Номер один

      Декабрь подходил к концу, а вместе с ним и безумная предновогодняя гонка. Весь месяц Илья жил в режиме «каток — сон — каток». Когда наконец наступили последние дни в году, он просто выпал из реальности. Проспал больше шестнадцати часов, проснулся только к вечеру следующего дня, с тяжёлой головой и странным чувством, будто он что-то упустил.       За окном валил мокрый снег. Илья лежал, глядя в потолок, и думал о Жене. О том, что с того дня, когда она выхаживала его в полуживом состоянии, они снова не разговаривали. Работа съедала обоих. Но сейчас, в этой тишине, ему показалось, что лучшего момента просто нет.       Он сел на кровати. Никаких цветов, никаких ползаний в ногах и заготовленных речей. Просто прийти, высказать всё, что накопилось, и попросить прощения. А дальше — будь что будет.       Через пятнадцать минут он уже шагал по мокрому тротуару. Снег падал крупными хлопьями, ложился на волосы, которые неприятно облепляли лицо, но он почти не замечал этого. В голове прокручивались слова, которые подвисли ещё с Турина. Теперь он хотя бы попробует.       Знакомый подъезд, пару этажных пролётов и долгое ожидание. Никто не открыл. Илья вышел на улицу и посмотрел на окна её квартиры — темнота. Может, ушла в магазин? Он ждал. Снег всё шёл, и спустя полчаса Илья, продрогший и разочарованный, побрёл обратно.       Дома он рухнул в кровать прямо в одежде и машинально открыл телефон. На игры не было настроения, спать не хотелось. Пролистал соцсети — и замер.       Женя опубликовала сторис. На экране — огромное окно аэропорта. На заднем плане — табло с рейсами. Он вгляделся в буквы, но разобрать направление не смог. Пересмотрел ещё раз. Сердце неприятно закололо. Он сел на кровати, снова открыл фото. Приблизил, вглядываясь в размытые буквы, но бесполезно. Она просто взяла и улетела, не сказав ни слова. Илья встал с кровати и вышел на кухню, не понимая, что чувствует.       Татьяна сидела за столом с чашкой чая и что-то смотрела в телефоне. Увидев сына, она отложила мобильник.       — Ты чего такой взъерошенный? — спросила она, прищурившись.       — Мам, ты не знаешь, куда Женя улетела? — спросил он, не поднимая глаз, как бы невзначай.       Татьяна подняла брови.       — В Россию, — ответила она спокойно, словно это было само собой разумеющимся. — С семьёй, к бабушке с дедушкой на Новый год. Разве она тебе не говорила?       Илья замер. Сначала просто стоял, переваривая услышанное. Женя не говорила ему ни слова об этом.       Он сел за стол, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Он был готов к её упрямству, к её гневу, к тому, что она не простит его. Но он не был готов к тому, что она будет за тысячи километров.       — Илья? — Татьяна внимательно смотрела на сына. — Что с тобой? Ты бледный.       — Я думал, у нас есть время, — сказал он тихо, глядя в столешницу.       Мама вздохнула, но ничего не сказала. Она видела, что сын ещё не закончил. Илья молчал, уставившись в одну точку. Его мозг лихорадочно работал, перебирая факты. Женя в России встречает Новый год. Но Новый год — это не только семья. Это её друзья. Это те, с кем она прошла Олимпиаду, и, конечно, Женя Семененко.       «Она там с ними, там, где её любят и ждут. И среди тех, кто ждёт её больше всех, — он. Семененко. Засада.»       Илья вернулся в комнату, плотно закрыл за собой дверь и сел на кровать. Разговор с мамой всё ещё звучал в голове, но сейчас ему нужно было побыть наедине с собой. Только он и то, что он так долго от себя прятал. Он пролистывал снимки последних месяцев — лёд, тренировки, скриншоты протоколов, пока не дошёл до папки, которую не открывал уже вечность. Они с Женей, всего пару фотографий. Он не любил снимать, она — тоже, но кое-что осталось.       Одна заставила его замереть. Они вместе на его кровати. Женя почти целиком лежит на нём, уткнувшись носом в его щёку, губы прижаты к скуле, так, будто она целовала его уже несколько минут и просто забыла остановиться. Её волосы рассыпаны по его плечу. У него одна рука с телефоном, вторая — обнимает её и прижимает ближе.       Он помнил этот момент. Помнил запах её волос, как впервые за долгое время чувствовал не возбуждение, не азарт, не тревогу, а покой. Он держал в руках что-то очень важное и точно знал: она его.       Илья смотрел на фото, пока глаза не начали слипаться. Телефон выскользнул из пальцев и упал на подушку. Он провалился в дрёму.       