Номер один

      Ночной воздух ударил потоком в лицо. Входная дверь хлопнула. Илья выскочил на крыльцо и рванул по дорожке к калитке. Вдалеке, в свете уличных фонарей, он увидел её. Тонкий силуэт, удаляющийся быстрым, почти летящим шагом. Она была уже в конце улицы, почти на повороте.       — Женя! — крикнул он.       Девушка не обернулась. Только ускорила шаг.       Илья сорвался и побежал. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна мысль: «только не уходи». Он снова окликнул её — громче, отчаяннее. Расстояние сокращалось, но слишком медленно. Она была уже у поворота, когда он наконец остановился, тяжело дыша, и выкрикнул в последний раз:       — Женя, стой! Пожалуйста!       Она замерла. Не обернулась, но остановилась. Её спина была прямой, словно натянутая струна.       — Я не хочу, чтобы всё было так, — заговорил он, всё ещё тяжело дыша, боясь сделать лишний шаг. — Я знаю, что я идиот. Я знаю, что всё испортил. Я не должен был прятать конверт, не должен был заглядывать внутрь, не должен был молчать. Но я... Я не хочу тебя терять. Я не могу. Ты слышишь?       Женя стояла неподвижно, и только плечи чуть дрогнули — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Илья сделал шаг вперёд. Услышав приближение, она резко развернулась.       Лицо её было залито слезами, но глаза горели такой яростью, что он замер на месте. Она смотрела сквозь него. В этом взгляде было столько боли, что у него перехватило дыхание.       — Ещё один шаг, — произнесла она медленно, — и я поменяю тренировочный штаб.       Илья замер. Женя не шутила. Не угрожала ради эффекта. Она ставила точку — такую жирную, что всё внутри у полетело в бездну. Он стоял и смотрел, как девушка разворачивается и уходит — теперь уже спокойным, размеренным шагом, не оглядываясь. Её силуэт растаял в темноте, а он не мог найти в себе силы пошевелиться.       Квартира встретила Женю тишиной и темнотой. Она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд стояла, глядя в потолок и пыталась выровнять дыхание. А потом внутри что-то лопнуло.       — Ненавижу! — крикнула она в пустоту, а голос сорвался на визг. — Ненавижу тебя, Малинин! Слышишь?!       Она схватила с тумбочки какую-то безделушку и швырнула в стену. Та разлетелась на осколки, но ей было всё равно. Она металась по квартире, разбрасывая вещи, смахивая с полок книги, швыряя подушки с дивана.       — Почему?! — кричала она в потолок. — Почему именно он?! Почему из всех людей на свете — именно тот, кто делает мне так больно?! Я не могу так больше! Не могу!       Она споткнулась о край ковра и рухнула на колени, закрывая лицо руками. Тело сотрясали рыдания — глубокие, рвущиеся откуда-то из самой глубины. Кричала, что ненавидит его, что не хочет больше видеть, что устала, что всё кончено. Но в самом сердце, в том месте, куда она никому не позволяла заглядывать, разрывалась другая правда: она уже полюбила его и обратной дороги нет. Но эта любовь была почти неотличима от боли.       Когда рыдания стихли, Женя ещё долго сидела на полу, обхватив колени руками. Вокруг стояла тишина, что собственное сердцебиение закладывало уши. Она подняла голову, вытерла щёки рукавом и вдруг вспомнила.       Тот самый белый конверт, который она так и не открыла.       Она поднялась на дрожащих ногах, подошла к сумке, которую бросила у входа, и вытащила его. Села на диван, включила торшер и осторожно, словно реликвию, извлекла содержимое. На ладонь выкатился маленький металлический значок. Она рассматривала его долго, водя пальцем по эмали, потом развернула записку.       Аккуратным, совершенно не врачебным почерком, с лёгким наклоном, было написано полноценное письмо. Достаточно разборчиво, чтобы понять, как для человека, который не владел русским каллиграфическим алфавитом.       «Женя, привет! Хотел, конечно, встретиться и передать лично. Это памятный олимпийский значок сборной. Пусть будет напоминанием о твоём российском олимпийском товариществе. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Мы все очень скучаем!»       Слёзы потекли снова, но на этот раз тихие и облегчающие. Девушка прижала записку к груди, потом бережно сложила её и убрала обратно в конверт вместе со значком. И вдруг в голову ей пришла идея — ясная и чёткая, как хорошо продуманный план.       Время пришло. Пора осуществить желание снова навестить Россию.

