Номер один

      Будильник разрывался где-то под ухом. Женя заворочалась, не открывая глаз, и попыталась нащупать телефон рукой. Пальцы скользнули под подушку, рука почти не слушалась. Она нажала на кнопку наугад — звук оборвался.       С трудом разлепив веки, девушка тут же зажмурилась. Яркий дневной свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые жалюзи, расчерчивая комнату резкими полосами. Это была не её спальня. Чужая полка с кубками, чужой постер на стене, чужой плед, сбившийся куда-то к ногам. Она шумно выдохнула и повернулась на бок.       Рядом с ней, уткнувшись носом в её плечо, спал Илья. Одна рука покоилась у неё на талии, вторая — обвивала её, словно он боялся, что она исчезнет. Дышал он ровно, а светлые ресницы чуть подрагивали во сне. Ему хоть бы что — даже будильник не услышал.       Женя замерла, боясь пошевелиться, и несколько секунд просто смотрела на него. Растрёпанные волосы, расслабленное лицо, уголок губ чуть приподнят, будто ему снилось что-то хорошее. Таким она его ещё не видела. Просто мальчишка, её мальчишка. Женя только начала привыкать к этим мыслям и подобным проявлениям.       Они впервые заснули вместе. Последние две недели ребята не отлипали друг от друга, но чтобы настолько — впервые. Это произошло случайно: после особенно изматывающей утренней тренировки Илья предложил пойти к нему. «Тут пять минут, поспим часик, и обратно». Женя долго не думала. В большой перерыв между утренним и дневным льдом они пришли к Малинину домой, упали на кровать и провалились в короткий, но такой необходимый сон. Вчера они значительно нарушили режим: проболтали допоздна, обсуждая всё на свете. Час дневного сна ощущался теперь как пять минут.       Женя чувствовала себя разбитой. Футболка неприятно липла к телу, в голове был туман, а мышцы ныли после утренней работы над четверным тулупом. Но вместе с усталостью в груди поселилось какое-то беззаботное счастье. Она лежала, смотрела на спящего Илью и глупо улыбалась.       — Просыпайся, — позвала она шёпотом. — Тренировка через сорок минут.       Он не пошевелился. Только рука на её талии чуть сжалась. Девушка погладила его по волосам, хотя, наверное, это никак не способствовало пробуждению.       — Илья! — она легонько ткнула его в плечо.       Он замычал что-то нечленораздельное и зарылся лицом глубже, явно не собираясь просыпаться. Женя вздохнула, качая головой, и уже совсем по-другому похлопала его по спине.       — Вставай, соня. Нас твой отец убьёт, если опоздаем.       — Пусть убивает, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я слишком хорошо сплю.       — А я слишком плохо, — соврала она. — Иди сюда.       Он наконец приоткрыл один глаз — мутный, сонный, но с искоркой, словно что-то успел задумать.       — Доброе утро, — произнёс он хрипловато.       — Вообще-то, день.       — Тем более.       Он потянулся и, не дав ей опомниться, притянул к себе, осыпая лицо быстрыми, лёгкими поцелуями — в лоб, в нос, в обе щеки. Женя засмеялась, пытаясь отвернуться, но он уже перешёл в наступление. Пальцы пробежались по её рёбрам, и Женя взвизгнула, извиваясь от щекотки.       — Прекрати! Играешь грязно! Жёлтая карточка!       — Ничего не знаю, — он явно наслаждался её беспомощностью, но на секунду ослабил хватку, давая ей отдышаться.       В эту секунду что-то изменилось. Он склонился ниже, губы коснулись её шеи — не невесомо, как раньше, а по-настоящему. Медленно, чувственно, с давлением, от которого по телу пробежала горячая волна. Женя замерла. Сердце ударило куда-то в горло. А потом из её груди вырвался звук — тихий, неконтролируемый, слишком откровенный стон.       Илья замер. Поднял голову. Их взгляды встретились, и в его глазах она увидела что-то новое — не просто нежность или игривость, а глубокое, с трудом сдерживаемое желание.       — Жень, — произнёс он тихо, голос прозвучал ниже обычного. — Я безумно тебя хочу.       