогналась, толкнулась, а удочка мягко подхватила её в воздухе, давая дополнительные доли секунды. Четыре оборота и чистый выезд. Женя посмотрела на лёд под ногами и не поверила.       — Ещё, — сказал Мишин.       Вторая попытка — получилось. Третья — тоже. Она начинала смеяться от напряжения и радости. Это работало. У неё получалось!       — Отпустите, — попросила она. — Дайте сама.       — Уверена?       — Да.       Мужчина отстегнул страховку, и она поехала одна. Четыре оборота — и выезд, глубокий и мягкий. Она приземлила четверной тулуп, впервые в жизни. На секунду мир замер.       А потом она сорвалась с места и полетела к Мишину. Обняла его, забыв про субординацию, про всё на свете, и засмеялась так, что лицо покраснело ещё сильнее.       — Вы волшебник! Вы просто волшебник, Алексей Николаевич!       — Ну-ну, — он чуть смущённо похлопал её по плечу. — Это не волшебство. Это физика и немного психологии. Ты сама всё сделала.       Она отстранилась и вдруг осознала, что только что обнимала легендарного тренера, как родного дедушку.       — Простите, — она покраснела. — Я просто… Я очень рада!       — Вижу, — он улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли строгости.       И тут со спины на неё налетел Женя. Его руки обхватили её, и он начал раскачиваться из стороны в сторону.       — Живой талант! — проговорил он ей куда-то в макушку, и девушка чувствовала его улыбку кожей. — Ты — настоящая легенда, Соловьёва. Я всегда это знал.       Мишин посмотрел на них и ехидно прищурился:       — Семененко, ты бы поаккуратнее с талантами, а то задушишь ненароком.       Женя притих, и она почувствовала, как его руки чуть слабеют, но он не отпустил. Она повернулась в его объятиях и встретилась со взглядом полным того, о чём он молчал всё это время. Алексей Николаевич между тем перевёл взгляд на неё и вдруг заговорил, без шуток, как учитель, дающий урок:       — Запомни, девочка: иногда не нужно рваться вперёд за заоблачными достижениями. Ты потеряла лутц — это обидно, я понимаю. Но, может быть, ты его потеряла именно потому, что пыталась перепрыгнуть через ступеньку, когда надо шагать. Начни с тулупа — и, глядишь, лутц сам к тебе вернётся. Всё идёт по порядку, не торопись.       Она стояла на льду, всё ещё в кольце Жениных рук, и чувствовала, как в одно мгновение решилась её одна из проблем. Мишин — легенда, тренер чемпионов, — только что дал ей больше, чем просто прыжок. Он дал ей направление и надежду.       — Спасибо, — прошептала она.       Мужчина махнул рукой и, поворачиваясь, добавил:       — Семененко, хватит обниматься. У тебя ещё произвольная валяется. А ты, Женя, — он на секунду обернулся, — приезжай ещё. Такой ученице я всегда рад.       И он покатился к другому бортику, оставив их вдвоём. Женя всё ещё стояла, прижавшись спиной к груди парня, и не могла перестать улыбаться. У неё теперь есть четверной тулуп. И это, пожалуй, был лучший подарок за всю эту поездку.

***

      Небо над Питером стало бледно-голубым, и мороз уже не кусал так яростно, как в предыдущие дни. Город медленно выходил из спячки. Праздничные выходные всё ещё держали людей в своей власти, лишь редкие прохожие скользили мимо, кутаясь в шарфы. Фигуристы оставили машину на небольшой улочке недалеко от центра и пошли пешком.       Они брели вдоль набережной, мимо больших оград, запорошённых снегом, мимо Невы, которая лежала подо льдом. Женя рассказывал про универ, про экзамены, которые чудом сдал, про практику в больнице, где ему впервые доверили настоящего пациента. Девушка слушала, смеялась, переспрашивала, и разговор тёк легко, свободно — ни о чём и одновременно обо всём.       — А ты? — спросил он, пиная снежную крошку носком ботинка. — Как у тебя с медициной? Ты же вроде говорила, что тоже хотела.       — Я до сих пор хочу, — она вздохнула, выдыхая облачко пара. — Но пока не представляю как. Сезон, тренировки, переезды. Может, когда-нибудь потом. Когда всё закончится.       — Когда всё закончится, — задумчиво повторил он. — Звучит как название фильма.       — Грустного фильма.       — Не обязательно. Может, это будет фильм о том, как фигуристка из Америки стала гениальным врачом.       — И переехала в Питер, — подхватила она с улыбкой.       — И переехала в Питер, — эхом отозвался он, но улыбка заметно потускнела.       