***

      Илья вернулся домой через двадцать минут после того, как Женя скрылась из виду. Он шёл медленно, опустошённый, пока ветер трепал взъерошенные пряди. Периодически он хватался за голову, запуская пальцы в волосы, и шмыгал носом, сдерживая то, что грозило прорваться наружу.       В гостиной горел свет. Родители уже вернулись: Роман сидел в кресле с ноутбуком, а Татьяна возилась на кухне. Увидев сына, оба замерли.       — Илья? — женщина шагнула к нему, встревоженно вглядываясь в его лицо. — Что с тобой? Где ты был?       — Всё нормально, — глухо ответил он, не поднимая глаз, и направился к своей двери.       — Что это за ночные прогулки? Ты время видел? — негодовал отец. Но ответа не последовало.       Родители переглянулись. Они ничего не понимали. Более того, вернувшись около получаса назад, они были уверены, что их дети видят десятый сон, не обратив внимание на отсутствие кроссовок сына в прихожей.       В этот момент из-за угла своей комнаты выглянула Лиза. Она была всё в той же пижаме и смотрела на закрытую дверь брата с выражением человека, который знает больше, чем говорит. Она вздохнула как-то слишком по-взрослому и прошептала себе под нос:       — Всё-таки не получилось.       Родители переглянулись снова, на этот раз в их взглядах мелькнуло понимание. Роман отложил ноутбук, поднялся с кресла и молча направился к комнате Ильи. Татьяна хотела что-то сказать, но он только покачал головой.       — Я сам.       Он тихонько постучал в дверь. Ответа не последовало. Немного подождав, отец медленно вошёл.       В комнате было темно — только свет из гостиной пробивался сквозь щель, хоть как-то освещая помещение. Илья лежал на кровати, на спине, закрыв лицо руками. Его дыхание было сбивчивым, прерывистым — он изо всех сил сдерживался, но плечи всё равно вздрагивали.       Роман постоял немного, глядя на него, потом тяжело опустился на край кровати. Он вздохнул и произнёс негромко, без всякого давления:       — Не клеится?       Илья не ответил. Только мотнул головой. Ладони сильнее прижались к лицу.       Скорняков не был мастером долгих речей. Покричать на катке — это да, посмеяться в компании близких — без проблем. Но сейчас, глядя на сына, понимал: что-то сказать нужно. Не как тренер — как отец.       — Знаешь, — начал он, глядя куда-то в угол, — жизнь — она вообще не про то, чтобы всё всегда получалось. Иногда она бьёт так, что дышать нечем, и кажется, что обратной дороги нет. Но если тебе дорог человек, если он правда твой... За него стоит бороться. Даже когда чувствуешь, что всё потеряно.       Илья убрал руки от лица и посмотрел в потолок.       — Есть поговорка, — произнёс он хрипло. — «Если любишь — отпусти». Я только и делаю, что раню её. Постоянно. Сам не замечаю как. Может, мне правда лучше просто исчезнуть? Оставить её в покое?       Роман повернул голову к сыну, и в его глазах мелькнула лёгкая, едва заметная усмешка.       — Если бы я следовал этому правилу, — сказал он спокойно, — ни ты, ни Лиза не появились бы на свет.