Ему снилась она. Та же комната, они снова лежат на его кровати, но теперь всё иначе: Женя не спит. Смотрит на него с теплотой и доверием, поправляя ему непослушную чёлку. Илья тянется к ней первым. Ладонь ложится на её щёку, большой палец проводит по скуле, стирая невидимую слезинку. Она прикрывает глаза и чуть поворачивает голову, прижимаясь губами к его ладони. От этого простого жеста у него перехватывает дыхание. Он наклоняется и целует её, давая время отстраниться, если она не готова. Но она отвечает сразу, и её пальцы зарываются в его волосы, притягивая ближе. Поцелуй углубляется. Он чувствует её вкус и не может сдержать стона, который рождается где-то глубоко в груди. Его рука скользит вниз, очерчивая изгиб её плеча, талии, бедра. Она вздрагивает под его прикосновением, но не от холода — от предвкушения, которое бежит по венам.       — Илья... — её шёпот звучит где-то у его губ, и это не вопрос, не протест. Это разрешение.       Он целует её снова, но уже гораздо настойчивее. Его пальцы находят край её футболки, задирают ткань. Она приподнимается, помогая ему снять её, и на секунду они замирают, глядя друг на друга. Свет из окна подсвечивает её кожу, и она такая красивая, что у него щемит в груди. Он целует её шею, спускается ниже. Губы прокладывают дорожку по её груди, и Женя выгибается ему навстречу, хватаясь за его плечи. Он чувствует, как её сердце колотится под его ладонью. Их тела прижимаются друг к другу, и одежды между ними становится всё меньше. Он касается её там, где она самая чувствительная, и девушка ахает, закусывая губу. Он двигается медленно, осторожно, ловя каждую её реакцию, каждый вздох, каждое движение бёдер навстречу его руке. Её пальцы впиваются в его спину, оставляя следы, которых скоро не будет. Она шепчет его имя — снова и снова, как молитву. Илья чувствует, как её напряжение копится, растёт, и она вздрагивает в его объятиях, выкрикивая что-то неразборчивое ему в плечо. Он держит её, пока волна не отпускает, гладит по волосам, шепчет что-то бессвязное — что никуда не отпустит, что она самое лучшее, что с ним случилось.       Илья проснулся от собственного судорожного вздоха. В комнате было темно, за окном всё ещё валил снег. Сердце колотилось так, будто он только что приземлил четверной аксель. Футболка прилипла к спине, и он чувствовал тянущую истому в теле — отголосок сна, от которого никуда не деться. Он сел на кровати, запустил пальцы в волосы и несколько минут просто сидел, пытаясь выровнять дыхание.       Это был очередной сон. Но такой реальный, что, казалось, её запах всё ещё витал в воздухе. Впервые настолько яркий, что невозможно было развидеть. Он перевёл взгляд на телефон — на экране осталось то самое селфи. Женя смотрела на него с фотографии, а её улыбка была такой же тёплой, как в его сне.       Он понимал, что заигрывается. Что сон — это только сон, а реальность — это неизбежная пустота, до которой он сам довёл. Но теперь, пережив во сне то, о чём он так долго боялся даже думать, он знал наверняка: отступать нельзя.       Илья выдохнул, глядя в потолок. Возбуждение никуда не ушло — оно осталось болью внизу живота, и справляться с этим, лёжа в кровати и разглядывая вентилятор на потолке, было невозможно.       Он резко поднялся и пошёл в ванную. Включил воду, не дожидаясь, пока прогреется, стянул одежду и шагнул под ледяные струи. Тело обожгло, но он только стиснул зубы. Прислонился ладонью к холодному кафелю и закрыл глаза. Перед мысленным взором снова всплыла Женя из его сна. Её губы, её шёпот, её пальцы на его плечах. Он сдался.       Вода шумела, заглушая звуки, и он двигал рукой быстро, без нежности — только чтобы сбросить это напряжение, которое мешало дышать. Перед глазами мелькали образы: её улыбка, её ключицы, её бёдра, прижатые к его. Она шептала его имя, чего ему так не хватало в реальности. Оргазм настиг его резко, выбив воздух из лёгких. Он упёрся лбом в плитку и несколько секунд стоял, пережидая, пока отпустит. Потом выдохнул с облегчением.       Илья сполз по стене и сел на пол душевой кабины. Вода всё ещё барабанила по спине. В голове наконец-то стало пусто. Ни тревоги, ни ревности, ни страха перед будущим. Он сидел так несколько минут, позволяя мыслям просто течь мимо, думал о том, что всё проходит. Даже если она сейчас далеко, даже если между ними океан, он дождётся. Другого выхода у него всё равно не было.

