Номер один

      Так и наступила осень. Октябрь был обманчиво тёплым. Солнце ещё припекало, но в воздухе уже чувствовался холодок, который пробирается под куртку и напоминает: скоро всё замёрзнет.       Женя сидела на скамейке, держа в руках расшнурованный конёк, и смотрела в стену. Просто в белую, ничем не примечательную стену, на которой кто-то и наклеил потрёпанный стикер с кактусом. Она смотрела на него уже минут пять, а может, и все десять. Конёк так и болтался в ослабших пальцах.       Голова была тяжёлой. Не в переносном смысле — физически тяжёлой, будто кто-то налил в неё свинца. Хотелось лечь прямо здесь, на эту узкую скамейку, поджать колени и закрыть глаза. Не спать, не думать и не двигаться. Не делать вид, что всё нормально.       Прошло почти два месяца с того вечера, когда представители федерации преградили ей дорогу в холле. С тех пор её жизнь во второй раз раскололась на «до» и «после», и это «после» оказалось ещё болезненнее, чем предыдущее.       На первую тренировку к Кристине Уолш она пришла, даже не поздоровавшись. Просто вошла в незнакомый ледовый комплекс в сорока минутах езды от её дома, молча переобулась и вышла на лёд. Новая наставница — женщина лет сорока с короткой стрижкой и цепким, оценивающим взглядом — что-то говорила ей, но Женя не слышала. Она каталась на автомате, выполняла элементы, кивала, когда требовалось кивать, и думала только об одном: скорее бы это закончилось.       Накануне перехода, когда документы уже были готовы, а Женя сидела в квартире, не в силах ни есть, ни спать, ей позвонил Роман Скорняков. Разговор был коротким.       — Женя, — произнёс он своим спокойно-сухим тоном, — ты знаешь, что я не могу вмешиваться. Но я скажу тебе одну вещь. Читай, что подписываешь. Каждую строчку, каждую сноску мелким шрифтом. Ты поняла меня?       — Да, — ответила она тогда, ещё не до конца понимая, о чём он.       А потом она села за стол, разложила перед собой документы и прочитала. Всё, до последней буквы. И нашла строчку, напечатанную мелким, едва заметным шрифтом в самом низу одной из страниц:       «В тренировочный процесс не допускается вмешательство другого тренера без официального согласования с Федерацией. Нарушение данного пункта влечёт за собой штрафные санкции».       И дальше — цифры. Такие, от которых у неё перехватило дыхание. Штраф за консультацию Арутюняна. Штраф за совместную тренировку. Штраф за присутствие постороннего специалиста на льду. Суммы были огромными — такими, которые она могла получить примерно за три-четыре медали.       Федерация не просто убрала её тренера. Она отрезала все пути назад, связав по рукам и ногам.       Женя тренировалась в новом штабе уже два месяца. Кристина Уолш была компетентной — этого нельзя отрицать. Она знала технику, умела ставить программы, разбиралась в компонентах. Но она была чужая. Странная манера говорить, новые требования, незнакомые прикосновения, когда она поправляла её. И главное — она была выбором федерации, а не Жени.       Жизнь осложнилась бесконечными поездками. Каток, на котором тренировала Кристина, находился в соседнем городе — не так чтобы далеко, но каждый день тратить почти полтора часа на дорогу туда и обратно было изматывающе. Федерация даже не предложила вариант переезда, но Женя и не согласилась бы. Её квартира, её маленькая, обжитая норка, была единственным, что ещё напоминало ей о нормальной жизни. О той жизни, где она просыпалась у себя, завтракала, собиралась и шла на каток пешком, а не ехала сорок минут по трассе, глядя на серый асфальт и думая о том, как сильно она устала.       Через две недели после перехода к ней приехали родители. Без предупреждения — просто позвонили в дверь субботним утром. Когда Женя открыла и увидела их на пороге, она не выдержала. Бросилась к отцу, уткнулась лицом в его куртку и разрыдалась — впервые за все эти недели. Мама гладила её по спине и что-то тихо говорила — Женя не разбирала слов, только интонацию, успокаивающую и родную.       