Номер один

      — Сегодня будем учить «цапельку», — сообщила Татьяна Валерьевна, не оборачиваясь. — В первой группе почти все уже держат равновесие, но трое ещё заваливаются. Присмотри за Майлзом, он самый неуверенный.       — Присмотрю, — Женя застегнула молнию на кофте и шагнула на лёд.       Дети ворвались на арену шумной стайкой. Восемь человек, от пяти до семи лет — девочки в ярких платьицах поверх термобелья, мальчишки в смешных шапочках с помпонами.       — Доброе утро, команда! — женщина хлопнула в ладоши. — Разминаемся. Три круга в спокойном темпе, не обгоняем, держим дистанцию.       Дети посыпались на лёд. Женя поехала вместе с ними, краем глаза следя за теми, кто ещё нетвёрдо держался на коньках. Маленькая рыжеволосая девочка по имени Эмма тут же схватила её за руку.       — Женя, Женя, смотри, я научилась ездить на одной ножке!       — Покажи.       Эмма отпустила её руку, неуверенно оттолкнулась и проехала метра два на правой ноге, отчаянно балансируя руками. На третьем она всё-таки клюнула носом вперёд, но Женя мгновенно подхватила её под мышки.       — Ты почти сделала это! — воскликнула она. — Ещё чуть-чуть, и будешь ездить до самого бортика. Давай попробуем вместе.       — Я упала, — насупилась Эмма.       — Ничего страшного. Я тоже падаю. Постоянно. Даже вчера, представляешь?       — Ты? — девочка недоверчиво округлила глаза. — Ты же чемпионка!       — Чемпионы тем более падают, — Женя улыбнулась и легонько подтолкнула её вперёд. — Поехали, я держу.       Они сделали ещё несколько попыток, и на четвёртой Эмма наконец проехала на одной ноге от синей линии до красной. Радости её не было предела. Она захлопала в ладоши, чуть снова не потеряв равновесие, и понеслась показывать достижение Татьяне.       Разминка закончилась. Началась основная часть — «цапелька», потом «кораблик» для тех, кто постарше, потом простые подскоки. Женя двигалась между детьми, поправляла руки, подсказывала, иногда просто подбадривала. Один мальчуган — тот самый Майлз, — стоял у бортика с видом мученика.       — Не получается, — буркнул он, глядя в лёд.       — Что именно?       — Цапелька эта дурацкая. Я с неё падаю.       — Ну-ка, покажи.       Майлз нехотя оттолкнулся от бортика, поднял одну ногу и тут же завалился на бок. Женя поймала его за плечо.       — Понятно, — сказала она. — Ты боишься перенести вес на опорную ногу. Смотри.       Она отъехала на шаг, легко встала в «цапельку» и замерла, вытянув руки в стороны.       — Видишь? Секрет не в ноге, которую ты поднимаешь. Секрет в той, на которой стоишь. Ей нужно доверять, она тебя держит. Попробуй ещё раз, я рядом.       Майлз попробовал. На этот раз он продержался секунды три, прежде чем шатнуться. Женя снова поймала его, но он уже не хмурился — в глазах загорелся азарт.       — Я почти! Я почти сделал!       — Почти, — согласилась она. — Ещё два раза, и получится. Давай.       К концу тренировки он действительно сделал «цапельку» — недолго, но чисто. Женя поймала себя на том, что радуется этому так, будто сама только что приземлила четверной.       — Молодец, — она протянула ему ладонь, и он шлёпнул по ней своей маленькой пятернёй.       — Ты придёшь в четверг? — спросил он.       — Обязательно.       В этот момент с дальнего конца катка раздался плач. Маленькая девочка с косичками — кажется, её звали Хлоя — сидела на льду и держалась за коленку. Женя рванула к ней, сердце ухнуло в пятки.       — Что случилось? Ударилась? Сильно? — она присела рядом и осторожно отвела детскую ладошку. Крошечная ссадина, даже не кровоточит.       — Я упа-а-ала, — протянула Хлоя, и по щекам её покатились слёзы.       — Ох ты ж моя хорошая, — Женя подхватила её на руки и прижала к себе. — Ну-ка, дай посмотрю. Ой, какая страшная рана! Придётся отрезать ногу.       