Номер один

      Утро после возвращения всегда сопровождается облегчением. Женя переступила порог своей квартиры, бросила чемодан в прихожей и на секунду зажмурилась от удовольствия. До второй тренировки оставалось чуть больше часа — как раз хватит, чтобы принять душ, переодеться и дойти до катка. На утреннюю она опоздала сознательно: физически бы не успела. По-хорошему, её рабочий график начинался через три дня, но ей нужно было на лёд. Илья, конечно, был в курсе — она написала ему ещё час назад, что всё в порядке, что скоро увидит.       Она не знала, насколько скоро.       Через сорок минут, свежая после душа, с ещё чуть влажными волосами и тренировочной сумкой на плече, девушка толкнула входную дверь и вышла на крыльцо. Дневное солнце ударило в глаза, и она на мгновение зажмурилась. А когда открыла — замерла.       У подножия лестницы, прямо на тротуаре, стоял Илья. В одной руке он держал букет — пышный и очаровательный, собранный из белых пионов и нежно-розовых ранункулюсов, перевитых светлой лентой. Другую руку он чуть отвёл в сторону, будто не зная, куда её деть. На лице играла улыбка — ни то смущённая, ни то самодовольная.       — Привет, — сказал он просто.       Женя стояла на крыльце, вцепившись в лямку сумки, и не могла пошевелиться. Он был здесь. Живой, реальный, с букетом цветов, которые, кажется, пахли даже отсюда.       — Ты... — выдохнула она. — Ты что здесь делаешь? Ты же должен быть на катке.       — Я был, — он пожал плечами. — На утренней. А потом решил: какого чёрта. Ты возвращаешься, а я буду сидеть и ждать? Наждался два месяца, больше не могу.       Она всё ещё не двигалась. Илья развёл руки в стороны — букет качнулся в его ладони. Этот жест был открытым и приглашающим, а у неё перехватило дыхание.       — Ну? — позвал он негромко. — Иди сюда, что ли.       Женя медленно, будто во сне, спустилась по ступенькам. С каждым шагом его улыбка становилась всё шире, а её сомнения таяли, как утренний туман. На последней ступеньке она остановилась, всё ещё не веря, что он настоящий, что это всё происходит с ней.       — Это тебе, — он протянул цветы. — С возвращением.       Она не взяла. Вместо этого подалась вперёд, сокращая последние сантиметры, и вжалась в него всем телом. Руки обвили его шею, лицо уткнулось в изгиб плеча, и она почувствовала, как его ладони обхватывают её, прижимают к себе, крепко и надёжно.       — Я скучала, — прошептала она куда-то в его толстовку. — Ты даже не представляешь, как скучала.       — Представляю, — ответил он, и голос его дрогнул. — Я тоже.       А потом она подняла голову — и поцеловала его. Не так, как тогда в отеле, когда всё было окутано шампанским и недосказанностью. Сейчас — ясно, трезво, с полным осознанием, что этот человек стоит перед ней, держит её в объятиях и никуда не собирается уходить. Его губы ответили сразу — мягко, но настойчиво, словно он тоже ждал этого.       Они стояли так долго — может, минуту, может, пять. Букет оказался чуть прижат между ними. Пионы пахли одуряюще сладко.       — Так, — Женя наконец отстранилась, переводя дыхание, и забрала букет. — Спасибо. Они потрясающие!       — Старался, — Илья поправил сбившуюся чёлку и кивнул на дверь. — Поставь в воду, а то завянут. Я подожду.       — Поднимешься? — она посмотрела на него чуть лукаво. — У меня есть кое-что для тебя.       — Для меня?       Женя рассмеялась в голос с его растерянности. Было видно, что Илья немного не здесь, а где-то между шестым и седьмым небом.       Он присвистнул, изображая удивление, но в глазах плясали тёплые искорки.       В квартире ещё пахло дорогой и пылью закрытых окон. Женя быстро прошла на кухню, достала с полки стеклянную вазу, налила воды и бережно поставила букет. Белые бутоны на фоне бледно-серой стены выглядели так, словно всегда здесь стояли. Она на секунду залюбовалась, а потом обернулась. Илья стоял у входа, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё.       — Сейчас, — она скрылась в гостиной, порылась в рюкзаке и вернулась, пряча что-то в ладони. — Закрой глаза.       — Жень...       — Малинин, закрой глаза. Это не обсуждается.       Он закатил глаза, но послушался. Она взяла его за запястье, развернула ладонью вверх и аккуратно положила в неё маленький предмет.       — Открывай.       Илья открыл глаза и опустил взгляд. На его ладони лежал серебряный брелок — миниатюрный конёк, искусно вырезанный, с крошечными зубцами и тонкой цепочкой вместо шнурка. На обратной стороне гравировка красивыми английскими буквами.       «Часть меня».       Очень двусмысленно и до безумия символично.       — Это... — он запнулся, разглядывая гравировку. — Откуда ты...       Вместо ответа Женя хитро сощурила глаза и выставила руку перед собой, тряся раскрытой ладонью. На среднем пальце висел такой же брелок. Металл серебра контрастировал на фоне длинного шрама поперёк. Прежде никогда он не видел его так близко. Илья прищурился и перевернул брелок, отвлекаясь от ладони. На нём была точно такая же надпись. Абсолютно одинаковые.       Илья поднял на неё глаза. В них не было ни шутки, ни иронии. Женя была такой настоящей и всё, что сейчас происходило, ему раньше даже и не снилось.       Часть тебя?       — Соловьёва, — произнёс он тихо, — ты вообще понимаешь, что я теперь от тебя никуда?       — Понимаю, — она улыбнулась.       Он притянул её к себе — на этот раз без преграды в виде букета, — и поцеловал снова. Медленнее и глубже. Так, что время за окном остановилось, и стрелка часов на стене, кажется, забыла, куда ей двигаться.       — У нас тренировка через двадцать минут, — пробормотала Женя, не открывая глаз.       — Успеем, — ответил он, не отпуская.       Они опоздали на пять минут. Татьяна Валерьевна, увидев их запыхавшиеся, раскрасневшиеся лица, а ещё брелок, который Илья демонстративно прицепил на молнию тренировочной сумки, ничего не сказала. Только хмыкнула и улыбнулась, благодаря небеса, что эти двое дошли друг до друга.       В Женя сидела на скамейке, методично затягивая шнуровку. Сегодня всё ощущалось иначе. Может, потому что она вернулась после долгого перерыва. А может, потому что сквозь стеклянные ограждения арены на неё уже поглядывал Илья.       Он был на льду — разминался, делал круги, но каждый раз, проезжая мимо выхода, чуть притормаживал. Женя заметила это ещё на втором круге: он подъезжал к бортику, замирал на пару секунд, глядя на неё сквозь прозрачный пластик, а потом снова отталкивался. Как маленький мальчик, который ждёт друга на детской площадке и не может усидеть на месте.       — Ты так весь лёд протрёшь, — крикнула она, не поднимая головы, но уголки губ уже поползли вверх.       — А ты шнуруйся быстрее, — донеслось в ответ. — Пока ты там возишься, я скоро пятерные запрыгаю.       — Хвастун.       Она наконец затянула последний узел, встала, проверила лезвия и вышла. Едва она коснулась льда, Илья тут же оказался рядом — подъехал сзади, затормозил с лёгким шелестом и поехал параллельным курсом.       — Ну наконец-то, — выдохнул он. — Я уж думал, ты там губы красила.       Она пихнула его локтём, он рассмеялся и отъехал чуть в сторону, но ровно настолько, чтобы оставаться в пределах вытянутой руки. Первые несколько минут они действительно не тренировались — просто баловались. Илья показал ей новую вариацию «кораблика», которая больше напоминала танец пьяного краба. Женя в ответ изобразила его фирменную стойку перед прыжком — с преувеличенно серьёзным лицом и драматическим вздохом, — от чего он чуть не сложился пополам от смеха. Потом они попробовали синхронные вращения, но сбились на третьем обороте, потому что оба смотрели друг за другом, а не на точку отталкивания.       — Ты меня отвлекаешь, — заявила Женя, пытаясь отдышаться после неудавшегося либела.       — Я? — он прижал руку к груди в притворном возмущении. — Это ты меня отвлекаешь. Я вообще-то серьёзный спортсмен.       — Ага, серьёзный. Как насчёт прыгнуть сальто на льду? — она рассмеялась.       — Это элемент будущего, между прочим.       — Это элемент «меня-убьют-на-соревнованиях», — парировала девушка, но улыбка не сходила с лица.       Их дурачества прервал звук открывающейся двери. На арену вошли Татьяна и Роман — оба с планшетами в руках. Мужчина обвёл взглядом лёд, увидел их раскрасневшиеся, смеющиеся лица и покачал головой.       — С возвращением, Женя, — произнёс он сдержанно, но в голосе прозвучала теплота. — Как отдохнула?       — Хорошо, спасибо, — она кивнула, чуть запыхавшись. — Готова работать.       — Вот и отлично. Потому что работы много. Оба — к бортику.       Они подъехали, и тренеры разложили перед ними план на ближайший месяц. Татьяна говорила по-деловому серьёзно: две новые программы каждому, постановка хореографии на следующей неделе, подбор музыки — желательно к среде. Скорняков добавлял технические детали: Жене — стабилизировать четверной лутц, поставить тулуп. Илье — короткая и произвольная, внедрение четверного акселя в соревновательный контент.       — Вопросы? — он обвёл обоих взглядом.       Илья вдруг поднял руку, как школьник на уроке.       — Вообще-то, у меня есть один, — он повернулся к Жене. В его глазах мелькнуло что-то среднее между азартом и осторожностью. — Мне нужна помощь с четверным риттбергером.       Женя моргнула.       — С чем?       — С риттбергером. У меня его нет. И флипа нет. А у тебя четверной риттбергер хороший.       Она недоверчиво скривилась, ожидая, что он вот-вот рассмеётся и скажет, что пошутил. Но он не смеялся. Только смотрел на неё выжидающе, без грамма иронии.       — Ты серьёзно? — переспросила она.       — Абсолютно.       — Ты прыгаешь четверной аксель, но у тебя нет риттбергера?       — У всех свои недостатки, — он пожал плечами. — Я самоучка, забыла?       Женя покачала головой, всё ещё не веря, но что-то в её взгляде смягчилось.       — Ладно, прыгай, — она пожала плечами и кивнула на центр.       Илья долго не думая пошёл на заход.       Чистый круг, переход на задний ход, позиция с руками. Плечи прямые, не выпрыгнет, его занесёт, сразу понятно.       — Риттбергер — это не про силу. Это про скольжение и дугу. Ты слишком резко толкаешься, вот ребро и срывается. Тебе нужно идти по дуге глубже, чувствовать зубец, но не заваливаться на него. Давай покажу.       — Мама дорогая, что я слышу… — Роман наклонился к жене. — Арутюнян породил себе замену.       Тон голоса, формулировка замечания, даже то, в какой позе стояла Женя — всё как у него, у Рафаэля Владимировича.       Она отъехала на несколько метров и начала медленно заходить на тройной — плавно, почти текуче, демонстрируя идеальное скольжение. Илья смотрел внимательно, чуть прищурившись. Когда она приземлилась и обернулась, он уже стоял, скрестив руки на груди.       — Понял? — спросила она.       — Понял, что ты показываешь, как надо, а не как я делаю.       — Вот именно. Попробуй.       Он попробовал. Первая попытка вышла смазанной. Вторая — чуть лучше, но всё ещё недокрут. На третьей он наконец поймал дугу и приземлился чисто, хоть и с напряжением.       — Ну? — он обернулся к ней, тяжело дыша. — Уже лучше?       — Уже лучше, — признала она. — Но до четверного тебе ещё пахать и пахать.       — Спорим, я сделаю его до конца месяца?       — Спорим, — она прищурилась. — Если не сделаешь — с тебя желание. Если сделаешь — с меня.       — С тебя что? — он ухмыльнулся и его глаза снова заблестели.       — Что хочешь.       — Поцелуй. После тренировки. Если я сделаю его сегодня.       — Сегодня?! — она расхохоталась. — Ты только что тройной с трудом приземлил!       — Тем слаще будет победа, — он развернулся и поехал заходить снова, а она осталась стоять, качая головой.       