Когда они вышли на Дворцовую набережную, Женя остановилась у парапета и засмотрелась на Петропавловскую крепость. Шпиль пронзал бледное небо, и вся крепость казалась игрушечной. Она стояла, запрокинув голову, и не замечала, что Женя смотрит совершенно в другую сторону.       Он смотрел на неё. На то, как ветер трепет её волосы, выбившиеся из-под шапки, как она щурится от света, как её губы чуть приоткрыты. Он просто стоял и запоминал эту секунду. Эту девушку, которая через несколько часов уедет на вокзал и исчезнет из его жизни, возможно, навсегда.       Женя обернулась, поймала его взгляд и осеклась.       — Что? — спросила она.       Он опустил глаза. Осторожно взял за руку и начал разглядывать её пальцы. Ему нужно было смотреть куда угодно, только не в глаза. Потому что иначе он бы не справился.       — Женя, — произнесла она тихо, и он почувствовал, как её пальцы чуть сжались в ответ. — Что мы творим?       Парень не ответил, потому что не знал ответа. Каждая мысль об этом одновременно окрыляла и резала ножом по сердцу. Он не отпускал её, гладил большим пальцем её ладонь и чувствовал, как к горлу подступает ком. Нет, он не заплачет. Он слишком взрослый для этого, но ему было до невозможности, до физической боли тяжело.       И тогда он снова её поцеловал.       Подался вперёд, не думая, и накрыл её губы своими. Женя замерла. Он почувствовал, как она застыла — не отстранилась, не ответила, просто стояла с широко раскрытыми глазами. Её губы были холодными от мороза, в этом было нечто отрезвляющее. Женя медленно отстранился, всё ещё держа её лицо в ладонях, и встретился с её взглядом. В глазах стояло глубокое сожаление. И тогда он не удержался и заговорил.       — Ты нереальная девушка, — начал он тихо. — Я никогда ни с кем такого не чувствовал. Я, наверное, схожу с ума, Жень. Просто теряю голову. Но…       Он замолчал, подбирая слова. Она не перебивала.       — Но это всё бессмысленно, — продолжил он и наконец поднял глаза. — Я понимаю. Я всё понимаю. Между нами такое расстояние, что его не преодолеть. Не только в прямом смысле — океан, самолёты, визы. А в том, что у тебя своя жизнь, у меня своя. И там столько проблем — федерация, тренеры, твоя карьера, моя учёба… Мы просто не сможем.       Женя перевёл дыхание и чуть крепче сжал её ладонь.       — Я привязался к тебе, — сказал он уже почти шёпотом. — Очень сильно. И мне очень больно. Но я не претендую на тебя, я справлюсь. Рано или поздно я смогу отпустить. Но если бы я не решился… Если бы я не поцеловал тебя, не поговорил сейчас — никогда бы себе этого не простил.       Внутри Жени что-то медленно сжималось от боли и всепоглощающей нежности к этому парню, который стоял перед ней и срывал с себя душу. Она подалась вперёд и уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как его руки бережно обнимают её.       — Женя, — произнесла она тихо, чуть отстранившись, — ты самый лучший парень, которого только можно представить. Ты не просто мой идеал. Ты — несбыточная мечта. Я счастлива просто быть рядом с тобой, дышать с тобой одним воздухом, просто знать, что ты есть. Я бы отдала всё, чтобы переродиться где-нибудь поближе к тебе и…       Женя замолчала. Пауза затянулась, наполненная тем, что она не решалась произнести. А потом она выдохнула и очень тихо и медленно договорила:       — Но всегда будет одно «но». Моё сердце уже выбрало человека. И мне ещё хуже от осознания, что я никак не могу на это повлиять.       Женя всего на секунду закрыл глаза. Но когда открыл — в них не было ни злости, ни обиды. Только тихое поражение.       — Я знаю, — прошептал он. — Я всё понимаю, Жень.       Она снова уткнулась в его плечо, и они стояли так ещё долго. Два фигуриста, две почти параллельные линии, которые пересеклись на краткий миг.       — Спасибо тебе, — прошептал он наконец, отстраняясь. — За то, что заговорила со мной тогда, в Пекине. Ты подарила мне непередаваемые ощущения, Жень. Я никогда их не забуду.       — Я тоже, — девушка мягко улыбнулась. — Будь счастлив, — добавила она, но голос предательски дрогнул. — Пожалуйста. И не теряйся. Хорошо?       — Хорошо, — ответил он, и она видела, как он изо всех сил старается, чтобы его голос звучал ровно. — Обещаю.       Они ещё немного постояли рядом, а потом Женя взяла его за руку, и они медленно пошли обратно. Туда, где их ждала машина. Туда, где время, отпущенное им, подходило к концу.

