Номер один

      В комнате Ильи горела только настольная лампа, отбрасывая на стол тёплый свет. Компьютер был выключен, телефон лежал экраном вниз, а на кровати сиротливо лежал открытый чемодан, который он безуспешно пытался собрать уже второй час. Вещи лежали грудой: толстовки вперемешку с тренировочной формой, носки, которые он даже не удосужился свернуть в пары, кроссовки. Завтра вылет в Турин на финал Гран-при, главный старт первой половины сезона, а он сидел за столом, подперев голову рукой, и пялился на свой подарок.       Японский котик был маленьким, пузатым, с широкой улыбкой и поднятой лапкой. Женя подарила его на день рождения — вместе с запиской:       «Это робот-кот. На счастье. Говорят, помогает».       Он тогда вскрыл пакет прямо на катке, пока дети разъезжались по домам, и несколько минут смотрел на этого дурацкого кота, не зная, плакать ему или смеяться. В итоге не сделал ни того, ни другого — просто поставил на стол. И теперь кот жил здесь, среди книг и проводов, и улыбался.       Илья потянулся и легонько дёрнул игрушку за лапку. Та закачалась вверх-вниз, словно кот приветствовал невидимого гостя.       — Ну и что мне делать? — спросил он вслух.       Кот продолжал улыбаться и махать.       Илья откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Внутри было тесно от мыслей, которые он слишком долго заталкивал поглубже. Их с Женей отношения — если это вообще можно было так назвать — превратились в какой-то бесконечный бег по кругу. Сначала всё чудесно, затем взрыв и тишина на месяцы. Потом случайная встреча, осторожный шаг навстречу, крошечная надежда — и снова тишина. Он не знал, в ком здесь проблема — в нём, в ней, в обстоятельствах, в федерации? Кого ещё можно обвинить?       А ведь завтра он улетает в Турин. И она тоже будет там — оба прошли в финал. Неделя в одном отеле. Неделя, за которую можно либо всё исправить, либо окончательно всё похоронить. В который раз.       Илья перевёл взгляд на кота, снова дёрнул за лапку. Кот замахал быстрее, словно подгоняя его: «ну давай, решайся».       И вдруг его осенило. Он должен поговорить с ней. Не перепиской, не через маму, не через дурацкие подарки и переглядки в коридоре. Просто сесть напротив и сказать всё. Высказаться до конца — про Олимпиаду, про ревность, про их ссору из-за Семененко, про ту пощёчину. Попросить прощения за все разы, когда он молчал, когда огрызался, когда делал больно, сам того не замечая. И сказать то, что он так и не сказал ей тогда, в отеле после шоу.       Илья резко выпрямился и схватил телефон. Руки дрожали, но не от страха — от нетерпения. Он придёт к ней прямо сейчас. Плевать на время, плевать, что уже поздно — он просто добежит до её квартиры и...       И тут он вспомнил.       Она улетела на день раньше. Её штаб решил, что акклиматизация важнее, и Женя улетела утренним рейсом. Она уже в Турине, а он — здесь, с пустым чемоданом и идиотским котом.       Илья выдохнул и медленно опустился обратно на стул. Не сейчас. Но это ничего не меняет. Он поговорит с ней там, в Италии. Как только представится возможность — не будет тянуть, не будет ждать «подходящего момента», потому что таких моментов, как он уже понял, не существует. Будет просто мгновение — и он его использует.       Кот всё ещё улыбался. Илья дёрнул его за лапку — раз, другой, а потом аккуратно поставил на край стола.       — Ладно, — сказал он ему. — Уговорил.       Спустя полчаса он наконец захлопнул чемодан, застегнул молнию и, не глядя больше на вещи, пошёл чистить зубы. Надо решать проблемы по мере поступления — завтра.