***

      Самолёт приземлился в Москве ранним утром. Женя почти не спала — путешествие с двумя пересадками растянулось больше чем на сутки, и к моменту, когда шасси коснулись полосы, чувствовала себя выжатой до последней капли. Мышцы затекли, голова была тяжёлой, но где-то глубоко внутри уже начинало трепетать предвкушение.       По залу прилёта она шла рядом с родителями, толкая перед собой тележку с чемоданом, и ещё не успела толком осмотреться, как услышала громкое:       — Женечка!       Дедушка стоял недалеко от выхода. Он сильно постарел с тех пор, как Женя видела его в последний раз — больше седины, больше морщин, но глаза остались теми же: ярко-голубыми и родными. Она бросила тележку и, не сдерживаясь, побежала к нему. Он обнял её до хруста костей, и она почувствовала, как по щекам текут слёзы.       — Дедушка, — прошептала она куда-то в его шарф. — Я так скучала.       — Я знаю, маленькая, знаю, — он гладил её по голове, как ребёнка, и не отпускал.       Родители подошли следом — объятия, слёзы, смех, всё вперемешку. Никто не стеснялся своих эмоций. Эту встречу они ждали несколько лет.       Вскоре машина дедушки везла их по заснеженному шоссе в сторону Подмосковья. Женя прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, впитывая каждую деталь. Она всё-таки в России. Год назад ей казалось это таким нереальным, или, скорее, далёким.       Дом бабушки и дедушки стоял в небольшом посёлке. Во дворе лежали сугробы в человеческий рост, от крыльца тянулась расчищенная дорожка, а в окне горел тёплый свет. Едва машина остановилась, входная дверь распахнулась, и на пороге появилась бабушка.       — Доехали! — закричала она на всю улицу. — Доехали, родные мои!       Женя выскочила из машины и утонула в её объятиях, пахнущих выпечкой и цветами. Бабушка целовала её в щёки, в лоб, в нос, отстраняла, чтобы разглядеть, снова прижимала к себе и причитала:       — Худая какая! Бледная! Они тебя там совсем не кормят? Ну ничего, я тебя тут откормлю…       — Бабуль, я уже поправилась, — сквозь смех отвечала Женя, но бабушка только отмахивалась.       — Я хотя бы попытаюсь задержать тебя здесь, чтобы ты не пролезла в самолёт! Меньше чем на две недели прилетели, ужас какой!       Вечер тянулся долгий, но уютный, как раньше. Они сидели за большим столом в гостиной, ели, пили, а разговоры текли нескончаемым потоком. Дедушка рассказывал про соседей, про огород, про то, как этой зимой выпало снега больше, чем за последние десять лет. Мама смеялась, папа подшучивал над ней. Женя сидела, поджав под себя ноги, и чувствовала, как с каждым часом внутри становится легче. Как будто весь этот год, с его потерями, ссорами и одиночеством, отступает.       Она заснула в своей старой комнате на втором этаже, под большим пуховым одеялом и звуком падающего на подоконник снега. Чувствовала ли Женя себя счастливее, чем сейчас? Тяжело вспомнить.       Проснулась она в пять утра, несмотря на кромешную темноту и тишину. Джетлаг вновь давал о себе знать. Женя потянулась за телефоном и открыла мессенджер. Чат «Пекинисты» разрывался. Марк: «Женя! Ты долетела? Ты где? Ты не потерялась в Подмосковье?» Женя: «Если она спит, то правильно делает. Но пусть проснётся и напишет.» Саша: «Соловьёва, отзовись! Я уже карты смотрю, как до тебя доехать!»       Женя сонно улыбнулась и быстро набрала ответ:

Женя:

«Добралась. Всё хорошо, я дома у бабушки с дедушкой. Простите, вырубилась сразу. Обнимаю вас всех!»

      Ответы посыпались только ближе к восьми утра, многие к этому времени только проснулись. Но первым было сообщение от Саши: Саша: «Завтра утром я за тобой заеду. Повезу в Москву. Готовься.» Марк: «Сашулик, мне даже страшно стало. Звучит как угроза…»

Женя:

«Ты наконец за рулём? С каких пор?»