Приезд был обоснован новым приобретением. Родители подарили ей машину. Не дорогую, не престижную — простую, надёжную «Тойоту», с небольшим пробегом. Отец вложил ключи в её ладонь и сказал, что им так спокойнее. Женя снова плакала — на этот раз от благодарности и от того, что даже в этом кошмаре она не была одна.       Но главной проблемы машина не решала. Каждый день, просыпаясь, она уговаривала себя:       «Ещё чуть-чуть, и всё вернётся на свои места».       «Это временно, так ведь не может продолжаться всю жизнь».       «Ну же, совсем скоро».       Этот внутренний ритуал стал таким же привычным, как утренний кофе. Она цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг. Каждый вечер, возвращаясь домой, понимала, что ничего не вернулось. Что это — и есть её новая реальность. Арутюнян не придёт, федерация не передумает, а Женя застряла в этом чужом штабе, с чужим тренером, без права даже посоветоваться с теми, кому она доверяла.       Илья ей больше не писал. И она ему — тоже. Точка была поставлена окончательно.       Ночами, лёжа без сна, она думала о нём. И эти мысли были единственным, что ещё связывало её с прошлой жизнью. Она вспоминала его лицо, его руки, его дурацкие шутки. Вспоминала, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Как шептал, что она ему нужна. Тогда, в прошлой жизни, эти слова пугали её. Теперь — она отдала бы всё, чтобы услышать их снова.       Плевать на то, что он сказал про Олимпиаду, плевать на его ревность, плевать на эти дурацкие обиды. Она всё простила бы, только бы он был рядом. Только бы кто-нибудь был рядом.       Никогда раньше Женя не чувствовала себя такой одинокой. Она могла бы продать душу дьяволу, лишь бы снова вернуться к старому ритму жизни. Всё то, что казалось само собой разумеющимся, и чего она лишилась в один миг.       Она моргнула. Стикер с кактусом на стене расплылся — она и не заметила, как по щекам потекли слёзы. Женя вытерла их рукавом, встряхнула головой и решительно зашнуровала конёк. Встала, поправила форму и пошла к выходу на лёд.       Надо было работать, потому что лёд — это единственное, что у неё осталось. Единственное, что нельзя отнять.       Женя выехала на арену и сразу почувствовала, как неприятно болтаются рукава кофты. Та самая кофта, которая ещё два месяца назад сидела как водолазка — плотно, по фигуре, — теперь висела на ней, собираясь складками у локтей. Она похудела. Не специально — просто в какой-то момент перестала следить за питанием. Сначала забывала завтракать, потому что нужно было выезжать ни свет ни заря. Потом пропускала обед, потому что не хотелось есть в чужой столовой, под чужими взглядами. Потом ужин превратился в «запихнуть в себя хоть что-то, лишь бы не урчало в животе». Яблоко, бургер, холодная пицца, оставшаяся со вчера — какая разница? Главное — хоть сколько-то калорий.       Тренер заметила это похудение на третьей неделе. Она окинула Женю оценивающим взглядом, чуть улыбнулась и похвалила, добавив, что лишний вес часто мешает стабильности. Женя ничего не ответила. Ей нечего было ответить женщине, которая видела в ней не спортсменку, а уравнение, которое нужно решить, в котором все переменные были неправильными.       Но вместе с килограммами ушло кое-что ещё.       — Давай на лутц, — скомандовала Кристина от бортика.       Женя разогналась. Заход, толчок, группировка — и падение. Она поднялась, отряхнула лёд с перчаток, поехала заходить снова. Вторая попытка — степ-аут. Третья — недокрут и касание рукой. Четвёртая — снова падение, жёсткое, на бедро.       Она потеряла четверной лутц.       Не сразу, сначала он просто перестал получаться — то недокрут, то падение, то выезд на двух ногах. Она старалась слушать указания Кристины, но тело не слушалось. Резкое изменение в весе — и она перестала чувствовать себя в воздухе. Раньше она знала каждый сантиметр своей траектории, знала, когда раскрыться, когда выбросить ногу на выезд. Теперь всё было как в тумане. Она взлетала — и терялась.       