Она почувствовала, как щёки заливает краска. Сердце колотилось так, что, казалось, он его слышит. Слова не соединялись в предложения.       — Но, — продолжил он так же тихо, ладонь мягко легла на её щёку, — не сейчас. Не здесь. Не вот так, между тренировками. Когда это случится... Я хочу, чтобы всё было правильно. Чтобы ты была готова. Чтобы мы оба были готовы.       Женя выдохнула — только теперь она поняла, что всё это время не дышала. Она кивнула, всё ещё не в силах подобрать слова.       — Ладно? — он заглянул ей в глаза.       — Ладно, — прошептала она и, потянувшись, благодарно поцеловала его.       Они собрались быстро, перекидываясь парой фраз. Женя ополоснула лицо в ванной, стянула волосы в хвост и переоделась в тренировочную футболку.       — Оставь эту у меня, пригодится, — сказал Илья, оглядывая почти собранную девушку.       Он продолжал поражать сегодня каждым своим словом. Для Жени оставить свои вещи в доме у парня было, наверное, таким же взрослым решением, как взять кредит. Будто назад дороги нет.       Они вышли на улицу, где полуденное солнце уже начинало припекать. До катка — пять минут быстрым шагом.       Тренировка началась как обычно: разминка, круги, отработка скольжения. Но Женя была рассеяна. Она ловила себя на том, что взгляд её снова и снова возвращается к Илье. Он отрабатывал дорожку шагов в другом конце катка, как на зло такой собранный, сосредоточенный, с каплями пота на лбу, нет бы хоть как-то отвлечь. Она смотрела на него совсем не так, как раньше. Не как на парня, который нравится, а как на человека, с которым она хочет, чтобы случился её первый опыт. Её первый раз.       Мысль была одновременно пугающей и будоражащей. Она гнала её — и снова возвращалась. Вспоминала его голос, его прикосновения, его слова. От этого желание становилось только сильнее. Не сиюминутное, а глубокое и даже уверенное. Она доверяла ему. И, кажется, была готова.       — Женя, тулуп! — голос Романа Игоревича вырвал её из размышлений. Она встряхнула головой и поехала делать заход.       Тем временем Илья работал над своей произвольной программой. Музыка, которую он выбрал, лилась из динамиков — эпическая, драматичная, с нарастающим ритмом. Женя узнала её: это был саундтрек из нашумевшего сериала, который полгода назад обсуждали буквально все.       — Серьёзно? — крикнула она, проезжая мимо. — Ты взял музыку из сериала, который даже не смотрел?       — А зачем смотреть? — он пожал плечами, не сбиваясь с шага. — Музыка крутая. Сюжет мне не нужен, я свой катаю.       — Ага, знаю я эти «свои сюжеты», — она усмехнулась. — Я в эти игры уже играла.       Он поймал её взгляд и ухмыльнулся. Они оба помнили её прошлогоднюю произвольную — тоже под музыку из популярного сериала. Программа, лишившая её олимпийской медали, уверенности в себе, оставив бонусом шрам, который, полгода спустя, полностью затянулся, но уродливо багровел на ладони. Женя часто смотрела на руку, как на напоминание, о собственном провале, так и о толчке, что ей есть к чему стремиться.       — У меня козырь, — он подмигнул. — Я первопроходец четверного акселя.       — Козырь, который ещё никто не видел на соревнованиях.       — Увидят в сентябре. Первый старт сезона. Я войду в историю.       Он сказал это без бравады, как говорят о том, что уже решено. Женя остановилась у бортика, глядя, как он заходит на свой коронный прыжок. Четыре с половиной оборота в воздухе. Приземление — чистое, с глубоким выездом. У неё перехватило дыхание.       Когда-то давно, в другой жизни, она сама мечтала о таком. О том, чтобы войти в историю. Но сейчас, глядя на Илью, она не чувствовала ни зависти, ни горечи. Только гордость. И что-то ещё, от чего сердце билось быстрее, а мысли возвращались к утреннему разговору.       «Когда это случится... я хочу, чтобы всё было правильно».       Она улыбнулась и оттолкнулась от бортика, возвращаясь к работе. До сентября оставалось не так много времени. До всего остального — тоже.