***

      Номер отеля в Турине тонул в сумерках — не то вечер, не то утро, не поймёшь. Женя лежала поверх покрывала в той же одежде, в которой прилетела, даже кроссовки не сняла. Голова гудела, веки налились свинцом, а тело словно плыло в джетлаге. Кристина, вопреки обычной холодности, оказалась права: прилететь заранее, пока остальные только собираются, было лучшим решением. Два лишних дня на акклиматизацию, на то, чтобы прийти в себя и привыкнуть к чужому льду. Девушка была благодарна ей за это.       Она даже не заметила, как провалилась в сон. Просто закрыла глаза — и вдруг перестала чувствовать под собой матрас.       Ей снился каток. Их старый каток в своём городе — она узнала бы его из тысячи. Лёд был пустым, под приглушённым светом, вокруг витало умиротворение. Она сидела на скамейке, а перед ней на коленях стоял Илья. Не в тренировочной форме — в простой толстовке и джинсах, и волосы чуть влажные, как после душа. Он молча взял её правую ногу, поставил к себе на колено и начал шнуровать конёк. Медленно, пропуская шнурок через каждую петельку, слегка затягивая, но не туго — ровно так, как она любила. Она смотрела на его склонённую голову, на пальцы, которые двигались с нежностью, и чувствовала, как внутри разливается покой. Потом он взял вторую ногу, повторил всё так же — и наконец поднял глаза.       Он ничего не сказал. Просто взял её руки в свои, потянул на себя, помогая встать, а потом медленно, не сводя с неё глаз, опустился перед ней на одно колено. Его ладони легли на её талию, и он потянулся вверх. Она наклонилась — или он поднялся, она не поняла, — и его губы встретились с её. Поцелуй был не торопливым, не страстным, а обречённым — словно он ждал этого годами и наконец решился, не спрашивая разрешения, но и не требуя ничего взамен.       Она проснулась резко, как от удара. В номере было душно, футболка прилипла к спине. Сердце колотилось, но не от поцелуя — поцелуй был... Нет, не страшным. Страшным было другое. Во сне она не чувствовала коньки на ногах. Илья зашнуровал их — а она не ощущала ни привычной тяжести ботинка, ни плотной фиксации голеностопа, ничего. Как будто ноги онемели. Как будто она стояла на льду босая.       Она села на кровати, обхватив колени руками, и долго смотрела в одну точку. Это был не просто сон. Это была она сама — её страх, облечённый в образ. Она теряла лёд, теряла чувство прыжка, чувство оси, чувство себя в воздухе.       В последние недели тревога стала почти невыносимой. Форма плыла, четверные сыпались, и никакая медаль на японском этапе не могла этого исправить. Но у неё появился маленький и опасный секрет. Роман Скорняков начал восстанавливать её прыжки. Это случилось само собой: после одной из тренировок с детьми, когда лёд уже опустел, он просто подошёл и сказал:       — Давай попробуем сальхов. Просто посмотрим, что помнит тело.       Она попробовала. Мужчина кивнул, почесал затылок и сделал одно замечание. Новый прыжок — новая помарка. И так почти до самой ночи.       Они занимались два раза. Лишние тридцать минут после детской тренировки, когда Татьяна уже уводила группу в раздевалку, а на льду не оставалось никого. Скорняков не давил, не кричал, не вносил хаос в и без того расшатанную технику. Просто стоял у бортика и коротко комментировал.       — Плечи ровнее. Не дёргайся на заходе. Ось держи, Женя, ось!       Прыжки, которые на тренировках у Кристины разваливались на куски, здесь, на родном льду, почти не срывались. Лутц они пока не трогали — слишком много проблем было с ним связано. Но риттбергер вернули. Сначала — тройной, потом — четверной, осторожно, с поддержкой, но с каждым разом всё увереннее. А потом Роман сказал про сальхов. И она сделала. Дважды. Трижды. Без падений. И впервые за долгие месяцы почувствовала хоть какую-то уверенность и проблеск надежды.       Конечно, это был риск. Она знала, что если Кристина или кто-то из федерации узнает — будут последствия. Штраф, возможно, отстранение. Но Роман, кажется, плевал на это.       — Я твой тренер только в этом зале и только на тридцать минут, — сказал он ей однажды. — А там — как знаешь.       Женя согласилась, потому что это работало. Потому что на этом льду, с этим человеком у бортика она снова начинала чувствовать себя фигуристкой.       Но сейчас, в номере туринского отеля, она смотрела в тёмный потолок и чувствовала, как страх снова подступает к горлу. Финал Гран-при, вокруг неё только сильнейшие. Все, кто прошёл через этапы, — лучшие из лучших. Саша со своим золотом тоже будет здесь. А Женя, у которой за спиной два тайных занятия с чужим тренером и гора неразобранных проблем, должна попытаться её обойти.       