Естественно он не прыгнул риттбергер в тот день. Но через час, когда Женя отрабатывала каскад у дальнего бортика, он вдруг вскрикнул — не от боли, а от восторга, — и она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как он приземляет чистый четверной флип. Тот самый, которого у него якобы «не было».       — Не считается! — возмущённо крикнула она. — Ты сказал — риттбергер!       — Я передумал, — он развёл руками, сияя. — Флип тоже считался, — он одним толчком оказался рядом с ней, почти вплотную. — Поцелуй за тобой, Женечка.       Она закатила глаза, но внутри что-то радостно подпрыгнуло.       После ледовой части, когда они оба, уставшие и мокрые, переобувались в раздевалке, Скорняков задержал Женю на пару слов:       — Подумай о программах, — сказал он, не отрываясь от планшета. — О музыке, о стиле, о том, что хочешь сказать в этом сезоне. Я помогу с постановкой, если нужно.       — Роман Игоревич, — она замялась. — Я хотела спросить. Вы уверены, что хотите со мной возиться? У меня нет основного тренера, Арутюнян ушёл, а вы — вы вообще тренер Ильи, не мой.       Мужчина наконец поднял на неё глаза. Взгляд его был спокойным и серьёзным.       — Я дал слово, — произнёс он. — И я не простил бы себе, если бы ты пропустила этот сезон. У тебя слишком много таланта, чтобы сидеть без дела. Так что без лишних вопросов, работаем.       Женя кивнула, чувствуя, как к горлу подступает благодарность, которую она не успела озвучить.       Позже, сидя на скамейке в пустом холле, она набрала знакомый номер. Гудок. Ещё один. И наконец — голос, который она не слышала несколько месяцев:       — Женя?       — Рафаэль Владимирович, — она улыбнулась, прижимая трубку к уху. — Я просто... Хотела узнать, как вы. Как ваше здоровье?       На том конце провода повисла короткая пауза. Потом мужчина глубоко вздохнул.       — Здоровье нормально. Относительно. Слушай, птичка, я хотел тебе сказать. Я останусь твоим консультирующим тренером. Я буду смотреть твои прокаты, давать правки, помогать удалённо. Федерация... В общем, так договорились.       — Консультирующим? — она нахмурилась. — А приехать? На лёд?       — Пока не могу, Жень. Пока не могу. Но ты не одна. Ты слышишь?       — Я слышу, — она вздохнула, прикрывая глаза. — Берегите себя, пожалуйста. Я очень жду, когда вы вернётесь.       — И я жду, — ответил он тихо. — Работай. Ты у меня сильная, со всем справишься.       Она сбросила вызов и несколько секунд сидела, глядя на тёмный экран. Потом — резкое движение позади, и чьи-то руки обвили её за плечи.       — Ай! — она дёрнулась, развернулась и чуть не заехала ему локтем в челюсть. — Малинин, я тебя ударю когда-нибудь!       — Прости, — он совсем не выглядел виноватым. — Я жду не дождусь получить свой долг.       Она посмотрела на него — растрёпанного, сияющего, всё ещё пахнущего льдом и победой. Не удержавшись, подалась вперёд и поцеловала его в нос. Быстро, легко и невесомо.       — Всё, — объявила девушка, вставая и подхватывая сумку. — Долг выплачен.       — Что? — он стоял с ошарашенным лицом, прижимая пальцы к переносице. — Так не считается!       — Всё считается, Илюша. Ты просил поцелуй — ты его получил.       — Я просил нормальный!       — Мы спорили на риттбергер, — она уже шла к выходу, и голос её звенел от смеха. — Кстати, кое-кто обещал мне свидание. Или ты забыл?       Он догнал её в два шага, всё ещё прижимая руку к носу с видом глубочайшего недоумения.       — Завтра вечером, после тренировки. И это будет полноценное свидание с меня. А с тебя — нормальный поцелуй.       — Посмотрим на твоё поведение.       Она выскользнула в стеклянные двери, и солнце, клонившееся к вечеру, осветило её смеющееся лицо. За спиной Илья всё ещё что-то возмущённо бормотал, но она хотела оставить за собой интригу, просто так, чтобы ему не скучно было.