А потом она начала вспоминать. В отчаянии, когда очередная попытка заканчивалась падением, она переставала слушать Кристину и мысленно возвращалась к Арутюняну.       «Не борись с прыжком, Женя. Ты не противник ему. Ты — его часть».       Она пыталась применять эти советы — но было поздно. Технику уже начали переделывать. Мышцы запоминали новые движения, которые конфликтовали со старыми, и в этой войне проигрывал прыжок. Четверной лутц исчез.       Риттбергер она приземляла стабильно без единого падения на протяжении, наверное, целого года. Тот самый, с которым она «прославилась», выигрывая юниорские старты, и который привезла на Олимпиаду. Она зашла на него уверенно, спокойно, как делала сотни раз до этого — кьюшка.       Всего лишь четверть оборота, но судьи увидели бы это сразу. Она выехала на одной ноге, но внутри всё оборвалось.       — Ещё раз, — сказала Кристина.       Женя зашла снова. И снова недокрутила. На пятой попытке она остановилась посреди катка, тяжело дыша, и вдруг почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не всхлипывала, не рыдала, просто стояла и плакала, беззвучно и бессильно.       Женя теряла всё. Всё, что строила годами. Всё, что делало её — ею.       Кристина не подошла. Она осталась у бортика, что-то помечая в заметках, и только через минуту подняла голову:       — Перерыв пять минут. Потом продолжим.       Девушка молча подъехала к бортику, взяла бутылку воды и села на скамейку. Дрожащими пальцами она вытерла лицо. Ей хотелось закричать. Хотелось швырнуть эту бутылку в стену. Но она просто сидела, глядя в одну точку и чувствуя, как внутри разрастается огромная, чёрная дыра.       И всё же — было кое-что хорошее. То, чего она не замечала за чередой мощных стартов с многооборотными прыжками, но что вдруг выявилось, как самое неожиданное наблюдение. С ней действительно занялись скольжением. Впервые за долгое время с разбором каждого движения. Кристина Уолш, какой бы чужой она ни была, знала в этом толк. Дуги, перебежки, работа корпуса — Женя и не подозревала, насколько мало уделяла этому внимания раньше. Её программы всегда были техничными, но «пешеходными». Однако теперь, оглядываясь назад, понимала: она бежала от элемента к элементу, как спринтер, не задерживаясь, не дыша между ними. А теперь — теперь она училась скользить, чувствовать музыку не только в заходах на прыжки, но и в дорожках, во вращениях, в простых переходах.       Хореограф, приглашённый Кристиной, мучила её каждый день. Женя злилась, уставала, но выполняла. И в какой-то момент она вдруг поймала себя на том, что ей нравится. Нравится чувствовать, как тело движется иначе — свободнее, музыкальнее. Как будто лёд наконец становился не просто поверхностью для прыжков, а частью танца. Сейчас это было единственное, что держало её на плаву, в чём она видела хоть какой-то смысл.       Но сидя на скамейке с мокрыми от слёз щеками и ощущением, что всё, чего она добилась, рассыпается в прах, она не могла думать об этом. Она смотрела на лёд и чувствовала себя потерянной и никому не нужной.       Где-то там, в другом городе, на старом катке, сейчас тренировался Илья. Она представила его: как он заходит на свой четверной аксель, как приземляет его с этой дурацкой ухмылкой, как отец что-то ворчит ему от бортика. Представила — и внутри что-то сжалось. Она скучала по нему так, что готова была скулить.       В начале сентября Илья пошёл на свой исторический четверной аксель — чистый выезд, первый в мире. Он сделал это, его имя теперь в истории. Восторг и боль смешались в ней с такой силой, что трудно было дышать. Она не стояла у бортика, не сжимала пальцы в молитве, не могла броситься к нему после проката и обнять — она смотрела на это через экран. Она не разделила с ним этот момент, от этого становилось только хуже.       — Женя! — голос Кристины вырвал её из оцепенения. — Перерыв окончен.