Она закрыла глаза и снова увидела тот сон.       — Что ты делаешь со мной, Малинин? — прошептала она в темноту, но ответа не было.       Вечером того же дня Женя стояла у окна в холле, глядя на город. Роман Игоревич и Илья добрались. Возможно, он живёт в соседнем номере. И каждую клеточку её тела тянуло к двери — пойти, найти, увидеть. Но зачем? Как-то нелогично тянуться к парню, с которым она не разговаривала нормально уже сколько? Месяцы? Целую вечность.       Но она не пошла, потому что слишком хорошо понимала: одно случайное фото, один чей-то взгляд — и федерация получит повод для новых санкций. За ней и так наверняка следили, особенно после её отказа переходить добровольно, после того дня рождения на старом катке. Риск был слишком велик.       Она резко выдохнула и развернулась к лифтам. Хотелось сходить в зал, чтобы занять себя хоть чем-нибудь, чтобы не думать о лишнем. Но не успела Женя сделать и трёх шагов, как дорогу ей преградила Кристина.       — Нам нужно поговорить.       Это была не просьба. Девушка молча кивнула и последовала за тренером. Ей в принципе было не важно, кто, зачем и куда. Да и суть разговора дошла не сразу.       Они прошли через пустой ресторан, мимо тёмной барной стойки, и вышли на закрытую террасу. В декабре, терраса пустовала, лишь несколько столиков, укрытых чехлами, да обогреватели, которые никто не потрудился включить. Холодный воздух подул в лицо, Женя сморщилась и обняла себя руками.       — Я слушаю, — сказала она, не глядя на тренера.       Кристина остановилась у перил и посмотрела на неё долгим взглядом.       — На финале ты будешь кататься только с тройными.       Женя моргнула.       — Что?       — Ты меня слышала. Никаких четверных. Тройной аксель в короткой — это максимум. В произвольной — облегчённый контент.       — Вы шутите, — голос Жени прозвучал глухо, словно она говорила сквозь вату. — Вы серьёзно?       — Абсолютно. Ты нестабильна. Твои четверные — это лотерея. Либо приземлишь, либо упадёшь. В финале Гран-при, против сильнейших, нельзя рисковать. Ты сорвала сальхов в Японии, потеряла лутц ещё в межсезонье. Риттбергер? Я вообще не видела его стабильным последние месяцы.       Женя смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает ярость, которую она так долго подавляла, но не давала выхода. Наконец она рвалась наружу.       — Вы не видели его стабильным, — медленно произнесла она, — потому что вы не смотрите. Вы не видите, что я работаю. Вы не знаете, что...       — Я знаю, — перебила Кристина, — что ты тренировалась с Романом Скорняковым за моей спиной.       Женя замерла. Воздух вокруг стал ледяным. Кристина продолжала, и каждое слово падало как приговор:       — Не думай, что я не в курсе. Твои прикрытия детской группой, якобы, по старой дружбе. Я знаю, федерация — пока нет. И если ты не хочешь, чтобы узнали, ты сделаешь так, как я говорю. Никакой самодеятельности, Евгения.       Услышать собственное имя в полной форме от американки было так же неожиданно, как и всё вышесказанное. Женя молчала, в голове звенело. Она представила себе этот прокат: она выходит на лёд финала Гран-при с контентом юниорки. Соперницы одна за другой вылетают с каскадами, с четверными, срывая трибуны, а она катает чистенькую, безопасную, никому не интересную программу, ожидая, что кто-нибудь упадёт.       — Вы хотите, чтобы я выиграла на чужих ошибках? — голос прозвучал надломленно. — Вы правда считаете, что я должна стоять на пьедестале только потому, что кто-то поскользнулся?       — Я считаю, — Кристина смотрела на неё в упор, — что ты должна сохранить своё место в сборной. Один неудачный старт с падениями — и на следующий сезон тебя заменят. Ты понимаешь это? Ты ещё в обойме, но если начнёшь сыпаться на каждом турнире, никто не будет ждать, пока ты восстановишься. У федерации длинная скамейка, ты не уникальна.       Это был удар под дых. Женя открыла рот, но только ещё больше растерялась.       — Просто подумай, — добавила Кристина уже мягче, вставая. — У тебя есть день до старта. Решение за тобой. Но я бы на твоём месте выбрала стабильность.       Она ушла, оставив Женю одну на холодной террасе. Девушка стояла неподвижно, вцепившись побелевшими пальцами в ледяные перила, и смотрела на ночной Турин. Как можно было оказаться здесь без тренера, которому доверяла, без прыжков, которые были её оружием, и без права даже попытаться?       — Я не хочу выигрывать на чужих ошибках, — повторила она себе под нос.       Но голос Кристины всё ещё звучал в ушах. Женя понимала: где-то в этих словах была правда.