***

      Женя стояла перед зеркалом в ванной, механически водя зубной щёткой, и смотрела на своё отражение. День был долгим: две тренировки, работа над тулупом, который совершенно не подчинялся, бесконечные прогоны дорожки. Мышцы приятно ныли, а веки тяжелели — верный признак того, что ночью она уснёт, едва коснувшись подушки. Она сплюнула пасту, прополоскала рот и плеснула в лицо холодной водой. Затем выпрямилась и замерла, вглядываясь в собственное лицо.       Из зеркала на неё смотрела девушка, которую она не всегда узнавала. Черты — те же, что и год, и пять лет назад. Но что-то изменилось. Взгляд стал мягче, что ли. Или губы — припухшие после вечерних поцелуев, которые Илья успел украсть, пока они прощались у подъезда. Она чуть улыбнулась и повернула голову в профиль, в другую сторону. Потом отступила на шаг, разглядывая себя в полный рост, насколько позволяло зеркало.       «Что он во мне видит?» — подумала девушка. Не с тревогой, а с любопытством. Что заставляет его смотреть на неё так, будто она — самое интересное, что случалось с ним за весь день? Женя чуть повела плечом, потом — бедром, принимая шутливую позу, словно позировала для невидимого фотографа.       Медленно, почти неосознанно, Женя поднесла руку к верхней пуговице кофточки. Ткань разошлась, обнажая ключицы, плечи и кружево бюстгальтера. Она стянула верх и осталась стоять перед зеркалом в одном белье. Прохладный воздух коснулся кожи, и она вздрогнула — не от холода, а от чувства собственной уязвимости.       Она рассматривала себя. Изгиб шеи, то место, куда сегодня утром целовал её Илья. Пальцы скользнули вверх, коснулись ямочки между ключицами, провели по линии плеча. Затем — ниже, к застёжке бюстгальтера. Она помедлила ровно секунду и расстегнула и его.       Стоя перед зеркалом обнажённая по пояс, щёки её горели, хотя в комнате никого не было. Само ощущение — быть такой открытой, такой беззащитной перед собственным отражением — было головокружительным. Девушка оглядела свою грудь: небольшую, аккуратную, маленькие соски напряглись от прохлады. Когда она успела так измениться? Когда из угловатого подростка она превратилась в молодую девушку?       Ладонь легла на грудь. Провела пальцами по коже, чувствуя её тепло и гладкость. И вдруг закрыла глаза. Перед мысленным взором возник Илья. Она представила, как он стоит позади неё — в этом же зеркале, отражаясь за её плечом. Его руки обвивают талию, притягивают ближе. Губы касаются шеи сзади. Женя почти физически ощутила дыхание на своей коже, услышала его голос. Его ладонь скользнула с её живота выше, туда, где только что была её собственная рука, и...       Женя резко распахнула глаза. Щёки пылали, сердце колотилось где-то в горле. Она схватила полотенце и, не глядя в зеркало, юркнула в душевую кабину.       Горячая вода смыла смущение, но не мысли. Когда она вышла из ванной, в голове всё ещё звучали отголоски её фантазий. Она прошла на кухню, налила себе стакан воды и села за стол, рассеянно беря в руки телефон.       На экране мигало уведомление. Женя: «Не спишь?»       Она уставилась на сообщение. Когда они общались в последний раз? Кажется, ещё до межсезонья. С тех пор — только редкие сообщения в общем чате. А ведь он переодически звонил ей и писал, спрашивая о жизни и поддерживая. Ей вдруг стало стыдно. Женя почти перестала общаться с русскими друзьями, погрузившись в свою американскую жизнь, в тренировки, в Илью. А они ведь не забывали о ней. По крайней мере, Семененко — точно.       