***

      — А ты? Как тренировки? — голос в трубке взволнованным, и Женя невольно улыбнулась. Семененко всегда говорил с ней так — будто она не просто коллега, а та, за кого он искренне переживал.       — Да по-разному, — она пожала плечами, хотя он не мог этого видеть. — Работаем. Много скольжения, много хореографии. Прыжки пока... Не очень.       — У меня тоже, — признался он. — Четверной лутц никак не стабилизирую. Мишин говорит — терпение. Но я вообще-то на этап Гран-при рассчитываю попасть. Очень хотелось бы снова с тобой встретиться. Только не факт, что мы совпадём.       Женя помолчала, а потом вдруг усмехнулась:       — Совпадём. Только не на этапе.       — В смысле?       — Я лечу в Россию, Жень. На Новый год, с родителями, к бабушке с дедушкой. Но у меня будет время навестить всех.       В трубке повисла такая глубокая тишина, что она на секунду подумала — связь оборвалась. А потом Семененко издал звук, который был чем-то средним между криком и смехом:       — Ты серьёзно?! Ты приедешь?! Женя, ты приедешь!       Она засмеялась — впервые за долгое время по-настоящему. Он там, на другом конце провода, кажется, действительно прыгал от счастья, и ей вдруг стало так тепло от мысли, что её где-то ждут. Не как спортсменку, не как результат, а просто — как человека. В Америке она давно перестала это чувствовать. Там она была функцией: прыжки, баллы, протоколы. А где-то далеко, за океаном, был парень, который готов был кричать от радости только потому, что она приедет.       — Я правда очень жду, — сказал он, отсмеявшись. — Ты даже не представляешь. Мы все тебя ждём. Сашка, Марк, Аня, Андрей...       — Я тоже жду, — тихо ответила она и вдруг поняла, что это чистая правда.       Она не стала рассказывать ему, как ей нынче плохо. Не стала говорить, что потеряла лутц, что риттбергер сыплется, что по утрам не может заставить себя встать с постели. Упомянула трудности вскользь, мол, да, непросто, но работаем. Семененко помолчал, а потом сказал — мягко, но очень серьёзно:       — Жень, тебе нужен кто-то рядом. В реальной жизни. Я пока могу только дистанционно, прости. Но я здесь. И когда мы встретимся — я обещаю, что обниму тебя так крепко, что ты сразу вспомнишь, что ты не одна. Договорились?       — Договорились, — выдохнула она и, сбросив звонок, ещё долго сидела, прижимая телефон к груди.       На улице вечерело. У неё был выходной — первый за долгое время, Женя на провела его почти целиком лёжа. Но после разговора с Семененко внутри что-то стронулось с мёртвой точки. Она натянула кроссовки, взяла скакалку и вышла на площадку недалеко от дома.       Ей нужно было думать о том, как восстанавливать прыжки. Она знала, что если не сделать этого сейчас, через год будет поздно. Мышцы потеряют память, тело забудет. Но мысли текли в другом направлении.       Скоро день рождения. Ей исполнится восемнадцать. Все, наверное, ждут, что она загадает медали, титулы, пьедесталы. А она хотела одного — выпасть из реальности. Хотя бы на день. Хотя бы на час. Не быть Женей Соловьёвой, фигуристкой, которая потеряла тренера, прыжки и любовь.       Скакалка свистела в вечернем воздухе, солнце садилось за крыши, и где-то там, впереди, маячил ноябрь. Может новый календарный год что-то изменит? А поменяет ли она что-то сама?