Саша: «С недавних. Не бойся, я аккуратно. Марк сказал, что я езжу как на ралли, но он просто завидует. Короче, жди.»       Женя отложила телефон и снова укуталась в одеяло. За окном медленно светлело небо. Где-то внизу уже гремела посудой бабушка. Она долго лежала на границе сна и сознания и улыбалась — просто так, без причины.       На следующий день, ровно в одиннадцать утра, у ворот дедушкиного дома остановилась машина. Женя выскочила на крыльцо, даже не накинув куртку, и побежала по расчищенной дорожке. Саша уже выходила из машины — в огромном пуховике, из-под которого выбивались огненно-рыжие пряди, с сияющей улыбкой. Они столкнулись у калитки и обнялись так, будто не виделись не месяц, а целую жизнь. Смеялись, отстранялись, чтобы разглядеть друг друга, и снова обнимались, пока мама Жени не выглянула из дверей и не крикнула, что так и простудиться недолго.       Женя затащила Сашу в дом, чтобы познакомить с семьёй. Бабушка тут же засуетилась, предлагая чай, дедушка с интересом разглядывал гостью, а когда узнал, что она тоже фигуристка и олимпийская чемпионка, принялся расспрашивать про тренировки. Саша, обычно не слишком разговорчивая с незнакомыми, отвечала вежливо и даже чуть застенчиво. Женя смотрела на неё и улыбалась.       — Ладно, — сказала наконец Саша, поднимаясь, — мы поехали. Верну её вам в целости.       — Не вернёшь, — пошутила Женя.       — И правда, не верну, — легко согласилась Саша.       Они сели в машину и выехали на трассу. Саша сразу включила музыку и всю дорогу они пели, особо не выбирая что именно. Обе не попадали в ноты, путали слова, но это было совершенно неважно. В какой-то момент Саша сделала радио тише и, не отрывая взгляда от дороги, спросила:       — Какие у тебя планы? Кроме меня, само собой.       Женя откинулась на сиденье.       — Ближайшие два дня — вы все. Я хочу провести с вами столько времени, сколько получится. Потом — Новый год с семьёй, это святое. А третьего января... — она чуть помедлила. — Я еду в Питер на три дня. Увижусь с Женей, посмотрю город.       Саша бросила на неё быстрый взгляд, но ничего не сказала — только уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. Женя почувствовала неловкость там, где её, по логике, быть не должно.       — А потом снова семья, отдых, и обратно, — закончила Женя.       — Понятно, — Саша кивнула. — Значит, два дня ты наша.       — Ваша.       В Москву они въехали уже далеко после полудня. Оставили вещи у Саши в квартире. Женя быстро погладила её собак, которые тут же принялись выпрашивать ласку, и сразу поехали в «Хрустальный». Там их уже ждали.       Андрей Мозалёв стоял у входа, засунув руки в карманы, и, увидев Женю, расплылся в улыбке. Аня Щербакова вышла из-за его спины. Женя крепко обняла каждого по очереди, абсолютно не сдерживая эмоций.       — Ты приехала, — повторяла Аня, качая головой, будто сама не могла поверить. — Ты правда приехала!       — Я же обещала.       Марк всегда опаздывал, даже сейчас. Они уже начали шутить, что он заблудился в трёх сугробах, когда двери распахнулись и он влетел в холл с огромным плакатом в руках. На нём красовалась надпись «АМЕРИКАНСКАЯ ИНТЕГРАЦИЯ», а под ней — фотография Жени, которую он стащил из её соцсетей, распечатал на листе А4 и приклеил скотчем. Женя взглянула — и рухнула на колени прямо в холле, хохоча так, что по щекам потекли слёзы. Она не могла остановиться, не могла вдохнуть, только хваталась за живот и повторяла о том, что лучше этого быть уже не может. Марк стоял над ней, гордо подняв плакат, и объявлял во всеуслышание, что это произведение современного искусства и будущие поколения оценят.       Потом была экскурсия. Ребята показали ей весь «Хрустальный» — от раздевалок до зала хореографии, не забыв наведаться в буфет, а потом вышли на каток.       У бортика стояла Этери Георгиевна. Женя знала её только по трансляциям и рассказам Саши — образ тренера рисовался суровым, даже пугающим. Но когда Аня представила их друг другу, Тутберидзе неожиданно тепло улыбнулась и спросила, как прошёл перелёт, как самочувствие, как тренировки. Женя отвечала, всё ещё чувствуя лёгкий трепет, а потом вдруг заметила, что они уже несколько минут разговаривают почти по-свойски. Это было странно и замечательно одновременно.       