***

      Кажется, она проспала больше суток, без снов, без пробуждений, просто выпала из реальности. Квартира за время отсутствия наполнилась тишиной и духотой. Она переступила порог, бросила чемодан в прихожей и, не разбирая вещей, не включая свет, добрела до кровати и рухнула лицом в подушку.       Когда она наконец открыла глаза, за окном стоял день. Какой именно — она не знала. Часы показывали что-то невразумительное. В квартире царил хаос: раскрытый чемодан, на стуле висела куртка, в которой она прилетела, на кухне сиротливо стояли пакеты. Вскоре Женя заставила себя встать, умыться, разобрать хотя бы половину. Принять душ, приготовить нормальный завтрак, не самолётный, а человеческий. И только когда квартира снова стала пригодной для жизни, она села в машину и поехала на каток. Малыши и Татьяна Валерьевна ждали.       Дорога была знакомой до каждой выбоины. Она вела машину, а мысли текли сами собой, далеко, через океан.       Она вспоминала заснеженную Москву, Сашины рыжие волосы, Марка с его дурацким плакатом. Аню, Андрея, холодный свет «Хрустального». Питерские набережные, горячий кофе, смех в номере отеля. Женю. Его глаза, его руки, его прощальное «я справлюсь». Она думала о том, как бы всё сложилось, если бы не расстояние. Если бы не океан, не федерация, не проклятые обстоятельства, которые с самого начала были против. Если бы она жила в России, ходила бы в «Юбилейный», училась бы в питерском меде, каталась бы рядом с ним каждый день. Может быть, тогда всё было бы иначе. Может быть, её сердце действительно выбрало бы не ураган, а тихую гавань.       Но это были пустые мечты. Она знала: как бы хорошо ни было там — её дом здесь, в Америке. Здесь прошла её жизнь, здесь были её первые шаги на льду, её первые победы, её слёзы. Здесь были люди, которые стали ей семьёй. Здесь был Илья. Её настоящая жизнь была тут — со всеми её трещинами и шрамами. И как бы ни накрывало одиночество, Женя знала: она не в гостях. Она дома.       Вскоре она припарковалась у старого катка, вошла в родной холл и сразу почувствовала, как отпускает. Тренировка у малышей через полчаса. Она успеет переодеться.       И тут, прямо у выхода из раздевалки, она наткнулась на него. Илья стоял, привалившись плечом к стене, с коньками в руке — видимо, только закончил свою тренировку. Увидев её, он замер. Открыл рот, но не произнёс ни слова. На его лице медленно проступила радость, которую невозможно подделать, которую он, кажется, сам не ожидал.       — Женя, — выдохнул он и сделал шаг вперёд. — Ты вернулась.       — Привет, — она чуть улыбнулась, но осталась на месте.       Он заметил её сдержанность — и тут же одёрнул себя, спрятал руки в карманы, будто боялся, что они сами потянутся к ней.       — Я не знал, когда ты прилетаешь. Ты так резко исчезла. А потом я узнал, что ты в России, и...       — И? — она чуть склонила голову.       — И я очень рад, что ты снова дома, — закончил он просто.       Между ними повисла тишина. Не такая, как раньше, а осторожная. Как будто оба боялись сделать лишний шаг.       — Ты хорошо выглядишь, — сказал он наконец. — Отдохнула?       — Да. Очень. Россия была... — она помедлила, подбирая слово, — Волшебной.       Женя понимала, что он ждёт. Ждёт, что она подойдёт ближе, обнимет, скажет что-то ещё, но она не могла. Слишком свежо было в памяти то, что случилось в Питере. Слишком нечестно было бы броситься к Илье сразу после того, как она оставила там Женю, с его разбитым сердцем и обещанием справиться.       — Илья, — произнесла она, и он тут же напрягся. — Мне нужно время. Просто перевести дух, слишком много всего произошло.       — Я понимаю, — ответил он быстро, даже слишком. — Я не тороплю. Просто... — он запнулся, и она увидела, как он сжимает челюсти, подбирая слова. — Может, десять минут? В буфете? Просто поговорить, ничего больше. Я не буду давить, обещаю.       Этот парень когда-то бесил её до скрежета зубов. Он ранил её так, как никто другой, ревновал, говорил ужасные вещи. И потом потом пришёл к ней, когда она была на дне, обнимал, пока она плакала. В Турине, с температурой под сорок, нашёл её на трибунах и сказал действительно нужные слова.       — Я не говорю «нет», — сказала она медленно. — Я говорю: не сейчас. Мне нужно понять, что делать дальше. Но это не значит «нет». Хорошо?       Он облегчённо выдохнул, словно сбросил с плеч невидимый груз.       — Хорошо. Сколько нужно — столько и подожду.       Девушка кивнула и уже собралась идти, когда он вдруг тихо произнёс, так, что она едва расслышала:       — Мне тебя очень не хватает, Жень.       Она замерла, но не обернулась. Просто стояла, чувствуя, как эти слова отдаются глубоко внутри. Она не ответила, но уголки её губ чуть-чуть дрогнули. Илья это увидел.       Ждать больше было нельзя, Женя двинулась к выходу на каток, а парень остался стоять у стены, глядя ей вслед. И, кажется, впервые за долгое время позволил себе выдохнуть.