***

      Новые сборы — старый добрый Кисловодск. Федерация выбрала местную базу ещё в прошлом году — не столько из-за близости к горам, сколько из-за мягкого климата и чистого воздуха, который так хвалили врачи. Для фигуристов, привыкших к ледяным коробкам катков, это было почти как отпуск. Почти — потому что тренировки никто не отменял.       Женя вышел из автобуса, щурясь от яркого солнца, и первым, кого он увидел, был Марк Кондратюк. Тот стоял у входа в административный корпус с чемоданом и дорожной подушкой для шеи, которую он надел как наушники.       — Кондратюк! — окликнул его Женя, и Марк, вздрогнув, обернулся.       — Семененко! — парень расплылся в улыбке и пошёл навстречу. — Живой! А я уж думал, ты там, в Питере, в учёбу с головой ушёл.       — Я и ушёл, — признался Женя, пожимая ему руку и тут же оказываясь в коротком, но крепком объятии. — Но сборы пропускать нельзя. Как вы тут?       — Да нормально, — Марк махнул рукой куда-то в сторону корпусов. — Андрей вон уже на месте, Аня с Сашей вчера приехали. Тебя только не хватало.       Из-за угла административного корпуса показался Андрей Мозалёв — заспанный, с мятой бутылкой воды в руке, но с мягкой улыбкой. Следом за ним вышли Аня и Саша — Аня в лёгком сарафане, с книгой в руке, Саша в спортивном костюме и с собранными в тугой пучок волосами.       — О, Женя! — Андрей хлопнул его по плечу. — Ну наконец-то. Только тебя и ждали, мы снова в сборе, получается.       — Как у тебя дела? Как жизнь? — спросила Аня, приобнимая его, встав на носочки. На фоне Трусовой она выглядела как фарфоровая куколка.       — Держусь. У Мишина новые программы ставим, обещают быть интересными.       — У всех новые программы, — кивнула Саша, и в её голосе прозвучала отстранённая нотка, которая всегда появлялась, когда речь заходила о планах. — Сезон будет жарким.       Они ещё немного поболтали у входа, обмениваясь новостями и шутками, а потом разошлись по корпусам — распаковывать вещи и готовиться к первой тренировке. Женя шёл по коридору, предвкушая встречу со льдом, как вдруг замер. Из дверей столовой вышла Камила Валиева. Она была в тренировочной форме, с наушниками в ушах, и, кажется, не заметила его. Женя моргнул, провожая её взглядом. Он знал, что её дело до сих пор не закрыто, что суд тянется с самой Олимпиады, и что она продолжает тренироваться, несмотря ни на что. Ему захотелось что-то сказать, может, просто поздороваться, — но он смолчал.       Непосредственно тренировки в Кисловодске были насыщенными, почти без перерывов. Лёд здесь был мягче, чем в Питере, и Женя долго привыкал к нему, отрабатывая четверные. К вечеру мышцы гудели, а голова была тяжёлой от усталости. Он принял душ, переоделся и решил выйти подышать горным воздухом.       На полпути к выходу он заметил копну рыжих волос. Девушка шла быстро, почти бесшумно, явно направлялась к дверям, ведущим на улицу. В руке у неё был телефон, она то и дело поглядывала на экран.       — Сашка! — окликнул парень.       Саша дёрнулась, резко обернулась и на секунду прижала телефон к груди. Глаза её расширились — от неожиданности, смешанной с настороженностью.       — Господи, — выдохнула она. — Ты чего крадёшься?       — Я не крадусь, — он подошёл ближе, усмехаясь. — Ты просто задумалась. Куда это ты на ночь глядя?       — Подышать, — ответила она, чуть помедлив. — А ты?       — Собственно, тоже. Пойдём вместе?       