***

      Илья сидел на скамейке у самого бортика и наблюдал, как мама пытается собрать в кучу дюжину младших фигуристов. Татьяна держалась из последних сил — дети сегодня словно с цепи сорвались: кто-то падал, кто-то крутился на месте, двое мальчишек затеяли догонялки. Лиза где-то среди них, как всегда, самая громкая и неугомонная.       — Илья, подстрахуй вон тех двоих, пока они друг друга не угробили, — бросила Татьяна, даже не оборачиваясь.       Он кивнул и оттолкнулся от бортика. Вообще-то его попросили просто побыть рядом — помочь, если кто-то упадёт, показать пару элементов. Поначалу он честно старался, но дети есть дети. К концу тренировки они окончательно разыгрались, и Илья сам не заметил, как втянулся: разогнал мелюзгу в разные стороны, а те с визгом бросились от него врассыпную, хохоча и скользя кто куда.       — Догоняй! — крикнула какая-то девчушка, и он, забыв про свой статус серьёзного спортсмена, рванул за ней, делая вид, что вот-вот поймает.       Когда смех немного утих, та самая девочка вдруг подъехала к нему и, глядя снизу вверх, спросила:       — А где Дженни? Она когда вернётся?       Илья замер. Вопрос был детский, но у него внутри что-то оборвалось. Другие дети тут же подхватили:       — Да, где Дженни?       — Мы скучаем!       — Она обещала показать нам новое вращение!       Он сглотнул и заставил себя улыбнуться.       — Она сейчас много работает, — произнёс он ровно. — Очень много. В другом месте.       — Передай ей, что мы её ждём! — выкрикнула девочка с косичками.       — Обязательно, — кивнул Илья и, уже тише, себе под нос, добавил: — Я тоже жду. Больше всех.       Тренировка закончилась. Дети потянулись к выходу, разбирая чехлы и всё ещё перекрикиваясь. Илья поймал сестру прямо на льду, подхватил на руки и закружил. Лиза взвизгнула, вцепившись в его шею.       — Лентяйка, — сообщил он ей. — Я видел, как ты отлынивала от «кораблика».       Лиза показала ему язык.       — Ты такой же! Мама говорит, ты в детстве тоже всё время ленился.       — Равняйся на кого-нибудь другого, — фыркнул Илья.       — Я хотела быть как Женя, — вдруг тихо сказала Лиза, и улыбка сползла с её лица. — Я очень по ней скучаю. Хоть и знаю, что ты против нашего общения.       Илья опустил сестру на лёд, но рук не убрал. В памяти всплыл тот самый день — он тогда был зол, обижен, и со злости наговорил Лизе какой-то бред. Как у него язык повернулся?       — Забудь, — произнёс он тихо. — Это было неправильно. Женя — очень хороший человек. Просто тогда у нас с ней были разногласия.       — А сейчас? — Лиза заглянула ему в глаза. — Вы помирились?       — Взрослые не ругаются, — попытался отшутиться Илья, но под взглядом сестры сдался. — У нас не получается, Лиз.       Лиза нахмурилась — совсем как мама, когда та думала о чём-то важном.       — А ты пробовал торт? — спросила она вдруг.       — Что?       — Мама один раз возила меня к подружке, с которой я поругалась. Мы взяли торт и поехали мириться. Помогло.       Илья представил себе эту картину: он стоит на пороге квартиры Жени с тортом в руках, а та, увидев его, захлопывает дверь. Или — ещё лучше — торт летит ему в лицо. Он усмехнулся.       — Боюсь, Лиз, этот торт прилетит мне в голову.       Татьяна, которая уже заканчивала собирать инвентарь, краем уха слышала их разговор. Она выпрямилась и хлопнула в ладоши:       — Так, семейные совещания — за пределами льда! Лиза, давай в раздевалку, у тебя ещё дома уроки.       Илья сел на лавочку и начал натягивать чехлы на лезвия, когда Татьяна опустилась рядом. Лиза убежала в раздевалку, дети разошлись, и в опустевшем зале стало непривычно тихо.       — Вы общаетесь с Женей? — спросила мама без предисловий.       — Нет, — сухо ответил он, не поднимая головы.       Татьяна вздохнула. В этом вздохе не было той осторожности, с которой она обычно касалась темы их отношений. Видимо, на сегодня лимит деликатности был исчерпан.       — Это очень плохо, Илья. Ей сейчас нужна поддержка. Я не знаю всех подробностей, но вижу, что ты сам не свой последние недели.       В другое время он бы огрызнулся. Или отшутился. Или просто встал и ушёл. Но сегодня что-то внутри подсказало, что может искренний разговор с матерью хоть немного расставит всё по местам.       — Мам, я не понимаю, — произнёс он, глядя на свои руки. — Я правда не понимаю, что происходит. Мы можем быть вместе, и всё чудесно. А потом — бах. И мы даже не здороваемся. И так было уже несколько раз. И каждый раз — больнее. Я думал, что в конце прошлого сезона всё наконец наладилось. Что мы больше не будем... — он осёкся и покачал головой. — Не будем. А потом опять.       Татьяна молчала, глядя на лёд. Потом произнесла задумчиво:       — Ты говоришь «мы не ссорились, всё само наладилось». Может, в этом всё дело? Илья, примирение не работает «само». Если не проговорить, не прояснить словами, не извиниться — всё остаётся внутри, и рано или поздно взрывается. Может, вы просто не умеете разговаривать друг с другом?       Илья пожал плечами, но внутри что-то неприятно зашевелилось.       — Даже если так, — сказал он, — сейчас мы вообще не видимся. Её перевели в другой штаб. У меня свои тренировки, у неё свои. Я даже не знаю, где она и что с ней. Поменять что-то — нет шансов. Всё кончено.       Татьяна хмыкнула.       — Если ты так думаешь, значит, либо не очень-то хочешь что-то менять, — она поднялась со скамейки и поправила сумку на плече, — либо боишься. А шансы есть всегда, сын.       Она ушла в раздевалку, оставив его одного. Илья сидел неподвижно, глядя на пустой каток. Перед глазами стояло лицо Жени. Не очень-то хочет? Или боится? Он сам не знал, где заканчивалось одно и начиналось другое. Но мама права в одном: они никогда не говорили. Ни разу не сели и не сказали друг другу того, что должны были сказать. Может быть, в этом всё и дело. А может — уже слишком поздно.

***

      Утром первого ноября Женя проснулась без единой мысли об Илье. Это было странно, хотя скорее непривычно — как если бы в комнате вдруг перестали тикать часы, к которым ты прислушивался годами. Она села на кровати, потянулась и несколько минут смотрела в стену, размышляя о том, что сегодня ей исполнилось восемнадцать. Какая-то метаморфоза должна была произойти в сознании, какой-то внутренний щелчок — но ничего не случилось. Она уже давно жила одна, сама зарабатывала, сама принимала решения, имела профессию. Что ещё должна дать ей эта цифра? Право голосовать?       Для полного набора осталась любовь. Вот тут мысли всё-таки споткнулись. Поздравит ли Илья? Хотя бы короткое сообщение, хотя бы «с днём рождения» без всякого подтекста? Она помотала головой. Она ведь сама оттолкнула его. И хоть угроза про смену штаба уже потеряла смысл — она на самом деле перешла, — слова были сказаны. Он, наверное, воспринял их буквально. И правильно сделал.       — Так, всё, — произнесла она вслух, решительно спуская ноги на пол. — Хватит.       Она прошла на кухню и торжественно достала из холодильника на стол коробку с чизкейком — самым сладким и калорийным, какой только нашла в кондитерской накануне.       — Как тебе такое, Кристина? — усмехнулась она, отрезая себе огромный кусок. И с наслаждением, никуда не торопясь, съела его до последней крошки.       Дальше всё пошло своим чередом. Телефон разрывался от поздравлений — мама, папа, бабушка, старые подруги по юниорской сборной, даже Саша Трусова прислала длинное и тёплое сообщение. Женя отвечала всем, параллельно собираясь на тренировку, и в какой-то момент поймала себя на том, что улыбается.       А Илья тем временем нёсся по городу, перепрыгивая через лужи и мысленно проклиная отсутствие водительских прав. Он побывал уже в трёх магазинах: в первом купил шары, во втором — цветы, в третьем — дурацкую поздравительную растяжку, которую выбирал минут двадцать, потому что ни одна не казалась достаточно хорошей. Торт мама взяла на себя, и это было к лучшему — Татьяна знала в этом толк. Оставалось последнее — забрать то самое, ради чего он затеял всё это утро. Когда коробка наконец оказалась у него в руках, он выдохнул с таким облегчением, словно только что приземлил четверной аксель.       