Хлоя перестала плакать и уставилась на неё с ужасом, но тут же поняла, что девушка шутит, и захихикала.       — Не надо отрезать!       — Тогда дуем, — Женя подула на коленку. — Всё, теперь заживёт. Хочешь, помогу доехать до бортика?       — Хочу, — Хлоя обхватила её за шею.       Татьяна, наблюдавшая эту сцену, покачала головой и, когда Женя вернулась, негромко сказала:       — Ты опять с ними нянчишься. Эта коза уже пятый раз за тренировку упала.       — Ей же пять лет...       — Вот именно. В пять лет они уже прекрасно понимают, как манипулировать взрослыми. Женя, я серьёзно. Ты слишком мягкая. Они тебя обожают, но дисциплина страдает.       — Я работаю над этим, — вздохнула Женя.       — Работай усерднее, — Татьяна улыбнулась уголком губ. — Но вообще... Они правда по тебе скучали. Ты им нужна, и я рада, что ты здесь.       Женя не нашла, что ответить. Она отвернулась, делая вид, что поправляет конус, но в груди разлилось тепло. Она им нужна. Кому-то она ещё нужна.       Вторая группа была старше — девять-одиннадцать лет. С ними было легче: они уже умели почти всё, что требовалось, и Женя больше следила за техникой, чем за безопасностью. Здесь была и Лиза, хоть и была младше всех. Она каталась в паре с другой девочкой, отрабатывая синхронные вращения, и Женя заметила, как сильно она выросла за последние месяцы — не только физически, но и в мастерстве.       — Лиза, спина прямее, — сказала она, проезжая мимо. — Ты заваливаешься на правый бок.       Лиза послушно выпрямилась, поймала её взгляд и вдруг спросила:       — Жень, а ты будешь смотреть Илью по телевизору? У него скоро финал.       Вопрос застал её врасплох. Она замерла на секунду, но быстро взяла себя в руки.       — Конечно, буду. А ты?       — Я всегда смотрю, а мама нет, ей страшно, что он упадёт. Она закрывает глаза и уши.       Женя усмехнулась, представив эту картину.       — А он редко падает, — заметила она.       — Редко, — согласилась Лиза. — Но мама всё равно так делает. Говорит, это традиция.       Когда тренировка закончилась, Женя чувствовала себя выжатой до невозможного. Хорошей, правильной усталостью, после которой спишь без снов. Она помогла Татьяне собрать инвентарь, попрощалась с детьми и вышла в холл, на ходу стягивая перчатки.       Илья стоял, прислонившись плечом к стене, и явно ждал. Увидев её, он выпрямился и сунул руки в карманы. На нём была старая тренировочная толстовка с логотипом их бывшего общего катка. Женя довольно поздно заметила его, а точнее его так близко. Хотела пройти мимо, как делала последние недели, но он вдруг заговорил:       — Кофта понравилась?       Она моргнула.       — Что?       — Я спрашиваю, кофта понравилась? — он кивнул на неё.       Женя машинально коснулась рукава. Белая ткань, красные буквы с её именем на спине, нашивка флага на плече. Она носила её уже несколько дней, не снимая. Стирала вечером, утром надевала снова. В ней было уютно, как в коконе.       — Очень, — ответила она, всё ещё не понимая. — А что?       И тут вдруг всё сложилось. Подарок без подписи. Она ведь всех обзвонила, пытаясь выяснить, от кого он, но никто не признался. А теперь Илья стоял перед ней и спрашивал про кофту.       — Так это ты..? — она произнесла это медленно, словно не веря самой себе.       Он осторожно кивнул, испугавшись такой реакции. Зная фигуристку достаточно близко, она могла как расплакаться, так и сорвать её с себя прямо сейчас.       Внутри у Жени всё смешалось. Она открыла рот и быстро заговорила:       — Илья, я... Спасибо огромное. Я не знала, что это ты. Мне безумно приятно, она такая красивая, я вообще её не снимаю. Ты не должен был так заморачиваться, это слишком дорого, наверное...       — Ещё как должен, — перебил он.       