***

      Подтрибунное помещение гудело, как улей. Журналисты, волонтёры, тренеры, фигуристы в костюмах — все смешались в один многоголосый поток. Илья пробирался сквозь толпу, чувствуя, как виски сдавливает тупой, пульсирующей болью. Маска на лице намокла от дыхания, и каждый вдох давался с трудом — нос заложило намертво ещё утром. Он кашлянул в кулак, поморщился и снова двинулся вперёд, ловя на себе косые взгляды. Карантинные меры давно отменили, и человек в маске посреди толпы выглядел как минимум подозрительно. Но ему было плевать. Он искал её.       За два дня до этого всё пошло не по плану. Акклиматизация после перелёта — штука непредсказуемая, и для большинства она оборачивалась разбитостью на день-два. Для Ильи обернулась температурой под тридцать девять. На следующее утро после прилёта он проснулся с таким ощущением, будто его переехал каток, — горло саднило, голова раскалывалась, тело ломило так, что он едва дополз до ванной. Отец, увидев его состояние, молча вызвал врача сборной. Не ковид, обычная простуда, но от этого не легче. Соревноваться через два дня.       Весь следующий день он провёл в постели, сбивая температуру и заливая в себя литры горячего чая. Тренировку пришлось пропустить. И вот теперь, в день женского финала, он всё ещё чувствовал себя варёным овощем. Но остаться в отеле и смотреть трансляцию по телевизору? Пропустить её прокат? Нет. Даже не обсуждается.       Он сидел на трибуне рядом с отцом, закутанный в два свитера, хотя в помещении было тепло. Его познабливало. Роман искоса поглядывал на сына, но ничего не говорил, только раз протянул термос. Илья благодарно кивнул и сделал глоток.       Они оба ждали Женю. Она выходила в последней разминке, в компании сильнейших — Саша Трусова, японка Рика, кореянка с её безупречным акселем. Илья знал: у Жени есть четверные. Он видел это собственными глазами — всего несколько дней назад, на их катке, когда она оставалась после детской группы. Он случайно задержался тогда, прячась в тени трибун, и смотрел, как она один за другим, под руководством его отца, приземляет риттбергер. А потом — сальхов. Тогда Илья подумал, наконец-то она готова.       И вот теперь, глядя на лёд, он ждал, когда объявят её имя, ждал, когда она выйдет в центр катка, ждал, когда заиграет музыка. Женя вышла бледная, сосредоточенная, но вдруг ему почудилось что-то не то. Так она явно не выглядела перед лучшими своими прокатами.       Первые элементы прошли чисто. Каскад тройной лутц с тройным тулупом — упрощённый, на хороший выезд. Аксель — высокий. Илья чуть расслабил плечи.       А потом она зашла на риттбергер.       Он сразу понял: что-то не так. Слишком медленный заход и мало высоты. Она ушла в прыжок — и вылетела из него с недокрутом в четверть. Это был тройной риттбергер, даже не четверной. Илья замер. Он переспросил, не оборачиваясь к отцу:       — Мне показалось? Она пошла на тройной?       Роман не ответил. Он сидел, вцепившись взглядом в лёд. На его лице медленно проступало выражение, какое Илья видел редко — смесь растерянности и гнева.       — Что они творят… — пробормотал мужчина едва слышно, не сыну даже, а самому себе.       А Илья всё смотрел. Она докатывала программу — всё остальное было на плюсы. Она катала так, как не катала никогда раньше, проживая каждую ноту. Но этот риттбергер... На повторе было видно отчётливо: она шла на тройной, который даже не пыталась усложнить.       Отец молчал. И то, что он не озвучивал своих выводов, говорило о многом. Роман догадывался, что это решение было не её. Зная Женю, зная её упрямство и амбиции, она бы никогда добровольно не отказалась от четверных на важном старте. Значит, её заставили. И от этой догадки ему стало ещё хуже.       Оценки вышли достойными, но не медальными. Четвёртое место. Она остановилась в шаге от пьедестала, пропустив вперёд Сашу Трусову. «Деревянное» четвёртое место — хуже некуда.       Когда началась церемония награждения, Илья поднялся. Голова кружилась, перед глазами плыло, но он уже не обращал на это внимания.       — Ты куда? — спросил Роман.       — К ней.       — Ты еле на ногах стоишь.       — Я в порядке.       — Ты врёшь.       — Я в порядке, пап, — повторил он с нажимом и, не дожидаясь новых возражений, двинулся вдоль ряда к выходу.       Он знал, что пробраться к спортсменам будет непросто. У него не было аккредитации в эту зону, да и маска на лице не добавляла доверия. Но он всё равно шёл. Протискивался между журналистами, обходил волонтёров, уворачивался от чьих-то сумок. Один раз его остановил охранник и что-то спросил по-итальянски. Илья ответил на английском, что он спортсмен, что ему нужно, и, кажется, его узнали по фамилии на бейдже. Он свернул в боковой коридор, где было тише, и прислонился на секунду к стене, переводя дыхание. Голова раскалывалась, озноб пробирал до костей, но он упрямо шёл вперёд.       Илья искал её повсюду. В коридоре у раздевалок, в микст-зоне, у выхода с арены, даже заглянул в комнату для прессы, куда его без аккредитации не пустили. Жени нигде не было. Кристину Уолш он видел — та стояла у бортика и что-то обсуждала с представителем федерации, судя по нашивке. Но самой Жени рядом с ней не оказалось.       Илья вышел обратно к трибунам, уже почти смирившись с поражением. Голова кружилась всё сильнее, перед глазами плыли тёмные круги, и он на секунду опёрся о перила, чтобы не упасть. А потом поднял голову. Просто скользнул взглядом по рядам, которые уже стремительно пустели, и замер.       Она сидела на одном из верхних рядов совсем одна, уперев локти в колени, опустив голову, так что передние пряди закрывали лицо. Ни тренера рядом, ни команды, никого — только пустые кресла вокруг и шум уходящих зрителей вокруг.       Илья не думал ни секунды. Он просто пошёл через ступеньку, хватаясь за перила. Поднялся на её ряд, подошёл ближе, и только тут она его заметила — вздрогнула, вскинув голову. В её глазах на секунду мелькнул испуг, потом узнавание.       Он ничего не сказал. Просто сел рядом и обнял её, прижимая к себе так, словно она была единственным, что ещё держало его на ногах. Женя замерла. Она не ожидала никого увидеть здесь, а уж тем более Илью. Но его руки были такими желанными, что она, вопреки всему, не отстранилась. Напряжение, державшее её последние два часа, вдруг лопнуло, и она обмякла в его объятиях. Она почувствовала, как жар от него пробивался сквозь толстовку и маску, и на мгновение ей стало страшно.       — Илья? — прошептала она, но он не ответил.       Прошла, наверное, целая минута. Зрители внизу расходились, трибуны пустели, а они всё сидели. Наконец, кое-как собравшись, он заговорил.       — Как бы то ни было... Ты самая лучшая.       Женя устало усмехнулась и, просунув ладонь под его руку, обняла в ответ. Скользнув по его спине, она почувствовала, как он напряжён, как горяча ткань кофты.       — Что происходит, Илья? — она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ты горишь. У тебя температура.       Он посмотрел на неё мутным взглядом, в котором смешались болезнь и счастье.       — Ты такая красивая, — произнёс он, словно не услышав вопроса. — А я... Я по сравнению с тобой просто идиот. Я хотел... — он запнулся и осёкся, подбирая слова. — Я так много всего хотел тебе сказать. Собирался, и вот...       Он замолчал, сглотнул и сдался, уронив голову ей на плечо.       — Прости меня, — выдохнул он едва слышно.       Все слова, которые Илья пытался произнести, все извинения, которые он так неуклюже ронял, — всё это отошло на второй план. Его голова была тяжёлой на её плече, а дыхание — частым и поверхностным, и она вдруг поняла, что он не просто простужен. Ему по-настоящему плохо.       — Илья, — она осторожно встряхнула его, — тебе нужно к врачу. Ты вообще как сюда попал? Ты должен лежать. Давай, пойдём...       Он что-то промычал в ответ, не поднимая головы. Женя закусила губу, огляделась — трибуны почти опустели. Она понимала, что в одиночку не справится, что нужно звать на помощь, но в этот момент она не могла заставить себя отойти от него. Даже в таком состоянии он был ей нужен. И, кажется, она ему тоже.       