Она нажала кнопку вызова.       — Женя? Ты чего звонишь? Я думал, ты просто напишешь.       — Захотелось услышать, — честно ответила та, поджимая под себя ноги. — Давно не говорили. Как ты? Как сборы? Как вообще жизнь?       — Жизнь... Нормально, — он чуть помолчал, но в этом молчании ей почудилась какая-то недоговорённость. — Сборы в Кисловодске. Тренируемся, хотя, я бы сказал пашем.       — Даже так? Как ребята? Марк, Саша, Аня, Андрей?       — Все в порядке, — Женя снова сделал паузу. Голос звучал подозрительно ровно. — Слушай, Жень...       — Да?       — Я хотел спросить. Ну, просто интересно… — он запнулся. — Ты получила мой подарок?       Девушка нахмурилась.       — Какой подарок?       — Да там так, по мелочи. Чисто символически. Я передал через Малинина, ещё на чемпионате мира. Ты не... — он осёкся, в голосе мелькнула растерянность. — Погоди. Ты что, не получала?       Внутри у Жени всё оборвалось.       — Жень, — произнесла она медленно, чувствуя, как в душе что-то начинает тревожно гудеть, — расскажи мне всё. С самого начала.       Рассказ получился сухим. Приходилось даже вытягивать слова из фигуриста, а тот только застенчиво повторял. На самом деле Жене не хотелось звучать обиженным мальчиком, но где-то в глубине души было приятно осознавать, что все недосказанности произошли не по его вине.       — Я думал, ты просто не захотела отвечать, — закончил Семененко тихо. В его голосе не было обвинения. Скорее — грустное, смиренное удивление. — Ну, мало ли... У тебя свои дела, у меня свои. Я не обижаюсь, правда. Просто хотел убедиться.       Женя сжала телефон так, что побелели костяшки.       — Нет, — сказала она, голос наполнялся злостью. — Я ничего не получала. Он мне ничего не отдавал. Я впервые об этом слышу.       — Может, забыл?       Тишина в трубке. Парень всё ещё говорил мягко, но словах промелькнуло что-то похожее на облегчение. Он не сказал этого. Но Женя, даже в своём гневе, что-то такое и почувствовала.       — Жень, прости меня, — девушка заговорила быстро. — Я правда не знала. Если бы знала — я бы ответила. Ты же мне друг. Ты столько для меня сделал. Я бы никогда...       — Тише, — перебил он спокойно. — Я тебе верю. Правда. Ничего страшного не произошло.       — Я с ним поговорю, — её голос стал жёстче.       — Не надо ссориться из-за меня, — попытался возразить он, но Женя уже не слушала.       — Это не из-за тебя, — отрезала она. — Это из-за него. Это... Это просто невозможно.       — На него много чего навалилось. Не исключено, что он правда мог забыть передать. Может, положил куда-то на дно чемодана, или в карман.       Они проговорили ещё несколько минут, но девушка уже плохо помнила, о чём. Внутри всё кипело. Когда она сбросила вызов, на кухне снова стало тихо для того, что творилось у неё в голове.       Она встала и начала ходить по квартире. Мысли скакали, как бешеные. Какие ещё вещи, слова, письма, моменты, он посчитал себя вправе утаить? Откуда вообще в нём это? Желание контролировать? Это было подло. Совсем не похоже на того Илью, которого она знала. Или похоже?       Она остановилась и глубоко вдохнула. Нет. Она не будет додумывать за него. Она спросит прямо.       Женя схватила с вешалки лёгкую куртку, натянула кроссовки и выскочила за дверь, на ходу набирая сообщение:

Женя:

      «Выйди на улицу. Я сейчас буду. Надо поговорить».