И ушёл. Просто развернулся и зашагал по коридору, не дожидаясь ответа.       Женя стояла как вкопанная. Она смотрела на его удаляющуюся спину — на сутулые плечи, на растрёпанный затылок, внутри происходило что-то, чему она не могла подобрать названия. А потом она вспомнила. Совсем недавно он выиграл этап Гран-при. С триумфом, с дифирамбами от комментаторов, с заголовками в спортивных новостях. Его четверной аксель снова взорвал мир. А она следила за трансляцией, затаив дыхание. Кричала в экран, когда он приземлил его, но даже не поздравила. Даже сухого «молодец» не написала. И вот сейчас он стоял перед ней, дарил ей подарки, а она не сказала ни слова о его победе.       Она рванулась было следом, но он уже скрылся за поворотом. Поздно.       Домой она ехала в тишине, даже радио не включила. Мысли крутились по замкнутому кругу, и в центре этого круга был страх. Её заявили на этап Гран-при в Японии. Рейтинг у неё всё ещё был высоким — олимпийское пятое место давало преимущество, которое она пока не растеряла. Две программы были готовы. Короткая — под нежную, почти прозрачную фортепианную пьесу, которую она выбрала сама. Произвольная — более драматичная, с мощной оркестровой кульминацией. Хореограф выжала из неё максимум: дорожки стали глубже, вращения — чище, переходы — осмысленнее. Вроде бы всё было неплохо. Вроде бы ей нравилось.       Но она не чувствовала себя готовой.       Каждый раз, заходя на прыжок, она ловила себя на мысли: а вдруг опять? Вдруг снова сорвётся? Вдруг риттбергер, который являлся её гордостью, опять уйдёт в недокрут? А свалиться с него — поднять белый флаг. Техническая база, которую она строила годами, превратилась в карточный домик, и ей казалось, что один неверный порыв ветра — и всё рухнет.       Она думала о том, как будет стоять в коридоре перед выходом на лёд. Как объявят её имя и придётся выходить. Думала о том, как взгляды зрителей будут давить на плечи. Как судьи будут смотреть на неё с ожиданием — и, возможно, с сомнением. Как каждый прыжок будет похож на прыжок в пропасть: то ли долетишь, то ли нет.       Размышления вернулись к Илье. К тому, что он, наверное, тоже будет смотреть трансляцию. Может, в прямом эфире, может, в записи. И она представила, как снова падает, как в Пекине, а он видит это. И что-то в ней сжималось от этой мысли сильнее, чем от переживания о судейских протоколах.       Но было и другое. Где-то глубоко, под слоями страха и неуверенности, ещё теплилось то, что когда-то привело её на Олимпиаду. Упрямство, злость, нежелание сдаваться. Теперь осталось самой поверить в себя.

***

      Утро второго дня в Японии началось с того, что Саша неслась по коридору отеля, чуть не уронив какую-то вазу. Свои огненно-рыжие волосы она держала одной рукой, а в другой сжимала телефон. Ни толстовки, ни сумки, ни даже ключа от номера — она просто выскочила в чём была, едва узнав, что Женя уже проснулась.       Нужная комната. Саша затормозила и забарабанила кулаком. Дверь распахнулась почти мгновенно — Женя, видимо, ждала. Секунду они просто смотрели друг на друга, а потом завизжали одновременно. Два высоких голоса слились в один сплошной восторг. Саша влетела в номер и врезалась в Женю, та пошатнулась, но устояла. Объятия вышли смазанными, торопливыми, но такими крепкими, что у обеих перехватило дыхание.       — Ты! — выдохнула Саша, отстраняясь ровно настолько, чтобы разглядеть её лицо. — Ты вообще! Дай посмотрю! Ты похудела? Ты точно похудела! И бледная! Они тебя там вообще кормят?       — Саша, — засмеялась Женя, убирая прядь с её лба, — ты покрасилась.       — Тебе нравится? — Саша тут же схватилась за волосы и намотала прядь на палец. — Я думала — или красный, или обратно в рыжий. Но просто рыжий — это скучно. А красный — огонь же!       — Огонь, — подтвердила Женя и посторонилась, пропуская её в номер. — Проходи, я тут устроила небольшой склад.       На столе действительно уже лежали пакеты. Саша заглянула в них с любопытством и тут же застонала:       — Ты что, привезла мне подарки? Женя, я тебе вообще ничего не взяла! Я же идиотка! Я так спешила, что...       — Тихо, — Женя выставила перед собой ладонь. — Во-первых, мне ничего не нужно. Во-вторых, я собирала это сто лет, так что просто прими и не спорь.       Она достала первый пакет. Косметика, которой в России было не достать: палетка теней той самой марки, за которой охотилась Саша уже полгода, сыворотка, патчи, бальзам для губ. Саша вертела каждый флакон в руках с таким видом, будто ей вручили сокровище, и поминутно вздыхала.       Потом она достала второй подарок. Спортивная бутылка для воды — точно такая же, как у неё самой, только оранжевая, в тон новым волосам Саши, с блестящим металлическим отливом.       — Чтобы мы с тобой пили из одинаковых, — сказала Женя и чуть улыбнулась.       Саша взяла бутылку в руки, повертела её и вдруг замолчала. Потом хлопнула себя ладонью по лбу.       — Всё, — объявила она. — Я тебя веду на шоппинг. Завтра же. Ты выберешь всё, что захочешь. И не спорь! — она ткнула пальцем в Женю, не давая ей возразить. — Я серьёзно. Мы в Японии, тут всё такое красивое, и я тебе куплю всё, на что ты упадёшь глазом. Хоть кимоно, хоть дурацкого робота-кота. Это не обсуждается.       — Куда мне робот-кот? — засмеялась Женя.       — На счастье, — отрезала Саша. — У меня в Москве такой стоит. Помогает.       — И у меня есть кое-что ещё. Но это нельзя потрогать.       Саша нахмурилась и отложила бутылку в сторону.       — Ты о чём?       Женя подалась вперёд и, приблизившись к самому её уху, прошептала:       — Я приеду в Россию на Новый год.       Трусова замерла. Мгновение она сидела неподвижно, переваривая услышанное. А потом её лицо — только что спокойное, расслабленное — буквально взорвалось. Глаза расширились, рот приоткрылся, и она так резко отшатнулась, что чуть не свалилась с кровати.       — Ты!.. — она схватила Женю за плечи и встряхнула. — Ты серьёзно?! Ты не шутишь?! Женя, ты серьёзно?!       — Абсолют-но, — по слогам произнесла Женя и расхохоталась.       Саша закричала, совершенно не заботясь о соседях по отелю. Она вскочила с кровати, подпрыгнула на месте, потом снова схватила Женю за плечи, потом — за щёки, сжала их ладонями и заглянула ей прямо в глаза.       — Ты приедешь в Россию, — проговорила она раздельно, словно пытаясь убедить себя, что это правда. — Ты приедешь ко мне. К нам. Ко всем. Ты будешь стоять на Красной площади. Ты придешь на наш каток. Ты увидишь снег — наш снег, не этот американский, который тает через пять минут, а нормальный, русский, по колено. Ты приедешь!       — Саша, я задохнусь, — пробормотала Женя сквозь сжатые щёки.       — И правильно! — Трусова наконец отпустила её и рухнула обратно на кровать, раскинув руки. — Я сейчас умру от счастья. Вот прямо здесь, на этом самом покрывале. И виновата будешь ты.       Женя легла рядом, подперев голову рукой, и смотрела, как Саша улыбается в потолок. В этой улыбке было столько детской радости, что у неё самой потеплело в груди.       — Значит, так, — Саша вдруг села и принялась загибать пальцы. — Раз ты приезжаешь, нужен план. Во-первых, Москва. Я тебе её покажу, ты ж там была только посредственно, а это вообще не считается. Во-вторых, каток на ВДНХ — это обязательно, без вариантов. В-третьих, Марк, Андрей, Аня, все наши — я их соберу, даже если они будут заняты. Я устрою тебе такую встречу, что ты вообще не захочешь уезжать обратно.       — Я не хочу уезжать уже сейчас, — тихо сказала Женя.       — Значит, не уезжай, — сказала Саша просто. — Вернее, уезжай, но помни: мы всегда тебе рады.       