***

      Это было в середине девяностых. Сборная Узбекистана ютилась в подмосковном центре, арендуя лёд в неудобные часы, но ребята не жаловались. Они были молоды, амбициозны и по-своему счастливы.       Татьяна была старше. Не намного — всего на три года, — но в мире фигурного катания эта разница ощущалась как пропасть. Она уже выступала на взрослых турнирах, когда Роман ещё только осваивал тройные. Стройная, лёгкая, с острыми плечами и тонкими запястьями, она и правда напоминала тростинку — или, как говорили парни, спичку.       Маленькая. Плоская. Деревянная. Они придумали это прозвище не со зла — так, ради шутки, — но оно прилипло. И каждый раз, когда Татьяна выходила на лёд, кто-нибудь из парней обязательно отпускал колкость ей вслед. Чаще всех — Рома Скорняков.       Он был младше, но держался с той развязностью, какая бывает у красивых мальчишек, слишком рано осознавших свою привлекательность. Тёмные волосы вечно падали на глаза, улыбка была чуть кривой, но такой самоуверенной, и даже тренеры, бывало, смягчались под её обаянием. Татьяна старалась не замечать его. Не замечать, как он смотрит на неё после удачного проката — быстро, украдкой, будто сам стыдится своего интереса. Не замечать, как его голос меняется, когда он обращается к ней напрямую: становится тише, серьёзнее, теряет привычную дурашливость. Она говорила себе: он просто мальчишка.       Но когда он называл её «спичкой» при всех, внутри что-то обрывалось.       Инцидент случился в конце сезона, который, как на зло, не давался ей от слова совсем. Тренировка была вечерней, последней перед выходным. Лёд уже изрезали коньками, а заливать его должны были только утром. Ребята отрабатывали обязательные элементы, когда Рома с двумя приятелями затеяли очередную «игру» — проезжали мимо Тани нарочито близко, срезали траекторию, вынуждая её уворачиваться. Она терпела. Стиснула зубы и продолжала катать дорожку, стараясь не обращать внимания.       Но Роме сегодня было мало. Он снова подъехал, на этот раз почти вплотную, и, проезжая мимо, громко, чтобы слышали все, бросил что-то про «спичку, которая даже не зажигается». На льду засмеялись. Татьяна замерла. Пальцы, сжимавшие край юбки, побелели. Она медленно выдохнула и, не говоря ни слова, развернулась к бортику — уйти. Просто уйти, пока слёзы не хлынули прямо здесь, перед всеми.       Он догнал её у самого выхода. Схватил за локоть — не грубо, но неожиданно. Она дёрнулась, попыталась высвободиться, конёк скользнул по рыхлому льду у бортика, и она потеряла равновесие. Всё произошло в долю секунды. Девушка упала — не на лёд, а на жёсткий пластиковый бортик. Удар пришёлся в плечо и голову. Она вскрикнула и обмякла. На льду мгновенно стало тихо.       Дальнейшее она помнила смутно: суета, крики, лицо парня — белое, перекошенное страхом.       «Сотрясение, ушиб плеча, трещин нет. Оставьте её до выходных, понаблюдаем».       Утро пришло вместе с солнцем, пробивавшимся сквозь больничные окна. Она проснулась не резко, а словно выплывая из глубокой воды. Первое, что она увидела, — цветы. Небольшой, скромный букет полевых ромашек стоял на тумбочке у кровати. Она удивилась — не тому, что цветы, а тому, что они здесь. Кто мог принести? Врач сказал, что какой-то молодой человек заходил вечером, но её не будили. Таня промолчала. Решила, что ошибка.       На второй день появился новый — уже крупнее, из белых лилий, которые пахли так сильно, что она чихнула. Медсестра улыбнулась: «Поклонник завёлся». Девушка не ответила. Она лежала и смотрела в потолок, перебирая в голове все возможные варианты. Рома? Нет. Не может быть. Это не в его стиле. Наверное, кто-то из федерации. Или тренер. Или она вообще всё неправильно понимает.       