      Ответ пришёл почти мгновенно. Значит, он ещё не спал: Илья: «Что-то случилось?»       Она не ответила. Отключила экран, сунула телефон в карман и ускорила шаг. Ночной воздух был прохладным, но внутри горел огонь, и он требовал экстренного выхода.       Они встретились у невысокого деревянного забора, который отделял палисадник семьи Ильи от тротуара. Фонарь на углу улицы горел тускло, и в жёлтом свете его лицо казалось ещё более бледным и встревоженным. Илья ждал её, переминаясь с ноги на ногу, и, едва завидев, шагнул навстречу.       — Эй, — он наклонился и поцеловал её в щёку. — Что за срочность? Я чуть с ума не сошёл, пока ты...       Женя не ответила на поцелуй. Даже не шевельнулась. Её лицо оставалось неподвижным, только в глазах металась буря — растерянность пополам с яростью, которую она изо всех сил пыталась сдержать. Илья осёкся и отступил на полшага, вглядываясь в неё.       — Что с тобой? — спросил он уже без улыбки. — Что случилось?       — Ты, — произнесла она тихо, но каждое слово было точно обточенным льдом. — Скажи мне, с чего ты решил, что можешь утаивать от меня важные вещи?       — Что? — он нахмурился, явно не понимая, о чём речь. — Какие вещи? Жень, я вообще не понимаю...       — Ты не понимаешь, — она горько усмехнулась, и голос её зазвенел. — Конечно. Ты всегда не понимаешь. Когда тебе удобно — ты не понимаешь.       — Да объясни ты нормально! — он повысил голос, но тут же осёкся и заговорил мягче, словно пытаясь успокоить. — Я правда не знаю, о чём ты. Давай зайдём в дом и ты мне всё расскажешь. Ты в одной кофте, а на улице холодно.       — Я не пойду к тебе.       — Родителей нет дома, — быстро добавил он, — никто не помешает. Жень, ты дрожишь. Просто зайди на пять минут. Расскажешь — и если захочешь, уйдёшь. Но на улице ты не останешься, я тебя всё равно не отпущу.              Ей хотелось кричать и требовать ответов — но тело предательски трясло от вечерней прохлады и злости. Она сама не заметила, как кивнула.       Они прошли в дом через боковую дверь, миновали тёмную гостиную и сразу оказались в спальне. В комнате Ильи горела только настольная лампа, отбрасывая тени. Женя остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди, и посмотрела на него в упор.       — Я узнала кое-что сегодня, — начала она. — Но может всё таки ты сам объяснишь, что произошло между тобой и Женей Семененко в Монпелье, и что ты должен был передать?       Илья замер. На его лице промелькнула смесь узнавания, стыда и паники.       — Я... — он запнулся. — Чёрт. Жень, я...       — Ты? — она шагнула к нему. — Ты просто сорвался на человека. На человека, который к тебе был добр. Он попросил тебя всего лишь об одной услуге, но кое-кто решил, что это ниже его достоинства? Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Ты эгоист, Малинин. Самый настоящий эгоист.       — Я забыл! — выпалил он, в его голосе было столько искреннего отчаяния, что Женя на мгновение замерла. — Я правда забыл! Тот день в Монпелье у меня голова кругом шла, я был сам не свой, он передал мне этот конверт, а потом...       Не дожидаясь ответа, он рванулся к шкафу, вытащил старую спортивную сумку и начал в ней рыться, выкидывая на пол какие-то раскатанные чехлы и мятые программки. Женя смотрела на него, ярость в её груди постепенно сменялась усталостью и горечью. Наконец он выпрямился, держа в руке тот самый белый заклеенный конверт.       — Вот. Возьми.       Она обхватила конверт дрожащими пальцами и уже хотела выдохнуть, извиниться, признать, что погорячилась, но что-то остановило её. Конверт был расклеен. Аккуратно, но заметно. Скотч был примят, а край бумаги чуть отходил. Она подняла глаза на Илью.       — Ты заглядывал.       