Девушка не ответила. Она протянула руку и благодарно сжала Сашины пальцы. Женя поджала колени к груди, а подруга устроилась на подушке, свесив красные пряди на покрывало. Некоторое время молчали, просто привыкая к тому, что они наконец рядом.       — Ну рассказывай, — потребовала Саша. — Про тренировки, про нового тренера, про всё. Только честно. А то я читаю твои сухие «нормально», и меня трясёт.       Женя вздохнула и, глядя куда-то в угол, начала. Сначала — про Кристину Уолш. Про методики, которые были совершенно чужими, про то, как они переделывали технику. Потом — про прыжки. Про то, как пропал лутц, как шатнулся риттбергер. Про то, как каждое утро просыпаешься и не знаешь, получится ли сегодня хоть что-то.       — Я как будто заново учусь ходить, — сказала она тихо. — Но хуже. Потому что раньше я просто что-то не умела и училась. А теперь я знаю, как надо, но тело не слушается. Это страшно, Саш.       Девушка слушала молча. Она знала, что такое терять прыжки. Знала, что такое бояться льда. И когда Женя замолчала, она не стала говорить банальностей — просто пересела поближе и обняла её за плечи.       — Ты всё равно выйдешь, — сказала она. — И всё равно сделаешь. Ты упрямая, как сто китайцев. Я помню, как ты падала на Олимпиаде, а потом встала и докатала так, что я за кулисами в себя прийти успела. Это никуда не делось. Оно всё ещё с тобой.       — Я не знаю, получится ли, — прошептала Женя.       — Получится, — Саша вдруг улыбнулась. — А если не получится — купим того робота-кота. Будет нас утешать.       Женя покатилась с кровати. Они обе засмеялись, а потом снова замолчали, но теперь в этом не было напряжения.       — Завтра короткая, — сказала Саша после паузы. — Волнуешься?       — До дрожи.       — Это нормально. Я тоже всегда волнуюсь. Но ты знаешь, что я делаю перед стартом? Представляю, что я просто на тренировке. Не на арене, не перед судьями, не в трансляции, а на пустом катке, где никого нет. И тогда тело само вспоминает. Попробуй.       — Попробую.       — И ещё, — Саша посмотрела на неё серьёзно, — не забывай дышать. Ты, когда волнуешься, задерживаешь дыхание. Я видела. Если будешь так продолжать — начнёшь трястись от холода.       Они проговорили ещё час, наверное. О соревнованиях, о соперницах, о том, кто какую музыку выбрал. О Марке — Саша смутилась и быстро сменила тему, но Женя заметила и многозначительно хмыкнула. О том, как странно быть так далеко и вдруг встретиться на одном этапе, будто и не было никакого расстояния.       Когда Саша наконец поднялась, ей нужно было на тренировку, она ещё раз крепко обняла Женю.       — Завтра, если во время проката услышишь крик — это буду я. И учти: если ты упадёшь, я всё равно буду орать. Мне плевать.       — Я знаю.       Саша ушла, и в номере снова стало тихо. Женя посидела ещё немного, глядя на бутылку, которую Саша забыла забрать, — теперь они обе стояли на столе, белая и оранжевая, рядом друг с другом.       Она взяла оранжевую бутылку, покрутила в пальцах и поставила обратно. Научиться просто дышать. Просто помнить, что она здесь не одна.       На стенке шкафа в чехле висело платье. Оно наводило тихий ужас, но Женя старалась не обращать на это внимание. Всего лишь волнение перед новым стартом.       Уже на следующий день этот наряд впервые был надет на прокат. Женя стояла у самой двери, переминаясь с пятки на носок, и смотрела в одну точку. На ней было новое платье, волосы собраны в тугой, идеально гладкий пучок, ни одна прядь не выбивалась. Она выглядела безупречно, но чувствовала себя совершенно разбитой.       