На третий день букета не было. Она проснулась и увидела пустую тумбочку — только стакан воды и мятая салфетка. Внутри что-то неприятно кольнуло. Но в десять утра дверь палаты открылась, и на пороге появился он.       Рома стоял, переминаясь с ноги на ногу, держа в руках огромный букет — розы, альстромерии, что-то ещё, явно собранное в лучшем цветочном у дома. В другой руке — пакет с фруктами. Он был бледен, не выбрит, и на лбу залегла глубокая складка, какой она раньше у него не видела.       — Можно? — спросил он хрипло.       Таня молча кивнула, хотя внутри всё сжалось от недоверия и опаски.       Он прошёл, неуклюже поставил цветы на тумбочку, пристроил фрукты рядом и замер, не зная, куда девать руки. Несколько секунд они оба молчали.       — Как ты? — выдавил он наконец.       — Нормально, — сухо ответила она, не глядя на него. — Уже выписывают завтра.       — Я... — он осёкся и провёл ладонью по лицу. — Тань, я не...       — Зачем ты пришёл? — перебила она. — Ещё одна шутка? Пришёл посмотреть на результат? Ну смотри.       Она повернула голову и посмотрела на него в упор. И тут парень сломался.       — Прости меня, — выдохнул он, и слова посыпались быстро, сбивчиво, словно он боялся, что не успеет их сказать. — Пожалуйста, прости. Я знаю, что я идиот. Я не должен был... Я вообще никогда не должен был тебя трогать. Ни тогда, ни раньше. Я просто... Я не знал, как по-другому.       Она нахмурилась, и он, заметив это, заговорил ещё быстрее:       — Ты старше, ты была такой серьёзной. Такой красивой. Я смотрел на тебя и думал: она никогда даже не взглянет на такого, как я. Я думал, если я попробую подойти нормально — ты просто пошлёшь меня. И я решил... — он горько усмехнулся. — Я решил, что если не могу тебе понравиться, то хотя бы замечусь. Пусть даже так. По-дурацки. Лишь бы ты смотрела на меня.       Таня слушала, и лёд в её груди медленно, очень медленно начинал таять.       — И вот ты здесь, — закончил он почти шёпотом, опуская голову. — Из-за меня. В больнице, с сотрясением. Я чуть не убил тебя, Тань. Я не знаю, как мне теперь с этим жить.       В палате повисла тишина. Татьяна смотрела на него — на растрёпанные волосы, на дрожащие руки, на красные от недосыпа и сдерживаемых слёз глаза — и вдруг поняла, что перед ней не самоуверенный мальчишка, не шутник, не мучитель. Просто напуганный, запутавшийся и влюблённый парень.       — Рома, — произнесла она тихо, и тот вздрогнул от звука своего имени.       Она медленно протянула руку и положила свою ладонь поверх его. Пальцы её были холодными и тонкими, у него — горячими и сухими. Он поднял глаза и увидел, как по её щекам текут слёзы — молча, без всхлипов, а губы дрожат, пытаясь сложиться в улыбку.       — Прощаю, — прошептала она. — Дурак ты, Скорняков.       Он осторожно, боясь спугнуть момент, протянул руку и кончиками пальцев коснулся её щеки, проводя по влажной дорожке. Потом — по другой. Его ладонь легла на её лицо, и он замер, словно держал в руках что-то невероятно хрупкое.       — Я больше никогда, — прошептал он, но голос предательски дрогнул. — Никогда тебя не обижу. Клянусь. Только позволь быть рядом.       Он не договорил. Она накрыла его ладонь своей и, улыбаясь сквозь слёзы, кивнула. А потом он — осторожно, почти невесомо — коснулся губами её лба. И в этом прикосновении было больше обещаний, чем во всех словах, сказанных до.