После катка вся компания вышла на улицу. Москва встретила их морозом, да таким, что у Жени мгновенно закоченели щёки, несмотря на шарф. Она ёжилась, подпрыгивала на месте, тщетно пытаясь согреться, а Марк ехидно замечал, что нужно срочно найти пальму, тогда ей полегчает.       — Какую пальму? — не понимала Женя.       — Ну ты же из Америки! А там пальмы. Вот увидишь пальму — и сразу согреешься. Это наука.       — Это бред!       — Наука, — повторил Марк с самым серьёзным видом.       Они гуляли по Москве до самого вечера. Прошли через Красную площадь, прогулялись по Никольской, усыпанной огнями, как рождественская открытка. Зашли в ГУМ — не столько ради магазинов, сколько ради тепла и горячего шоколада. Сделали тысячу фотографий у ёлки на площади. Женя смотрела на этот город, который видела когда-то только мельком, и не могла поверить, что она здесь. Что это всё — правда.       Вечером, когда мороз стал совсем невыносимым, они вернулись к Саше. Заказали ту самую «запрещённую» еду, которую ни один тренер не одобрил бы, устроились на диване в гостиной и включили какой-то новогодний фильм. Сашины собаки тут же забрались к Жене на колени. Она гладила их, не глядя на экран, и чувствовала, как усталость этого долгого, но прекрасного дня мягко накрывает её. Где-то на середине фильма она уснула, привалившись к Сашиному плечу. Девушка не стала её будить — только укрыла пледом и поправила подушку.       На следующий день они поехали на открытый каток. Женя предусмотрительно взяла свои коньки — она так и знала, что пригодятся. Каток располагался в парке, и вокруг него горели фонарики, играла музыка, а лёд был усыпан крошкой. Саша и Марк катались в паре, и Женя не могла не умиляться, глядя на них. Они больше не скрывались — держались за руки, дурачились, и Марк то и дело подхватывал Сашу. Обычные посетители катка расступались перед ними, а когда Саша с места прыгнула четверной тулуп, кто-то даже ахнул.       — Соловьёва, давай! — крикнула она.       Женя отъехала, примерилась и зашла на четверной риттбергер. Толчок, группировка, четыре оборота — чистейший выезд, если смотреть по меркам нулевой готовности и общественного катка. Она остановилась и замерла. Потом подпрыгнула на месте и закричала так, что, наверное, было слышно на другом конце парка.       — Ты это видела?! Ты видела?!       Саша уже неслась к ней, хохоча во весь голос. Они обнялись прямо посреди катка, а Марк, проезжая мимо, бросил:       — Ну вот, теперь ты точно готова.       Вечером Саша отвезла её обратно в Подмосковье. У ворот, прежде чем попрощаться, она вдруг полезла на заднее сиденье и вытащила аккуратно упакованный свёрток.       — Это тебе, — сказала она почти смущённо. — На Новый год. Я помню, что ты мне в Японии подарила, а я тогда ничего не привезла. Так что это долг, который мне очень хочется вернуть.       Женя развернула бумагу. Внутри лежал тренировочный костюм. Сразу бросалось в глаза высокое качество ткани и очень лаконичный дизайн.       — Саш...       — Не благодари, — отрезала Трусова. — Я знаю, что лучше всего дарить фигуристам.       Женя обняла её вместо слов. Потом взяла свёрток, вышла из машины и долго махала вслед, пока огни фар не скрылись за поворотом.       Остаток дня она отсыпалась. Насыщенные дни с друзьями забрали последние силы. Проснулась девушка, когда за окном уже смеркалось, спустилась вниз, где бабушка колдовала над салатами, а дедушка выносил мебель в гостиную. В доме пахло хвоей, мандаринами и предвкушением праздника.       Когда стрелки подошли к полуночи, вся семья собралась за столом. Женя подняла бокал, дедушка сказал короткий, но очень душевный тост, что у мамы заблестели глаза. А за несколько минут до курантов бабушка вдруг напомнила:       — Не забудьте загадать желание. Самое заветное. Пока бьют часы — оно точно сбудется.       И вот куранты забили. Женя зажмурилась и про себя, очень чётко, очень медленно, проговорила:       «Я хочу, чтобы всё получилось».       Не загадала ничего конкретного — ни медалей, ни побед, ни любви. Только бы всё получилось. Потому что она слишком хорошо знала, как много всего в этой фразе: и лёд, и дом, и друзья, и он. Чьё имя она не произнесла, но чьё лицо стояло перед глазами в этот самый момент.       Куранты стихли. Все закричали «С новым годом!», захлопали пробки, и Женя, смеясь, полезла обнимать родных. В кармане у неё тихо звякнул телефон — пришло сообщение. Но она не стала читать его сейчас. Всё успеется, ведь впереди был целый год.