Первый прокат в сезоне. После смены тренера, после потери прыжков, после месяцев, проведённых в вакууме между отчаянием и упрямством. Она знала, что короткая программа не должна быть сложной — тройной аксель, наверное, единственный ещё более-менее стабильный ультра-си, каскад, вращения, дорожка. Всё, что она умела с закрытыми глазами. Но сердце колотилось так, будто она собиралась прыгать пять четверных подряд.       Где-то справа, у противоположной стены, разминалась Саша. Огненно-рыжие волосы, собранные в незамысловатую причёску, горели под лампами. Она стояла, прикрыв глаза, и едва заметно покачивалась в такт неслышной музыке — настраивалась. Они не разговаривали, даже не смотрели друг на друга. Таков был негласный закон: перед стартом никаких объятий, никаких «ты справишься». Каждая уходила в свой кокон, и нарушать его было нельзя.       Шестиминутная разминка пронеслась как одно мгновение. Женя проверила скольжение, попробовала аксель — приземлила чисто, поймала баланс. Лёд был подозрительно хорошим. Вращения шли туго, но держали. Она нарезала круги, разгоняя кровь, и краем глаза видела, как Саша улетает в свой коронный четверной — высокий, мощный, с недокрутом в четверть, который на разминке перед короткой никого не волновал.       Потом начались прокаты. Женя стояла у бортика, накинув куртку поверх платья, и смотрела. Саша вышла раньше и катала так, как умела только она: зло, напористо, с той дикой энергией, которая заставляла зал забывать обо всём. Прекраснейший тройной лутц, чуть пошатнувшийся каскад, точные вращения. Когда музыка стихла, трибуны взорвались. Саша стояла в финальной позе, тяжело дыша, и Женя видела: она довольна.       Оценки вышли достаточно высокими. Первое место с хорошим отрывом.       Голос диктора вырвал её из оцепенения. Девушка скинула куртку, отдала её Кристине, которая говорила что-то про «спокойно» и «работаем», только Женя уже не слышала. Она выехала на лёд, и гул трибун стал глуше, дальше, словно между ней и миром опустили стеклянную стену.       Первые фортепианные аккорды — и она поплыла. Дорожка шагов, которую ставила хореограф, шла легко, тело помнило каждое движение. Первый элемент — тройной аксель. Три с половиной оборота в воздухе — и чистейший выезд на дугу. Она почувствовала, как отпускает груз с плеч.       Каскад тройной лутц с тройным риттбергером заставил быстро прийти в себя, когда на лутце вышел степ-аут. Но терять второй элемент было нельзя, поэтому она на волевых скрутила риттбергер с руками наверх. Вращение — быстрое, центрованное, смена позиции без потери скорости. Она задышала, впервые за весь прокат она вспомнила слова Саши. Женя чувствовала, как мышцы работают, как музыка ведёт её, как каждый элемент встаёт на своё место — не идеально, но крепко.       Финальная поза. Музыка стихла. И тишина — на долю секунды — перед тем, как зал взорвался аплодисментами.       Женя опустила руки и выдохнула. Слёзы подступили к горлу, но она сдержала их. Нет, не сейчас. Она искренне улыбнулась и поклонилась трибунам. На лёд полетели игрушки, она собрала несколько, прижала к груди и поехала к бортику. Публика Японии всегда с особым фанатизмом относилась к любимым фигуристам, и как же приятно оказаться в числе таковых.       Кристина встретила её с вещами в руках, коротко кивнула, похвалив за стойкость. Они сели в кисс-энд-край, и Женя наконец позволила себе выдохнуть. На табло замелькали цифры. Техническая оценка — высокая. Компоненты — хорошие, не самые высокие, но достойные.       Второе место. Саша осталась первой.       Женя смотрела на табло и чувствовала, как внутри борются два чувства. Первое — радость за Сашу, за её прокат, за то, что она снова здесь, на вершине. Второе — знакомое, горькое, противное:       «Опять не золото».       Она улыбнулась в камеру, помахала зрителям и поднялась.       Саша уже стояла у выхода. Её глаза сияли, и она, забыв про все предстартовые ритуалы, бросилась к Жене, едва та переступила бортик.       — Ты! — закричала она, хватая её за плечи. — Ты просто! Я чуть не разревелась на трибуне! Этот аксель! Ты вообще понимаешь, что ты сделала?!       — Я сделала свою работу, — засмеялась Женя и обняла её в ответ. — А ты — свою. Поздравляю, Саш. Ты сегодня была огонь!       — Ты тоже! — Саша отстранилась и заглянула ей в глаза. — Ты рада? Ты же рада? Второе место после всего — это же...       — Я рада, — перебила её Женя. — Правда рада. За тебя — особенно.       Она не лгала. Но когда Саша отвернулась, чтобы пожать руку кому-то из тренеров, улыбка Жени чуть потускнела. Она посмотрела на табло, где всё ещё горели результаты. Второе место, после пятого на Олимпиаде. После пропущенного чемпионата мира. После всего. Это был безусловный, очевидный успех.       Но золото снова было не её.       Она встряхнула головой, заставляя себя вернуться в реальность. Кивала, улыбалась, но где-то глубоко внутри крутилась одна и та же мысль: «я хочу большего».       — Эй, — Саша вдруг взяла её за руку и сжала. — Я знаю, о чём ты думаешь.       — О чём?       — О том, что вторая. Уж поверь, мне знакомо. Это не лечится, Жень. Но знаешь что? — она чуть улыбнулась. — Мы ещё своё возьмём. Вот увидишь.       Женя посмотрела на неё — на эту невысокую, хрупкую девушку со стальной волей, и вдруг почувствовала, как горький осадок внутри растворяется, уступая место благодарности.       — Ты права, — сказала она. — Ещё возьмём. А пока... — она обняла Сашу и прошептала ей на ухо. — Пока просто спасибо, что ты здесь.

***

      Женя вышла с тренировки в каком-то сомнамбулическом состоянии. Мышцы гудели, голова была тяжёлой от бесконечных указаний, но хуже всего была не физическая усталость — хуже всего была тишина в голове, которая наступала после таких тренировок. Кристина сегодня была достаточно сдержанна. Ни крика, ни упрёков — просто констатация факта. И от этого было только больнее, потому что Женя знала, что теряет не форму или концентрацию. Она теряет прыжки.       Произвольная на этапе Гран-при в Японии до сих пор стояла перед глазами. Она закончила на третьем месте. Настрой был рабочий: программа облегчённая, всего два четверных. Риттбергер она сделала, мощно, так, что трибуны ахнули. А потом пошла на сальхов — заход и два оборота в падение. Глупое, нелепое, обидное, не на недокруте даже, а просто потеря оси. Она встала и докатала, но с третьего места уже не сдвинулась. Не золото, не серебро — бронза, которая для кого-то стала бы успехом, а для неё — напоминанием о том, что она разваливается.       Четверные уходили. Она не знала, как их удержать, не знала, что ещё сделать — она перепробовала всё, что говорила Кристина, всё, что помнила от Рафаэля Владимировича, всё, что подсказывал собственный мозг. Но тело не слушалось. И теперь каждый новый день превращался в лотерею: повезёт — не повезёт.       В раздевалке она первым делом заметила бумажный пакет. Девушка остановилась и несколько секунд просто смотрела на него, как на бомбу замедленного действия. Подарок для Ильи на день рождения. Она купила его в Японии, на том самом шоппинге с Сашей. Пакет так и лежал в шкафчике, терпеливо дожидаясь своего часа. День прошёл, на часах уже вечер, а она ему даже не написала. Даже короткого «с днём рождения» не отправила. А ведь он подарил ей ту самую кофту. Женя носила её, не снимая. Это было бы просто неправильно.       Она переоделась, запихнула вещи в сумку, взяла пакет и вышла. В машине, уже на парковке перед своим старым катком, она ещё несколько минут сидела, глядя на пакет и прокручивая в голове варианты. Написать? Позвонить? Нет — после той пощёчины и его молчания это было бы слишком. Просто оставить у администратора? Слишком трусливо. Передать через кого-то? Через кого? Татьяна Валерьевна. Конечно! Женя сунула подарок под мышку и решительно вышла из машины.       