Это был не вопрос. Он опустил голову, этого было достаточно.       — Ты серьёзно? — прошептала она.       И тут злость проснулась и в нём. Он резко выпрямился и начал расхаживать по комнате — от стены к окну, обратно, сжимая и разжимая кулаки.       — А что я, по-твоему, должен был сделать? — его голос зазвенел. — Какой-то парень передаёт моей девушке подарки и записки, а я должен просто так это отдать и улыбаться?       — Я не была твоей девушкой тогда! — крикнула она. — Мы даже не разговаривали! Ты сам довёл всё до того, что я кидалась в тебя вещами!       — Это ничего не меняет! — он резко развернулся к ней, и в его глазах она увидела неконтролируемую ревность. — Я видел, как ты ему звонила, как вы продолжали общаться. Ты то и дело вспоминала о нём, в то время как со мной даже не здоровалась!       — Ты даже не извинился, — произнесла она. Голос стал тихим. — За ту ссору, ещё до Олимпиады. Ты так и не сказал «прости». Ни разу. Ты вообще не умеешь признавать ошибки, Малинин.       Он замолчал, будто его ударили.       — Меня выбрали на Олимпиаду, тебя — нет, — продолжала она, и каждое слово было как шаг по тонкому льду. — А виноватой осталась я. Федерация не знала, кто из нас достойно выступит. И ты сделал меня виноватой в этом.       Незакрытый гештальт Жени всё же вырвался наружу. Она хотела прислушиваться к совету мамы, хотела похоронить прошлое, но, по-видимому, эти воспоминания не давали покоя по сей день.       В комнате повисла мёртвая тишина. Илья стоял к ней вполоборота, но она видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки.       — А ты считаешь, что ты достойно выступила?       Эти слова ударили её, как нож в грудь. Перед глазами мелькнул олимпийский лёд, боль в ладони, рассечённой коньком проклятом бильмане. Боль, которую она носила с собой как напоминание о провале. Шрам на ладони запульсировал, будто рана открылась заново. Слёзы, которые до этого медленно подступали к горлу, вдруг оборвались, как будто что-то внутри неё заледенело.       Они стояли друг напротив друга и молчали. Наговорили столько обидных слов, что казалось — больше разрушать уже нечего.       А потом Женя подошла. Медленно, бесшумно. И прежде чем он успел понять, что происходит, её ладонь со звоном ударила его по щеке.       Звук пощёчины был резким в тишине комнаты. Илья не пошатнулся, но голова его чуть отклонилась в сторону. Когда он снова посмотрел на неё, в его глазах не было ни злости, ни удивления. Только пустота.       — Не приближайся ко мне больше никогда, — произнесла она глухо, не узнавая собственного голоса, и, развернувшись, вышла из комнаты.       Илья остался стоять посреди спальни. Щека горела, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Он хотел закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Хотел побежать за ней, но что-то не давало сорваться с места. На несколько секунд он просто замер, глядя в пустой дверной проём, и в голове билась одна-единственная мысль: «это конец».       А потом он очнулся. Схватил куртку, накинул на плечи и рванулся к двери.       На звуки из своей комнаты вышла Лиза. Она стояла в пижаме, сонно потирая глаза, и смотрела, как за Женей закрывается входная дверь. Через минуту из комнаты вылетел Илья — куртка нараспашку, шнурки не завязаны, лицо бледное и решительное.       — Илья? — позвала она тоненько. — Что случилось? Это была Женя?       Он замер на секунду, обернулся к сестре и встретился с её испуганным взглядом.       — Лиза, всё нормально, — произнёс он прерывисто, стараясь говорить спокойно. — Ложись спать. Я должен кое-что исправить.       — А если она не захочет возвращаться? — тихо спросила девочка.       Илья сглотнул. Ответа у него не было. Он просто повернулся и выбежал в ночь.