***

      Илья долго молчал, глядя в потолок. Потом коротко, почти незаметно кивнул. Роман положил ладонь на плечо сына.       — Я не знаю, что у вас случилось, — добавил он уже от двери. — Но если ты её любишь — не отпускай. Не сейчас.       — Люблю? — уже в полном одиночестве переспросил он.       Утро следующего дня сопровождало его головной болью. Илья пришёл на каток первым из всей группы. Он не спал почти всю ночь — лежал, глядя в потолок, и прокручивал в голове каждое слово, сказанное накануне. От них до сих пор мутило.       В раздевалке он молча переоделся, не глядя на своё отражение в шкафчике. Вышел на лёд, даже не проверив шнуровку как следует. Арена была почти пуста — только пара человек возилась у дальнего бортика да техник что-то настраивал у пульта. Илья оттолкнулся и поехал.       Без прыжков. Без вращений. Без единого элемента из тех, что обычно составляли его тренировку. Он просто катился от борта к борту, рассеянно выписывая коньком какие-то фигуры — восьмёрку, спираль, снова восьмёрку. Мысли текли вязко, ни на чём не задерживаясь. Парни из параллельной группы, вышедшие на лёд следом, поглядывали на него с недоумением. Малинин — и без своего вечного «смотрите, что могу»? Что-то явно было не так, но спрашивать никто не решался.       Постепенно каток начал заполняться. Илья перестал кататься и встал у бортика, делая вид, что поправляет ботинок. На самом деле он следил за входом. Каждая открывающаяся дверь отзывалась толчком сердца — но входили не те. Тренеры, юниоры, кто-то из хореографов. Её не было.       Опять закроется в квартире. Опять на несколько дней. И на этот раз он тому причина.       Но она пришла. Опоздала на семь минут — небывалая для Жени небрежность. Когда она вышла на лёд, Илья сразу заметил: внешне — всё как всегда. Коньки зашнурованы идеально, форма чистая, волосы убраны в тугой узел. Но в том, как она держала спину, как смотрела строго перед собой, ни на сантиметр не отклоняя взгляда в его сторону, была чрезмерная собранность, которая выдавала её с головой. Она не злилась. Она оградилась. И это было в сто раз страшнее.       Тренировка началась. Илья заставлял себя работать, но выходило методично, без прежнего задора. Мысль о четверном риттбергере, которая ещё неделю назад не давала ему покоя, теперь казалась глупой и ненужной. Он оставил его единственным неосвоенным прыжком в своём арсенале и даже не пытался к нему подходить. Какая разница? Всё равно всё летит к чертям.       Это её прыжок.       Он как раз заканчивал прогон дорожки, когда тяжёлая дверь арены открылась и на пороге появился человек, которого здесь не видели несколько месяцев.       Рафаэль Владимирович был в своей привычной чёрной ветровке и держал в руках кепи. На лице читалась усталость, но глаза смотрели живо и цепко. Он обвёл арену взглядом, нашёл Женю — и та, проследив за направлением чужих взглядов, обернулась сама.       На секунду весь каток перестал существовать. Она рванула к бортику так быстро, что лёд под ней превращался в крошку, перескочила через пластик и, не заботясь о чехлах, бросилась к нему через всю резиновую дорожку. Врезалась в него с такой силой, что мужчина покачнулся и, смеясь, обнял её в ответ.       — Тише, тише, птичка, — глухо сказал он. — Раздавишь старика.       — Вы пришли! — выдохнула она, уткнувшись лицом в его грудь. — Как вы? Как ваше здоровье? Вам уже можно работать?       — Всё в порядке, всё хорошо, — Арутюнян мягко, но настойчиво отстранил её за плечи. — Не обо мне сейчас речь. Иди на лёд. Я хочу посмотреть, что ты наработала за это время. Показывай.       — Но...       — Иди, Женя. Я здесь. Никуда не денусь.       Она заколебалась, но послушалась. Вернулась на лёд и начала прогон короткой, которую они на днях наметали с хореографом, а Арутюнян проводил её долгим, внимательным взглядом, в котором смешались отцовская гордость и глубокая тревога.       Когда она отъехала достаточно далеко, он повернул голову и встретился глазами со Скорняковым, который стоял у соседнего бортика. Короткий кивок — и Роман, поняв без слов, подошёл.       — Здравствуй, Рома.       — Здравствуйте! Отрадно видеть, уважаемый, — он поприветствовал его рукопожатием.       Несколько секунд они стояли молча, глядя на лёд. Женя как раз заходила на четверной лутц — чисто, уверенно, с идеальным выездом.       — Ты видел? — негромко спросил Арутюнян.       — Видел. Хороша.       — Она больше чем хороша. Она готова. Ей нужен официальный тренер, Рома. Тот, кто будет стоять с ней и за неё.       Роман долго не отвечал. Он смотрел, как Женя делает ещё один прыжок, и молчал. Потом тяжело вздохнул и покачал головой.       — Я не могу.       — Почему?       — Потому что я знаю, что случилось с вами, — он говорил тихо, не отводя взгляда от льда. — Федерация вас сожрала. Думаете, я не понимаю? И если я сейчас официально возьму её под себя — то же самое случится со мной. А у меня свой оболтус, который вон там, — он кивнул в сторону Ильи, бесцельно скользившего по дальней дорожке, — и которому я нужен. Как тренер и отец.       Рафаэль Владимирович опустил голову.       — Я понимаю, — произнёс он глухо. — Я всё понимаю. Но её нельзя бросать.       — А я и не бросаю, — Роман наконец повернулся к нему. — Я помогаю ей каждый день. С тренировками, с техникой, с постановкой. Я делаю всё, что могу, кроме одного: я не буду стоять с ней на официальных стартах. Потому что если я это сделаю — я потеряю всё. И ей это не поможет, а только навредит.       — Тогда кто? — в голосе мужчины прозвучала горечь. — Кому её отдать? Беккеру? Он хороший тренер, но не для неё. Ей нужен кто-то, кто понимает её, кто верит в неё так же, как...       Он осёкся. Скорняков молчал, и это молчание было ответом. Арутюнян опустил голову ещё ниже. Он знал, что будет дальше. Знал, что Женя, оставшись без официального тренера, потеряет возможность выступать на международных стартах. Знал, что время уходит, как вода сквозь пальцы.       На льду девушка закончила прогон и, тяжело дыша, смотрела на них. Мужчины своим серьёзным видом напугали. Плохо? Да ладно.       Она ещё не знала, о чём они говорили. Но сердце уже сжалось в нехорошем предчувствии.       Тренировка подходила к концу. Женя, раскрасневшаяся после проката, стояла у бортика и пила воду, когда Рафаэль Владимирович жестом подозвал её к себе. Она подъехала и оперлась локтями о бортик.       — Хорошо, — произнёс Арутюнян, в его голосе прозвучало то одобрение. — Лутц стал стабильнее. Выезд глубже. Но на вращениях ты всё ещё теряешь скорость ко второй смене. Работай над этим.       — Да, Рафаэль Владимирович, — кивнула Женя. Ей стало так хорошо, словно она окунулась в «старые-добрые».       В этот момент с другой стороны катка, чуть поодаль, послышался звук торможения. Илья остановился в нескольких метрах, явно колеблясь, но Арутюнян заметил его первым:       — Малинин! Иди сюда, не прячься.       Илья подъехал ближе и сдержанно кивнул:       — Здравствуйте, Рафаэль Владимирович. Рад вас видеть.              — Взаимно, — Арутюнян оглядел его с ног до головы. — Ну, рассказывай. Как твои успехи? Отец говорит, ты всё-таки освоил то, что никому до тебя не покорялось.       — Четверной аксель, — Илья чуть пожал плечами, но в голосе его всё же проскользнула нотка гордости. — Поставил в произвольную. Работаю над стабильностью.       — Да уж, — мужчина покачал головой и вдруг рассмеялся. — Я помню, как ты мальчишкой бегал по этому катку и кричал, что фигурное катание тебе не нужно, что ты футболист и этот спорт — бесполезные прыжки. А сейчас всё, революционер прыгучий.       — Хотите посмотреть? — Илья уже отталкивался от бортика, в его глазах мелькнул знакомый азарт.       Парень отъехал на несколько метров и, почти не разгоняясь, с места, вкрутился в аксель. Четыре с половиной оборота в воздухе — и чистейшее приземление на выезд. Женя, наблюдавшая за этим, на мгновение забыла обо всём. Это был потрясающий прыжок. У неё перехватило дыхание.       — Впечатляет, — признал Арутюнян, когда Илья вернулся к бортику. — Флип на месте?       — На месте, — кивнул Илья.       — Покажешь?       — Не-е-ет, — Илья вдруг сделал шаг назад и театрально прижал руку к груди. — Что вы, Рафаэль Владимирович, я стесняюсь. У меня только зажили синяки от чехлов.       Арутюнян хмыкнул, а Илья, довольный своей шуткой, улыбнулся краешком губ. Женя заметила, что тренер тоже усмехнулся. На секунду ей показалось, что всё стало на свои места — до Пекина, до ссор, до всего.       — Знаешь, Малинин, — задумчиво произнёс Арутюнян, — иметь в арсенале четверной аксель и оставлять неосвоенным риттбергер — это даже стыдно как-то. — Он чуть повернул голову в сторону Жени и едва заметно кивнул на неё. — Тем более что у тебя под боком потрясающий учитель.       Та не шевельнулась. Её лицо осталось совершенно бесстрастным — ни улыбки, ни тени, ни намёка на какую-либо реакцию. Она просто стояла и смотрела куда-то поверх всех, словно эти слова её не касались.       Илья бросил на неё быстрый, немного испуганный взгляд и тут же отвёл глаза.       — Мы пытались, — сказал он торопливо, чуть громче, чем нужно. — Но как-то не пошло.       Арутюнян что-то ответил, но Женя уже не слушала. В её голове застряла эта фраза.       Мы пытались, но как-то не пошло.       Как будто всё, что случилось, — это просто элемент. Просто ещё один прыжок, который он попробовал и решил отложить на потом. Может, потом. Может, никогда. Может, он даже не заметил, как этой фразой вновь перечеркнул всё.       Она медленно выдохнула и оттолкнулась от бортика. Пальцы, сжимавшие край пластика, разжались. На лицо вернулась та же неестественная собранность, что и утром.       — Я пойду повращаюсь, — сказала она ровным голосом, не глядя ни на кого, и уехала в центр катка.       Арутюнян проводил её взглядом и перевёл глаза на Илью. Тот стоял, ссутулившись, и смотрел ей вслед с выражением, которое сам бы не смог описать словами.       — Непорядок, — пробубнил тренер себе под нос.

***

      Когда на улице уже начало темнеть, Женя только вышла из раздевалки, на ходу поправляя лямку сумки, сползавшую с плеча. Второй рукой она держала телефон, который не проверяла несколько часов — тренировка затянулась, а потом был разговор с Арутюняном о программах и планах. Она чувствовала приятную усталость во всём теле и думала только о том, как доберётся до дома, примет душ и рухнет в постель.       Телефон мигал десятком уведомлений. Сообщение от мамы, стикер от Саши Трусовой, какой-то спам, снова мама. Женя просматривала их, чуть улыбаясь, и не сразу заметила две фигуры, стоявшие посреди холла. Только когда её собственная тень упала на пол прямо перед ними, она подняла глаза и резко остановилась.       Мужчина и женщина. Оба в строгих костюмах, статные и серьёзные. Женщина — возрастная, с холодным лицом и гладко зачёсанными светлыми волосами. Мужчина — высокий и плотный, с залысинами и цепким взглядом.       — Евгения Соловьёва? — произнесла женщина тоном, не предполагавшим ответа «нет».       — Да, — Женя опустила телефон. — А вы?..       — Меня зовут Патриция Холт, — женщина чуть склонила голову. — Это Стефан Мёрфи. Мы из Федерации фигурного катания США.       Она сделала паузу, явно ожидая реакции, но Женя продолжала смотреть на неё с недоумением.       — Мы вынуждены были приехать лично, — продолжила Патриция, в её голосе прорезалось плохо скрытое раздражение. — Федерация трижды отправляла вам официальный запрос с требованием явиться в штаб. Трижды, мисс Соловьёва. Вы не ответили ни на один.       — Я... Я не получала, — растерянно произнесла Женя. — Какие запросы? О чём?       Стефан хмыкнул и полез во внутренний карман пальто, но Патриция остановила его коротким жестом.       — Вопрос решённый, — отрезала она. — Вот-вот начнутся первые старты сезона. Федерация приняла решение перевести вас под руководство нового тренера, Кристины Уолш. Вы должны её знать — она работала с призёрами юниорских чемпионатов, у неё отличные показатели. Свой человек, проверенный. Мы уверены, что с ней вы проведёте успешное олимпийское четырёхлетие и покажете результаты, которых от вас ждут.       