Она бросила быстрый взгляд в сторону выхода, потом на Женю, и кивнула. Они вышли в темноту, наполненную запахом хвои. Некоторое время шли молча. Женя чувствовал, что Саша напряжена и чем-то взволнована.       — Ты на встречу? — спросил он осторожно. — Я могу не мешать.       — Нет, — она чуть покраснела, и это было так неожиданно для всегда сдержанной Трусовой, что Женя едва удивился. — То есть да. То есть... Это не то, что ты думаешь.       — Я ничего не думаю, — он поднял руки в примирительном жесте. — Но ты явно не хочешь о чём-то рассказывать.       Саша помолчала, кусая губу. Потом вздохнула:       — Мы... Я и Марк… Ну, мы общаемся ближе, чем друзья, последнее время. Но никто не знает, и я хочу, чтобы так и оставалось. Пожалуйста, Жень.       — Я никому не скажу, — серьёзно ответил он. — Даже не сомневайся. А что, думаешь, я догадался?       — Ты же будущий врач, — она слабо улыбнулась. — У вас с интуицией должно быть хорошо.       — С интуицией, может, и хорошо. А с романтикой у меня пока так себе.       Они прошли ещё немного. За деревьями показался свет фонаря, очерчивающий скамейку у небольшого фонтана.       — Знаешь, — вдруг сказала Саша, и голос её стал тише, — я часто вспоминаю Олимпиаду. Не всю — только некоторые вечера. Когда мы собирались все вместе. Когда всё было ещё впереди. Я тогда не знала, что серебро будет так тяжело носить. И до сих пор я его себе не простила.       — Саш, — Женя посмотрел на неё. В его глазах было искреннее сочувствие, — ты сделала всё, что могла. История тебя запомнит не по цвету медали.       — Может быть, — она смотрела в темноту. — Но я запомню. Ладно, не будем о грустном. Ты Женю Соловьёву помнишь? Из Америки?       Женя споткнулся. Не в прямом смысле — просто шаг стал чуть короче, и дыхание на секунду сбилось.       — Помню, — ответил он ровно. — Конечно, помню.       — Вы же вроде хорошо общались? Она про тебя тепло отзывалась, буквально на той неделе говорили с ней.       — Это было... — он замолчал, подбирая слова. — Да, общались. Но сейчас... В один момент мы могли болтать и переписываться весь день, потом это стало уменьшаться, — он запнулся. — В общем, я передал ей кое-что через Малинина, на чемпионате мира. Хотел поддержать. Но ответа не получил. Ни благодарности, ни упоминания.       — Вообще ничего? — Саша нахмурилась.       — С того времени наше общение ограничивается пересылкой мемов и лайками.       Девушка замерла, и он остановился вместе с ней. Свет фонаря падал на её лицо, в глазах её читалась странная задумчивость.       — Жень, — произнесла она медленно, — а ты уверен, что Малинин ей это передал?       Он открыл рот. Посмотрел на неё, потом куда-то в темноту, и почувствовал, как внутри что-то медленно переворачивается. Мысль, которая раньше не приходила ему в голову — не потому что была невозможной, а потому что он не допускал её, — теперь стояла перед ним.       — Я не думал об этом, — признался он тихо. — Я просто решил, что она не захотела отвечать.       — Может, дело не в ней? — спросила Саша. — Может, дело в том, кто должен был доставить?       И прежде чем он успел ответить, она кивнула куда-то в сторону скамейки:       — Ладно. Мне пора. Марк ждёт. Мы ещё поговорим об этом, Жень. Серьёзно.       — Да, — он кивнул рассеянно, всё ещё переваривая её слова. — Конечно, беги.       Саша ушла. Вскоре её силуэт слился с тенью у фонтана, где уже виднелась фигура Марка. А Женя остался стоять один и впервые за долгое время думал о Малинине не как о сопернике, а как о человеке, который, возможно, держит в руках то, что ему не принадлежит.