***

      — Шарф поправь, — скомандовал он. — И варежки. Где варежки?       — В кармане, дедуль.       — В кармане они тебе не помогут. Надень.       Женя послушно натянула варежки и покрутилась перед ним:       — Так достаточно?       — Достаточно, — он удовлетворённо кивнул. — Ну что, поехали. Поезд ждать не будет.       Утро третьего января выдалось морозным и ясным. Солнце только-только поднялось над заснеженными крышами, когда дедушка с внучкой и её чемоданом вышли на крыльцо.       До Ленинградского вокзала они добрались быстро — дороги были на удивление пустыми после новогодних праздников. Дедушка припарковался у привокзальной площади, помог вытащить чемодан и вдруг замер, глядя на внучку. В его глазах читалось нечто, от чего у Жени моментально защемило в груди.       — Ты это... Аккуратно только, — произнёс он. — Город большой, люди разные. Если что — звони. Мы с всегда на связи.       — Дедуль, я не в джунгли еду, а в Питер, — улыбнулась Женя, но улыбка вышла какой-то кривой.       — Знаю. Но всё равно. Ты у нас одна такая, мы тебя столько лет не видели, а теперь снова уезжаешь, пусть и на три дня... — он махнул рукой, словно отгоняя грустные мысли. — Ладно. Иди сюда, обниму на дорожку.       Она уткнулась в его колючий шарф и несколько секунд стояла, не разжимая рук.       — Я вернусь, — сказала она тихо. — Мы же договорились: после Питера ещё целая неделя с вами.       — Договорились, — он кивнул, отстраняя её. — Ну всё, беги. А то опоздаешь.       Она чмокнула его в щёку, подхватила чемодан и почти бегом направилась ко входу. У самых дверей обернулась, помахала рукой. Дедушка стоял у машины, сунув руки в карманы, и смотрел ей вслед.       Сапсан тронулся ровно по расписанию. Женя устроилась у окна, проводила взглядом проплывающие мимо платформы, а потом достала телефон и быстро набрала сообщение.

Женя:

«Я выехала. Честно говоря, волнуюсь. Впервые сама передвигаюсь по России. Ощущение, что я сейчас что-то перепутаю и уеду в Мурманск.»

      Ответ пришёл почти мгновенно. Женя: «В Мурманск не уедешь, там другая ветка. Не бойся, встречу на вокзале. Буду стоять прямо на платформе, ты меня сразу увидишь.»       Женя улыбнулась и отложила телефон. За окном проплывали заснеженные поля, перелески и редкие деревеньки с дымящими трубами. Поезд мягко покачивало, и монотонный стук колёс постепенно убаюкал её. Она закрыла глаза.       Ей приснился странный сон. Короткий, как вспышка. Она выходит из поезда, щурится от яркого света — и видит Илью. Он стоит у выхода, в своей толстовке с логотипом их старого катка, сунув руки в карманы. Он смотрит на неё и просто ждёт. Женя хочет что-то сказать — то ли «ты как здесь?», то ли «я скучала», то ли что-то совсем другое, но слова застревают в горле, и она просто делает шаг вперёд. Парень открывает рот, чтобы ответить, и...       Поезд дёрнулся. Женя проснулась, вздрогнув. Она выпрямилась, потёрла лицо ладонями и глубоко вздохнула.       «Это просто сон. Просто сон, — повторила она про себя. — Не думай о нём».       Но мысли всё равно возвращались. Как он там? Восстановился после финала? Тренируется? Вспомнила, как потом, когда они расстались в отеле, он написал ей: «я жду тебя». Она так и не ответила на то сообщение. Не потому что не хотела, а потому что не знала как.       Она встряхнула головой и уставилась в окно. Сейчас не время. Сейчас она едет к другу. К тому, кто ждал её целый год, к тому, кто звонил и поддерживал, когда она была на самом дне.       Поезд начал замедляться. За окном стали проноситься серые корпуса питерских окраин, потом — мосты, набережные, купола. Женя встала, накинула куртку, подхватила чемодан и вышла в проход. Сердце колотилось где-то в горле. Она не ожидала, что будет так волноваться. Когда она встречалась с Сашей, с Марком, со всей олимпийской бандой — был восторг, была радость, но не этот странный мандраж. А сейчас...       Двери открылись. Морозный воздух ударил в лицо. Женя шагнула на перрон, подняла глаза — и замерла.       Сквозь хлопья падающего снега, на фоне серого питерского неба, стоял знакомый силуэт. Парень был в серой куртке, которая уже успела покрыться тонким слоем снега, с букетиком нежно-розовых цветов в руках — кажется, альстромерии. Он смотрел на неё и улыбался немного застенчивой улыбкой, которую она так хорошо запомнила ещё с Пекина.       Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга. А потом Женя расставил руки, ничего не требуя, ни на что не намекая. Всего лишь приглашая.       Женя, не думая больше ни секунды, бросила чемодан и побежала к нему. Врезалась в его объятия, вжалась лицом в его куртку и почувствовала, как руки смыкаются за её спиной.       — Привет, Женя, — прошептал он где-то над её головой.       — Привет, Женя, — ответила она, всё ещё не веря, что это происходит.       Они стояли на перроне, не в силах разомкнуть объятий. Снег всё падал и ложился на плечи, на шапки, на букетик, который Женя всё ещё держал в руке, прижимая к её спине. Когда они наконец отстранились, он посмотрел на неё, пытаясь запомнить каждую чёрточку.       — Ты совсем не изменилась, — произнёс он тихо. — Такая же, как в Пекине.       — Ты тоже, — ответила она, и это было почти правдой. Парень остался с той же мягкой улыбкой и чуть застенчивым взглядом. Только плечи стали шире, что ли, и держался он увереннее.       — Это тебе, — он протянул ей букет, и она приняла его, чуть смутившись.       — Жень, ты не должен был...       — Должен, — перебил он с лёгкой усмешкой. — Ты весь год меня спасала своими звонками. Так что букет — это меньшее, что я могу сделать.       Она не знала, что ответить, только уткнулась носом в цветы. Они уже успели чуть замёрзнуть на морозе, но всё равно пахли весной.       — Пойдём, — он подхватил её чемодан и кивнул в сторону парковки. — Машина здесь рядом.       — У тебя есть машина? — Женя удивлённо подняла брови.       — Купил, — он чуть смутился, но в голосе слышалась гордость. — С призовых. Права сдал ещё летом, а машину взял в октябре. Ничего особенного, но ездит.       — Ничего себе, — она покачала головой. — Вы все тут обзавелись правами. Саша вон меня по Москве катала, теперь ты. Я себя чувствую отсталой.       — У тебя тоже машина, — напомнил он.       — Это родители подарили. А за рулём я, как…       — Как кто?       — Как я на льду после неудачного проката. Боюсь лишний раз моргнуть.       Женя заразительно рассмеялся и они пошли к машине. Он открыл ей дверцу, помог сесть и только потом обошёл машину и сел за руль.       Она смотрела, как он ведёт. Плавно, спокойно, без резких движений, вливаясь в поток машин, и ей вдруг стало удивительно хорошо — просто сидеть рядом и смотреть на его руки на руле. Она вспомнила, как сама водит — вцепившись в баранку до побелевших костяшек, боясь повернуть голову. А он...       — Ты очень спокойно ведёшь, — сказала она.       — Правда? — он бросил на неё короткий взгляд. — А я вообще-то сейчас до безумия переживаю.       — Почему?       — Потому что у меня невероятно ценный пассажир.       Она опустила глаза, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Он заметил, — но ничего не сказал. Только уголки губ дрогнули.       До отеля доехали быстро. Женя помог ей заселиться, поднял чемодан в номер и, пока она раскладывала вещи, сидел на краю кресла у окна, глядя на заснеженный Невский.       — Я подожду внизу, — сказал он, когда она наконец разобралась, что к чему. — Не торопись.       — Я быстро.       Женя переоделась в более тёплую куртку, повязала шарф и спустилась в лобби. Парень ждал её у выхода, и когда она появилась, его лицо осветилось так, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Так смотрят не на друга. Так смотрят на кого-то гораздо более важного.       Они вышли в город. Снегопад усилился, но это только добавляло Петербургу волшебства. Горели фонари, витрины сверкали гирляндами, и воздух был пропитан новогодней атмосферой, которая бывает только в эти дни — между первым и седьмым января.       Они шли по городу на незамысловатой экскурсии, и Женя показывал ей всё — и Казанский собор, и Дом книги, и Аничков мост с заснеженными конями. Он рассказывал не как экскурсовод, а как человек, который любит свой город. Девушка слушала, задавала глупые вопросы, и он отвечал, иногда путая исторические факты, но это было неважно.       — Замёрзла? — спросил он, заметив, как она поёжилась.       — Немного. Но я не хочу заходить в помещение.       — Тогда пойдём, — он взял её под локоть, — я знаю место, где ты согреешься.       Он привёл её в маленькую кофейню на углу, спрятанную во дворе. Там пахло свежей выпечкой, играла тихая музыка, и было так уютно, что Женя впервые задумалась о том, как здорово проводить здесь каждый день. Всего на мгновение. Они взяли по чашке кофе, сели у окна и долго молчали, глядя, как за стеклом падает снег.       — Знаешь, — произнесла она задумчиво, — я только здесь поняла, как сильно скучала по зиме. В Америке снег тоже бывает, но он другой. А здесь... Здесь как в детстве.       — Ты же в Америке выросла.       — Ну и что? Как в выдуманном детстве. У меня русская душа! Мне всё равно снились эти сугробы.       Потом они снова гуляли. Прошлись по Дворцовой площади, где стояла огромная ёлка, сверкающая тысячами огней. Проехались по набережным — Женя специально повёз её длинным путём, чтобы показать разведённые мосты и Неву, закованную в лёд. В машине играло радио, атмосфера располагала к настоящему свиданию. Женю эта мысль посетила также внезапно, как и предыдущая. Она отогнала её подальше, заталкивая сомнения как можно глубже.       