Женя нашарила телефон в кармане куртки, всё ещё придерживая Илью за плечо. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и тяжело дышал. Гудки тянулись долго, Роман не брал трубку. Она сбросила, попробовала ещё раз — тот же результат. На арене связь была отвратительной, и неудивительно, что звонок не проходил.       — Так, — сказала она, убирая телефон. — Ты можешь посидеть здесь пятнадцать минут? Я быстро переоденусь, заберу вещи и вернусь.       — Всё в порядке, — пробормотал Илья, не открывая глаз. — Иди. Я не умру.       — Да уж постарайся.       Она поднялась и, уже отходя, бросила через плечо:       — В каком ты отеле?       — В том же, что и ты, — ответил он.       Женя выдохнула. Хоть что-то положительное.       В раздевалке она действовала на автопилоте. Одной рукой натягивала штаны, другой — уже вызывала такси. Платье снимать было некогда, она просто надела штаны прямо поверх него, сверху — толстовку. Небрежно сбросив вещи в сумку, она вылетела назад.       Илья ждал её там же, где она его оставила. Женя помогла ему подняться, и они медленно пошли к выходу. В такси он почти сразу откинулся на сиденье и прикрыл глаза, а она сидела, повернувшись к нему, и каждые полминуты спрашивала:       — Как ты? Нормально? Держишься?       Он не отвечал. Только сонно улыбался, и вдруг его горячая ладонь накрыла её пальцы. Она вздрогнула от неожиданности, но не отдёрнула руку. Так они и ехали — молча, держась друг за друга, пока такси не остановилось у отеля.       Когда дверь его номера наконец открылась перед ними, Женя первым делом усадила парня на кровать, сдёрнула с куртку, заставила снять кроссовки и начала поиски.       — Где аптечка?       — В сумке... Боковой карман.       Она порылась в его вещах, нашла жаропонижающее, прочитала инструкцию, выдавила две таблетки и протянула ему вместе с бутылкой воды. Он выпил, даже не спрашивая, что это, и снова откинулся на подушку.       Женя вновь набрала Скорнякова. На этот раз гудок оборвался почти сразу.       — Роман Игоревич, это Женя, — заговорила она быстро, не дожидаясь приветствия. — Илья со мной, мы в отеле. У него сильный жар, я дала ему таблетки, он лежит. Приезжайте скорее.       — Понял, спасибо. Скоро буду, — коротко ответил тот и отключился.       Женя вернулась к кровати, натянула одеяло до подбородка Ильи и поправила подушку.       — Твой отец скоро будет, — сказала она. — Может, скорую?       — Не надо, — он мотнул головой, не открывая глаз. — У меня уже есть скорая помощь, рядом сидит.       Женя хмыкнула, качая головой.       — Ты справишься тут сам?       — Вообще-то мне восемнадцать, — пробормотал Илья. — Я взрослый человек. Я могу сам.       Она усмехнулась:       — Вижу, какой ты взрослый.       — Но если честно... — он приоткрыл один глаз, — Я готов сказать «нет», если ты задержишься.       Она села на край кровати и осторожно провела ладонью по его влажному лбу, убирая прилипшие волосы.       — Я здесь, — сказала она тихо. — Никуда не уйду.       Он закрыл глаза. Дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже и спокойнее. Через несколько минут он уже дремал. Женя осталась сидеть рядом, глядя на его осунувшееся лицо, на тени под глазами, на губы, которые даже во сне оставались чуть приоткрытыми.       Она наконец дала себе подумать о его словах. Она дождалась то самое «прости». Для этого ей нужно было провалиться в сезоне, а ему — заболеть. Но что это меняет? Прости что? Можно ли вообще принимать всё сказанное за чистую монету? Или человек с лихорадкой — это как пьяный? Выдаст всё, что на душе, потом оклемается и забудет.       Женя думала о том, как сильно он изменился. Или, может быть, не изменился — может быть, она просто впервые увидела его без брони, которая раньше отравляла всё. Просто человек, которому плохо, и который всё равно думает о ней.       Она думала и о том, что Кристина, наверное, уже ищет её. А может и не ищет, что даже лучше. Что федерация может узнать. Что последствия могут быть серьёзными. Но сидя здесь, на краю его кровати, она не могла заставить себя уйти. Точно не сейчас.       — Ты только поправляйся, — прошептала она. — А остальное... Разберёмся.       Илья не услышал. Но уголки его губ чуть дрогнули во сне — как будто даже в забытье он чувствовал, что она рядом.       Оставшиеся до произвольной программы дни Илья провёл в полубреду. Он помнил их урывками: потолок гостиничного номера, встревоженное лицо отца, градусник, который тот совал ему под мышку каждые три часа, горький вкус таблеток на языке. И Женя. Она снилась ему так часто и так ярко, что он перестал отличать сон от реальности. Она сидела на краю кровати, он точно помнил её ладонь на своём лбу, говорила с ним. Но было ли это на самом деле? Он не знал. Спрашивать у отца не решался.       К утру произвольной программы он проснулся с ясной головой. Болезнь наконец отступила — тело ещё помнило слабость, но уже не подчинялось ей. Когда он встал с кровати и сделал несколько шагов, ноги держали. В зеркале отражался осунувшийся, но собранный парень. Впервые за несколько дней он почувствовал себя готовым.       Короткая программа, которую он откатал два дня назад в разгар температуры, прошла смазано: он держался на одном упрямстве. Но сейчас, стоя в коридоре перед выходом на лёд, присел, имитируя толчок, прокрутил в воздухе аксель и приземлил его прямо на резиновое покрытие, затем выпрямился и улыбнулся. На месте.       — На лёд приглашается Илья Малинин, представитель Соединённых Штатов Америки!       Голос диктора прозвучал откуда-то издалека, но ноги уже несли его к калитке. Разминка позади, соперники выступили. Теперь — его черёд.       Он выехал в центр катка и замер в начальной позе. Голова была в хорошем смысле пустой. Ни страха, ни сомнений, ни мыслей о том, кто и как его оценит. Он начал плавно: длинные дуги, глубокие рёбра, вращение, которое текло, как вода. Он не торопился, пробуя программу как в первый раз. А потом музыка изменилась. Знакомый переход — и зал взорвался энергией. Илья будто проснулся. Дорожка шагов — быстрая, с неожиданными сменами направления. Публика загудела. Программа шла как по маслу, он выкатывал всё изо всех сил. Аксель получился просто превосходным, только закрепив за ним статус бога четверных. Он ушёл в него без колебаний и идеально вынырнул на выезде.       В финальной позе Илья стоял достаточно долго, тяжело дыша, и чувствовал, как по телу разливается невероятная лёгкость. Он сделал это.       Когда на табло высветились баллы, он не расстроился — третье место. Когда-то ему казалось, что четверной аксель — это ключ ко всем первым местам, волшебная палочка, которая откроет любую дверь. Теперь он понимал: аксель — это только часть. Чтобы быть первым, нужно кататься как первый. В каждом элементе, в каждом жесте, а этому он пока ещё учился.       С медалью на шее и букетом в руках он выехал на круг почёта. Трибуны хлопали, где-то мелькали флаги. Он скользил вдоль бортика, рассеянно улыбаясь, и вдруг увидел её.       Женя стояла на верхнем ряду. Не в форме, не с командой — просто в обычной куртке, с распущенными волосами. Она хлопала стоя и улыбалась. Илья чуть не споткнулся на ровном месте. Он схватил американский флаг, который кто-то бросил ему с трибун, расправил его над головой и проехал круг, сам не зная, что делает — то ли приветствует зрителей, то ли просто выплёскивает радость, которая вдруг стала невыносимо огромной.       Когда церемония закончилась и он вышел к отцу, Роман стоял у бортика с каменным лицом. Они сфотографировались — Илья с медалью, Роман рядом. И только когда фотограф отошёл, Илья заметил, как тот неестественно напряжён.       — Пап, ты чего? — спросил он, всё ещё переводя дыхание. — Третье место — не первое, но я же откатал чисто. Ты расстроился?       Роман моргнул, будто выходя из транса. Посмотрел на сына — и вдруг лицо его смягчилось. Он ничего не ответил. Просто шагнул вперёд и обнял Илью, задерживаясь дольше обычного.       — Ты молодец, — произнёс он глухо. — Я горжусь тобой.       Илья обнял его в ответ, чувствуя, как отпускает последнее напряжение этого безумного дня. Он не знал, о чём думал отец, и что скрывалось за этим каменным лицом.