Дети встретили её восторженным визгом. Они уже знали про бронзу — видимо, родители рассказали, а может, и сами смотрели трансляцию. Маленькая Эмма с разбегу врезалась в её колени, Майлз размахивал руками, показывая, как он болел перед экраном, и даже Лиза сегодня была громче обычного.       — Ты была такая красивая! — закричала Эмма. — У тебя платье сверкало!       — А я видел, как ты упала, но ты всё равно встала, — серьёзно сказал Майлз. — Это было круто.       Татьяна подошла, когда началась разминка, и, коротко поздравив с первым стартом, кивнула на пакет.       — А это что?       Женя замялась.       — Это для Ильи. Подарок на день рождения. Я хотела попросить вас передать. Мне неудобно самой, ну...       — Почему? — сказала женщина. В её голосе не было ни капли осуждения, только спокойное любопытство.       — Просто неудобно, — Женя отвела взгляд. — Пожалуйста, вы не могли бы?       Татьяна Валерьевна помолчала, потом вздохнула.       — Я-то могу. Но он ещё здесь, наверху. Может, сама?       — Нет! — выпалила Женя и тут же сбавила тон. — Нет, правда, лучше вы. Я пойду к детям.       Татьяна пожала плечами и взяла пакет. Женя выдохнула с облегчением и поспешила на лёд.       Тренировка пошла своим чередом. Сегодня они отрабатывали спирали: Женя показывала, дети повторяли, падали, поднимались, смеялись. Эмма наконец проехала на одной ноге от синей линии до красной и закричала так, что эхо разнеслось по всему холлу. Майлз, воодушевлённый успехом, попытался сделать «ласточку» и шлёпнулся на бок, но тут же вскочил, не дожидаясь, пока Женя его поднимет. Лиза каталась лучше всех — Татьяна уже поглядывала на дочь с профессиональной гордостью.       А потом на бортике появился Илья. Он подошёл к матери, нахмуренный, чуть запыхавшийся — видимо, спускался бегом.       — Ты звонила, — сказал он, переводя дыхание. — Я не сразу услышал. Что ты хотела?       Татьяна, не говоря ни слова, кивнула на лёд. Илья проследил за её взглядом и замер. Женя как раз поправляла «ласточку» маленькой Эмме — она стояла на льду, опустившись на одно колено, и что-то тихо объясняла девочке. Илья смотрел на неё и, кажется, даже дышать перестал.       — Женя! — позвала Татьяна.       Женя обернулась, увидела Илью и на долю секунды застыла. Внутри всё оборвалось.       «Ну конечно. Конечно, он здесь. Как я могла надеяться, что пронесёт».       Но она взяла себя в руки быстрее, чем он успел заметить её замешательство. Поднялась, отряхнула колени и крикнула детям:       — Ребята! У нас сегодня особенный день!       Дети тут же сгрудились вокруг неё, ожидая продолжения.       — Вон там стоит Илья, — она указала в сторону бортика, и восемь голов повернулись одновременно. — У него сегодня день рождения. Давайте поздравим его хором? На счёт три: раз, два, три!       — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!!! — заорали дети так, что, казалось, металлические двери задрожали.       Илья опешил. Он явно не ожидал ничего подобного — стоял, приоткрыв рот, а потом медленно, почти растерянно улыбнулся.       Женя тем временем взяла пакет у Татьяны, подъехала к бортику и жестом попросила Илью наклониться.       — С днём рождения, — сказала она тихо, вложила подарок в его руки и, не дожидаясь ответа, развернулась и направилась обратно к детям.       Илья замер с пакетом в руках. Он хотел что-то сказать, позвать её, остановить, но слова застряли в горле. А Женя уже была в центре льда и даже не оборачивалась.       Он опустил взгляд на пакет, всё ещё не решаясь заглянуть внутрь. Сердце колотилось где-то в горле. Он только открыл рот, чтобы всё-таки окликнуть её, как за спиной раздался громкий голос отца:       — Женя! Где твои квады?