Ещё до наступления этого дня Илья начал планомерную подготовку. Родителей уговаривать не пришлось, они сами всё поняли и дали добро. Одногруппникам по льду — те согласились сразу, многие искренне любили Женю. Даже Арутюнян, когда Илья, запинаясь, объяснил ему затею, долго молчал в трубку, а потом произнёс: «я буду».       Илья убрал коробку в рюкзак и побежал на каток — украшать холл и расставлять стулья.       Женя вернулась домой под вечер. Две тренировки выжали её досуха, но настроение оставалось на удивление хорошим. На выходных она поедет к родителям — вот тогда и отметят по-настоящему. А сегодня она планировала завалиться на диван, включить какой-нибудь сериал и объедаться «запрещёнкой» до тех пор, пока не уснёт. Она уже предвкушала этот момент, когда, подойдя к двери, заметила у порога бумажку.       Всего несколько слов, написанных от руки: «Твой старый каток. Приезжай, именинница». И адрес, видимо, на всякий случай.       Она нахмурилась, повертела записку в руках, но почерк был незнакомым. Через минуту сомнений она всё-таки развернулась в обратном направлении.       Как только двери ледового открылись, а Женя подняла голову, то оцепенела. Её встретили все. Те, с кем она провела лучшие годы своей карьеры, кого считала семьёй и кого потеряла, когда её вырвали из этого мира. Одногруппники, юниоры, хореограф, Роман и Татьяна. Арутюнян шагнул к ней первым и вручил огромный букет — красные розы, — а потом крепко прижал к себе.       — С днём рождения, птичка моя, — пробормотал он, и Женя, уткнувшись лицом в его плечо, вдруг поняла, что плачет.       Илья стоял чуть поодаль, у дверей в холл. Когда она проходила мимо, он встретился с ней взглядом, коротко кивнул и произнёс — так, как сказал бы любой другой:       — С днём рождения.       Она кивнула в ответ, не в силах вымолвить ни слова.       Они сидели в холле ледового дворца — прямо на скамейках, на подоконниках, кто-то даже на полу. Торт разрезали на неровные куски и ели из пластиковых тарелок. Смех стоял такой, что эхо разносилось по пустым коридорам. Кто-то испачкался кремом, кто-то рассказывал дурацкие истории, и Женя смеялась вместе со всеми, чувствуя, как внутри оттаивает что-то, что она считала замёрзшим навсегда. Когда пришло время уходить, трое парней из параллельной группы вызвались помочь ей донести подарки до машины — шары, букеты, коробки. Багажник захлопнулся с трудом.       Уже на парковке, когда Женя собиралась сесть за руль, её догнала Татьяна.       — Подожди, — она чуть запыхалась. — Я хотела тебе предложить кое-что.       Женя обернулась.       — Приходи к нам, — сказала Татьяна. — Помогать с юниорскими группами. Им нужен кто-то, кто умеет показывать. Кого они любят. Тебя очень не хватает, Жень.       Женя смотрела на неё, и сердце гулко билось где-то в горле. Она хотела сказать «да». Но вместо этого мысли перебила Татьяна, продолжив:       — Только на платной основе.       Она нахмурилась, а потом вдруг улыбнулась, как давно не улыбалась:       — Нет. Я приду просто так. Бесплатно. Это будет моё хобби. Мне не нужны за это деньги.       — Женя...       — Правда, я очень хочу. Я скучаю по ним и по этому льду, — она осеклась и не договорила. Но Татьяна поняла.       Она обняла Женю — коротко, но тепло, что у той снова защипало в глазах.       — Ждём тебя в четверг, — сказала Татьяна и, развернувшись, пошла обратно ко входу.       Женя села в машину, завела мотор и несколько минут сидела неподвижно, глядя на огни ледового дворца в зеркале заднего вида. Она не знала, кто именно организовал этот день. Но сердце, против всех доводов рассудка, подсказывало ей ответ.