Вечером Женя отвёз её к отелю. Они стояли у входа, не решаясь попрощаться, а снег всё шёл и шёл.       — Завтра я покажу тебе Петергоф, — сказал он. — Если хочешь, конечно. Там фонтаны зимой не работают, но парк очень красивый.       — Хочу, — ответила она просто.       — Тогда до завтра?       — До завтра.       Он постоял ещё секунду, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. Только тепло улыбнулся, развернулся и пошёл к машине. Женя смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в снежной пелене. И где-то глубоко внутри она знала: он смотрит на неё совсем не так, как друг. Но она не представляла, что с этим делать. Женя не торопил — он просто тихо ждал. И это, пожалуй, подкупало больше всего.       Следующий день остался в памяти Жени как одно сплошное, искрящееся воспоминание. Петергоф зимой оказался совсем не таким, каким она представляла его по летним открыткам, но, может быть, даже прекраснее. Заснеженный парк утопал в тишине, голые деревья были покрыты инеем, а аллеи были расчищены лишь наполовину. Они брели по узким тропинкам, которые по сторонам уходили в снег почти по колено. Фонтаны спали, но Большой дворец всё равно возвышался над всей этой красотой.       Они гуляли несколько часов. Женя рассказывал про династию правителей, про то, как создавался этот парк, про шутихи, которые летом обливают зазевавшихся гостей. Она слушала, смеялась, задавала вопросы, и с каждым часом чувствовала себя всё свободнее. С ним было даже легче, чем она ожидала. Он не давил, не требовал, не ждал от неё ничего, кроме того, что она сама готова была дать. И Женя ловила себя на том, что открывается ему всё больше: рассказывает про Кристину, про потерянные прыжки, про тайные тренировки с Романом. Он слушал внимательно, кивал, иногда вставлял короткие замечания, и молчал там, где слова были не нужны. А ещё замечала его взгляды. Он почти не скрывал их — тёплых и долгих, полных того, о чём он пока не решался сказать. Но Женя молчал. И она была благодарна ему за это.       Вечером они сидели в её номере. За окном стемнело рано, и они включили какой-то старый фильм, который Женя выбрал наугад. Они смеялись над нелепыми шутками, болтали, перебивая друг друга, спорили о том, кто из актёров в каком ещё фильме снимался. В какой-то момент они заказали доставку, причём столько, что ей показалось, что она столько не съедает за неделю.       Женя чувствовала, как приятная усталость наваливается на неё, какая бывает после долгого дня на морозе. Она откинулась на подушку, продолжая смотреть на экран, но веки уже тяжелели. Где-то на середине фильма она ощутила, как его рука осторожно ложится на её плечи. Женя приобнял её, просто давая знать, что он рядом. Она вздохнула и, не открывая глаз, прижалась щекой к его плечу. Он пах свежестью и едва уловимым парфюмом.       — Устала? — прошептал он.       Женя согласно вздохнула.       — Спи, — он чуть поправил плед, укрывая её колени.       Она провалилась в дрёму и сквозь сон не чувствовала почти ничего. А потом проснулась от того, что он осторожно пытается встать.       — Жень? — пробормотала она, разлепляя веки.       Он замер. Она подняла голову с его плеча и встретилась с ним взглядом. В комнате было темно. Они смотрели друг на друга долго. В его глазах она увидела всё, что он не говорил словами. Весь этот год. Всё ожидание.       Парень наклонился медленно, давая ей время отстраниться, и его губы коснулись её губ. Так осторожно и нежно, словно она была сделана изо льда. У неё перехватило дыхание. Женя замерла на секунду, но что-то внутри неё — не рассудок, а что-то гораздо более глубокое — отозвалось, и она медленно выдохнула, прикрыла глаза и ответила. Так же осторожно, немного неосознанно.       Поцелуй длился, наверное, всего несколько секунд — но они растянулись в вечность. Когда Женя отстранился, она всё ещё сидела с закрытыми глазами, чувствуя, как его ладонь мягко гладит её по волосам.       — Спи, — прошептал он снова и поцеловал её в щёку. — Завтра я приеду с утра.       Она не ответила, сидя в той же позе, что и всё это время. Он поднялся с кровати, поправил плед и тихо вышел. Щелчок замка прозвучал как точка в конце предложения, смысл которого она ещё не успела до конца осознать.       Женя перевернулась на спину, глядя в тёмный потолок. Мысли текли слишком медленно. Что это было? Что это значит? Она вообще ничего не понимала. Последняя мысль перед тем, как провалиться в сон без сновидений, была о том, что она не отстранилась. Что ей, наверное, совсем не хочется думать о том, что будет дальше — потому что сейчас, в этом моменте, всё было так, как есть.