Женя стояла, приоткрыв рот, и переводила взгляд с одного лица на другое.       — Подождите, — произнесла она медленно, — я ничего не понимаю. Мой тренер — Рафаэль Арутюнян. Я не собираюсь ни к кому переходить. У нас план, мы работаем, мы...       — Мисс Соловьёва, — перебила Патриция, её тон стал ещё холоднее, — Рафаэль Арутюнян отстранён.       Это была самая громкая тишина в её жизни. Женя слышала, как стучит её собственное сердце и как кровь шумит в ушах.       — Что? — выдохнула она. — Как отстранён? За что? Он же... Он на консультации, но...       — Он некомпетентен, — сухо произнёс мужчина, впервые подав голос. — Федерация провела анализ ваших выступлений. Пятое место на Олимпийских играх — это не тот результат, на который мы рассчитывали. Ваши показатели не росли последние два года. Ответственность за это несёт тренер. Решение принято. Арутюнян отстранён от работы с вами.       — Но это неправда! — Женя шагнула вперёд, сжимая кулаки. — Он лучший тренер, он... Из-за него я вообще попала на Олимпиаду! Если кто и виноват в пятом месте, то это я, а не он! Я упала, я недокрутила...       — Мисс Соловьёва, — Патриция подняла руку. — Решение принято. Вы можете остаться на подкатки на этом катке, можете продолжать тренироваться в этом ледовом дворце. Но со следующей недели вашим официальным тренером является Кристина Уолш. Документы уже оформлены. Мы ожидаем вас на первой тренировке с ней в понедельник, там и подпишем официальный переход.       Ей казалось, что воздух вокруг стал густым. Она хотела закричать, возразить, позвонить Рафаэлю, позвонить маме, позвонить хоть кому-нибудь — но тело не слушалось. Она просто стояла и смотрела, как Патриция Холт достаёт из папки визитку и кладёт её на край скамейки у стены.       — Всего доброго, мисс Соловьёва, — произнесла она, и оба представителя федерации развернулись и направились к выходу. Вскоре их шаги стихли. Женя осталась одна в пустом холле.       Уже у себя в квартире она просидела не двигаясь, глядя в одну точку, больше часа. В голове крутились обрывки фраз. И поверх всего этого — одно-единственное, невыносимое: «я виновата».       Она не могла есть. Не могла пить. Не могла никому позвонить. Телефон лежал рядом, но даже протянуть руку к экрану казалось невозможным.       Если бы она не упала на том лутце в Пекине... Если бы собралась, дожала, дотерпела... Если бы не снялась с чемпионата мира... Может быть, федерация не тронула бы Арутюняна. Может быть, он до сих пор был бы рядом, а она не сидела бы сейчас одна, чувствуя, как мир сжимается до размеров маленькой, душной коробки.       Она вспомнила лицо Ильи сегодня на льду. Вспомнила их ссору, его слова про Олимпиаду, после которых она ударила его. Теперь, когда всё остальное рушилось, эта боль казалась почти привычной.       Может, правда всё бросить?       Мысль пришла неожиданно и прозвучала в голове так отчётливо, будто кто-то произнёс её вслух. Она замерла. В конце концов, сколько можно? Она билась как рыба об лёд, а лёд только твердел. Тренера, которого она любила как отца, убрали. Парня, которого она полюбила, она же и оттолкнула. Сезон, на который она возлагала столько надежд, превращался в кошмар.       Женя опустилась на пол, прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Сил не было даже плакать. Только где-то на самом дне — крошечный, едва тлеющий уголёк упрямства, который не давал ей сказать «да» даже сейчас.       Она не знала, сколько просидела так. За окном погасли последние огни, и только уличный фонарь отбрасывал на стену бледный прямоугольник света. В голове крутились слова Арутюняна, сказанные когда-то давно.       «Ты не просто фигуристка, Женя. Ты — боец».       — Боец, — горько усмехнулась она вслух, — который проиграл всё.       Она устала, хотелось спать. Завтра будет новый день. Завтра она что-нибудь придумает. А сегодня у неё не осталось ничего.