***

      Двумя часами ранее Скорняков стоял в коридоре допингового корпуса и ждал, пока чиновник проверит бумаги. Проба Ильи, взятая после короткой программы, вызвала вопросы — стандартная процедура, сказали ему. Ничего страшного. Лекарства, которые сын принимал во время болезни, оставили след, и теперь нужно было доказать, что это не запрещённые препараты. У Романа с собой было всё: справка от врача сборной, рецепт с печатью, история болезни. Он заполнил расписку, где указал, что как тренер и законный представитель берёт на себя полную ответственность за состояние спортсмена. Через пятнадцать минут вопрос был закрыт.       Он вышел из корпуса через боковую дверь и уже собирался свернуть к главному входу, когда заметил знакомые лица.       Кристина Уолш стояла у стены с двумя представителями японской делегации — один в строгом костюме, второй в тренировочной куртке с логотипом федерации. Они разговаривали вполголоса. Когда Роман появился в поле зрения, все трое разом замолчали, что не могло не вызвать подозрений.       — Мистер Скорняков, — Кристина кивнула ему с ледяной вежливостью.       — Добрый день, — ответил он так же сухо и прошёл мимо.       Свернул за угол и замер. Что-то было не так. Не в том, как они замолчали, в конце концов, мало ли кто обсуждает конфиденциальные дела. Но какое-то внутреннее недоверие в этой женщине не давало ему успокоиться. Роман прижался к стене и прислушался. Разговор возобновился не сразу. Сначала несколько фраз по-японски, потом женский голос ответил по-английски:       — ...нет, всё прошло так, как мы договаривались. Четвёртое место. Ваша спортсменка на пьедестале, моя — за чертой. Претензий быть не должно.       Роман перестал дышать.       Мужской голос что-то спросил — он разобрал только «четверные» и «если бы она прыгнула». Кристина усмехнулась:       — Не прыгнула бы. У меня есть определённые рычаги давления. Девочка делает то, что я говорю. Если бы она вышла с четверными, весь наш план пошёл бы коту под хвост. Но, как видите, я свою работу знаю.       Дальше разговор перешёл на детали — что-то про следующий сезон, про обязательства, про «благодарность». Роман не стал слушать. Он отлепился от стены и медленно, стараясь не шуметь, пошёл прочь.       Мужчина вспомнил, какая Женя выходила на лёд. Как зашла на риттбергер и сделала тройной, перекрученный, который она даже не пыталась усложнить. Она никогда бы не выполнила такое добровольно. Соответственно, её заставили.       Он шёл по коридорам арены, и перед глазами стояло лицо девочки, которую он знал с детства, которая выросла на его глазах, которую он отказался тренировать. Его собственные слова, сказанные Арутюняну тогда, в итоге стали роковыми. Он отказался, испугался за свою карьеру, за сына, за репутацию. А теперь Уолш продала её место на пьедестале, и никто не мог этого доказать. Потому что разговор, услышанный краем уха, — не доказательство.       Роман остановился у выхода на арену, где уже собирались зрители. Скоро Илья выйдет на лёд. Его сын ничего не знает. Он только что подписал бумаги о полной ответственности, а сам не смог взять на себя ответственность за ту, кто в этом нуждалась больше всех.