Номер один

      Конец июля выдался особенно жарким. Особенно для тех, кто всю свою жизнь проводит на льду.       Женя сидела на полу своей старой комнаты, окружённая распахнутым чемоданом, стопками футболок и россыпью мелочей, которые всегда находятся в последний момент: зарядка, наушники, резинки для волос. За окном начинало темнеть, воздух стал прохладнее. Из распахнутой форточки доносилось стрекотание насекомых и запах скошенной травы.       Комната была маленькая, но уютная. Кровать, шкаф, стол, стул, пару полок и комод, о который Женя часто ударялась, тренируя прыжки. Над кроватью висела куча медалей и дипломов, а самые важные были на столе.       Телефон стоял на подоконнике, прислонённый к стопке книг. На экране маячило лицо Ильи. Он сидел в своей комнате, окружённый домашней атмосферой, и крутился на стуле. Вид у него был чуть взъерошенный, от обычного рабочего образа его отличали очки, которые он носил только дома.       — Ты всё ещё пакуешься? — спросил он с ленивой усмешкой, глядя, как она методично сворачивает очередную футболку. — Ты вроде ещё утром говорила, что почти закончила.       — Я почти закончила, — парировала Женя, не поднимая глаз. — Осталось только то, что я забыла. А это примерно полчемодана.       — Логика Соловьёвой.       — Не Малинину судить.       Он хмыкнул, поднимая руки вверх. Пауза вышла короткой, но им не нужно заполнять тишину словами. Женя перебрала стопку спортивных топов, выбрала два, бросила в чемодан, потом подумала — и добавила третий.       — Как Япония? — спросила она, не отрываясь от своего занятия. — Ты так толком и не рассказал.       — Япония — круто, — Илья чуть оживился, откинувшись на спинку стула. — Вообще другой мир. Шоу было три дня, каждый раз полные трибуны. И они реально разбираются. Не просто хлопают, потому что красиво, а знают, где сложный элемент, где дорожка.       — И ты, конечно, показывал им свой малиновый выпендрёж?       — Обижаешь, — он самодовольно хмыкнул. — Я им четверной аксель показал. Стоп, что ты сказала?       — Малиновый выпендрёж?       — Это малиновый твист!       Женя рассмеялась, затем подняла голову и уставилась в экран.       — Погоди. Ты прыгнул четверной аксель? На шоу?       — Ага, — он старался говорить небрежно, но в глазах плясали огоньки. — Чисто. С первого раза. Я потом ещё два сделал за три дня.       — Илья... — она покачала головой, но губы уже расползались в улыбке. — Ты псих.       — Ну, это мы давно выяснили.       Она фыркнула и вернулась к чемодану. Сложила сверху лёгкую ветровку — удивляясь, зачем она вообще её брала, — и задумчиво уставилась на гору оставшихся мелочей. В комнате снова повисла тишина, но на этот раз она была другой — чуть более напряжённой, словно оба чувствовали, что разговор подходит к чему-то важному.       — Жень, — позвал он вдруг, и голос прозвучал мягче, чем минуту назад.       — М?       — Ты помнишь... Ты помнишь, что говорила в тот вечер? После «Звёзды на льду».       Руки её замерли над чемоданом. Она не подняла головы, но плечи чуть напряглись. Помнит ли она? Она не думала об этом — она жила с этим. Каждый день. Каждую ночь, засыпая в своей комнате, прокручивала в голове те минуты в номере: его голос, его взгляд, его губы.       — Помню, — ответила она тихо, и голос её чуть дрогнул, хотя она изо всех сил старалась, чтобы он звучал спокойно.       Илья помолчал, словно подбирая слова.       — Я часто о нём вспоминал, — произнёс он наконец, и в его голосе не было ни привычной иронии, ни желания подколоть. Только уязвимая честность. — Всё это время.       Женя медленно выпрямилась и повернулась к экрану. Он смотрел на неё — не так, как обычно, не с вызовом. С надеждой, которую так долго прятал за сарказмом и колкостями.       — Илья, — она вздохнула, отводя взгляд куда-то в сторону, словно там, на стене, был написан правильный ответ. — Это всё сложно… Ты знаешь. Мы столько всего наговорили друг другу.       — Знаю, — согласился он спокойно. — Но я не хочу делать вид, что мне всё равно.       Она слушала, не перебивая, и чувствовала, как внутри что-то медленно теплеет. Та самая ледяная стена, которую она возводила месяцами, не просто трещит — она рассыпается на мелкие кусочки.       — Я тоже, — выдохнула девушка почти шёпотом. — Думала об этом. О тебе. Я пыталась разобраться, чего я хочу. И знаешь, что поняла?       — Что? — Илья замер.       — Что я скучаю, — она подняла на него глаза и вдруг улыбнулась — чуть виновато и застенчиво, но искренне. — Даже когда злюсь, а ты невыносим. Я всё равно скучаю.       Илья выдохнул — шумно, облегчённо, словно держал это дыхание в себе все последние недели. Его лицо осветилось улыбкой, которая каждый раз заставляла её сердце биться быстрее.       — Тогда... — он чуть наклонился к камере, словно пытаясь быть ближе. — Мы встретимся, когда ты приедешь. И поговорим.       — Да, — кивнула она, чувствуя, как внутри разливается спокойная, уверенная радость. — Обязательно.       Немного притормозив, Илья добавил:       — Нет. Мы пойдём на свидание.       Она закрыла чемодан, застегнула молнию и поднялась, отряхивая колени. Взяла телефон в руку и улыбнулась в камеру:       — Ладно, Малинин. Мне завтра рано вставать.       — Напишешь, как доедешь?       — Напишу.       — Жень...       — Что?       — Я очень жду, — сказал он просто.       — Я тоже, — ответила она и, прежде чем нажать «отбой», добавила: — До скорого.       — До скорого, — эхом отозвался парень, и экран погас.       Женя ещё несколько секунд смотрела на телефон, потом перевела взгляд за окно. Завтра всё возобновится. Как ни странно, она ждала с безумным нетерпением. Она села, обхватила колени руками и улыбнулась.       В дверь тихонько постучали.       — Можно?       Мама осторожно заглянула в комнату, будто не хотела нарушать что-то важное. Она была в своём домашнем платье, с распущенными волосами, в которых за последние годы появились первые седые прядки. Но эта женщина выглядела чудесно, магическим образом внешне не выдавая свой возраст.       — Ты уже собралась? — спросила она, обводя взглядом чемодан, разбросанные вещи и дочь, сидящую на краю кровати с совершенно отсутствующим выражением лица.       — Почти, — Женя кивнула. — Осталось только косметичку собрать с утра и всё.       Мама прошла в комнату и присела на угол кровати. Несколько секунд она молчала, разглядывая дочь с тем изучающим вниманием, какое бывает только у матерей — когда им не нужно слов, чтобы понять: что-то произошло.       — Я проходила мимо, — начала она осторожно, — и случайно услышала часть твоего разговора.       Женя замерла. Потом медленно повернула голову к матери и встретилась с ней взглядом. В комнате вдруг стало очень тихо.       — Это был Илья? — спросила мама, и в её голосе не было ни укора, ни назойливого любопытства. Только ненавязчивый интерес.       Женя смиренно кивнула, чувствуя, как щёки предательски заливает румянец. Она попыталась скрыть его, опустив голову, но уголки губ сами собой поползли вверх, и получилось это до глупого очевидно.       Мама заметила. Конечно, заметила. И улыбнулась — тепло и понимающе.       — Иди-ка сюда, — сказала она, откидываясь на подушки и похлопывая ладонью по покрывалу рядом с собой. — Ложись.       Женя секунду колебалась, потом вздохнула, сбросила тапочки и забралась на кровать. Мама подвинулась, освобождая место, и Женя улеглась рядом, положив голову ей на колени. Рука тут же погладила её по спине — привычным, знакомым с детства жестом, от которого всегда становилось спокойнее.       — Рассказывай, — произнесла мама негромко. — Вы наконец-то поговорили?       — Мам... — Женя зажмурилась, чувствуя себя девчонкой, которую застукали за перепиской с мальчиком. — Я сама ещё толком не понимаю. Всё как-то запутанно…       — А ты попробуй. Иногда, когда рассказываешь вслух, оно само в голове раскладывается.       Женя помолчала, уткнувшись носом в мамины колени. От платья пахло стиральным порошком — запах детства и безопасности.       — Мы... — она запнулась, подбирая слова. — Мы столько всего наговорили друг другу за этот год. И хорошего, и плохого. Я на него злилась так, что дышать не могла. А потом… Ну, в общем, всё стало приходить в норму.       — И какими чудесами? — женщина прищурилась.       Женя слабо усмехнулась. От мамы никогда ничего не укрывалось.       — Мы поцеловались, — выпалила она и тут же зажмурилась, мысленно ожидая удара.       Мама ничего не сказала, только продолжала гладить её, будто кошку, которая пристроилась в ногах.       — А с тех пор мы почти не виделись, — продолжила девушка тише. — Он был в Японии, я здесь. Только переписывались и созванивались. А сейчас... Он сказал, что я ему нужна.       — А он тебе?       Женя задумалась. Не потому что не знала ответа — она знала его уже несколько месяцев, возможно, даже дольше. Только произнести это вслух было всё ещё страшно.       — Тоже, — прошептала она наконец. — Я просто… Я не знаю, что с этим делать, мам. Я не умею. Я всю жизнь только на льду умела падать и вставать, а тут страшнее.       Мама глубоко вздохнула, чтобы сохранить ровный голос. Ей было очень волнительно разговаривать на подобные темы, но это нужно было сделать. В полумраке комнаты глаза Жени блестели — не от слёз, а от того что тянущее признание наконец-то вырвалось. Проговорив его вслух, она будто сама приняла ситуацию.       — Знаешь, Женечка, — произнесла женщина медленно, оттачивая каждое слово в уме, — я видела этого мальчика всего пару раз. На соревнованиях, на трансляциях. Но я видела, как ты смотришь на него. И как он смотрит на тебя. Это не бывает просто так, но не бойся того, что неизвестно. Страшно — это нормально. Ты открываешь в себе новые ощущения, новые грани. Значит, тебе не всё равно.       — До Олимпиады мы сильно поссорились. Я думала, что всё кончено. А потом он приехал ко мне, когда я снялась с чемпионата, и сидел со мной, пока я плакала. После этого мы снова стали сближаться.       — Вот поэтому я и не переживаю, — улыбнулась мама. — Парень, который приезжает к тебе, когда ты на самом дне, и просто сидит рядом — это достойный человек. Остальное приложится.       — Но мы так и не обсудили ту ссору. Как будто её и не было.       — Тебя это беспокоит?       Девушка пожала плечами. Наверное, да. Если бы не беспокоила, она бы уже забыла и отпустила.       — Не всегда проблемы стоит поднимать со дна, особенно когда всё приходит в норму. Смотри на поступки, может Илья не знает, как выразиться словами, зато показывает делом.       Женя вздохнула и прикрыла глаза. Голова стала приятно тяжёлой — сказывались и долгий день сборов, эмоциональный разговор и тепло материнских рук. Она чувствовала себя маленькой и одновременно взрослой, напуганной и одновременно счастливой.       — Я так хочу, чтобы всё получилось, — пробормотала она сквозь дрёму.       — Получится, — ответила мама тихо, касаясь губами её макушки. — У тебя всё всегда получается. Ты просто иногда забываешь об этом.       Женя хотела ответить что-то ещё, но тело уже не слушалось. Дыхание стало ровным, глубоким. Последняя ночь в родительском доме всегда была особенно грустной.       Мама ещё долго лежала, не двигаясь, боясь потревожить уснувшую дочь. Она разглядывала её умиротворённое лицо и думала о том, как быстро летит время. Ещё вчера она держала на руках маленькую девочку, которая делала свои первые шаги на льду. А сегодня эта девочка уже выросла, влюбилась и ведёт полноценную взрослую жизнь.       Она осторожно поправила одеяло, укрывая Женю, потом тихо, стараясь не скрипеть пружинами, поднялась с кровати и на цыпочках вышла из комнаты, оставив дверь чуть приоткрытой — чтобы тонкая полоска света из коридора падала на пол, как в детстве, когда Женя боялась темноты.

***

      Штаб-квартира Федерации фигурного катания США располагалась в неприметном офисном здании. Здесь не пахло льдом. Здесь пахло бумагой, кофе и осторожностью. Рафаэль Арутюнян бывал в этом здании десятки раз — на совещаниях, на аттестациях, на подписании документов. Но сегодня он переступил порог с особенно тяжёлым сердцем.       За столом переговоров сидели трое. Кэтрин Бейкер, спортивный директор, занимала центральное место. Справа от неё расположился Дэвид Лин, юрисконсульт федерации, которого Арутюнян знал как человека, умеющего превращать любое «нет» в юридически безупречную формулировку. Слева — Маркус Хирш, финансовый директор, отвечавший за распределение спонсорских средств. Он старался не встречаться с ним глазами.       — Рафаэль, — начала Кэтрин, когда формальности были исчерпаны и секретарь закрыла дверь. — Мы ценим ваш многолетний вклад в американское фигурное катание. Но мы уже обсуждали этот вопрос. Ваше решение приостановить карьеру было принято. Мы не понимаем, зачем снова к нему возвращаться.       — Потому что оно было не моим, — спокойно ответил мужчина, кладя на стол папку с документами. — Вы предложили мне уйти по состоянию здоровья. Я согласился, потому что думал — так будет лучше для спортсменки. Оказалось — нет. Она несёт потери, отказываясь переходить.       — Это её решение, — сухо заметил Дэвид Лин. — Федерация не имеет к нему отношения.       — Федерация имеет к нему прямое отношение, — возразил Арутюнян. — Вы вынудили меня уйти. Вы предложили ей других тренеров — Я сам составлял этот список, вы помните? Я предлагал ей перейти. Я делал всё, что вы хотели. Но она отказалась. Вы понимаете? Она отказалась от всех, кого я предлагал. Она хочет работать только со мной.       Кэтрин переглянулась с Дэвидом. Маркус Хирш прочистил горло и наконец подал голос:       — Вы же понимаете, что спонсоры... — он запнулся, подбирая слова. — Спонсорам нужна стабильность. После пятого места на Олимпиаде, после снятия с чемпионата мира... Скажем прямо, это не те показатели, которые внушают доверие.       — Вы говорите о деньгах? — Рафаэль посмотрел на него в упор. — Девочке семнадцать лет. Она прыгает четверные, была пятой на Олимпийских играх — не тридцатой, не десятой, а пятой, в семнадцать лет, с лучшим коротким прокатом в её жизни. И вы списываете её как бракованный товар?       — Никто не говорит о браке, — быстро вставила Кэтрин. — Мы говорим о перспективе. О новом цикле. Мы хотим, чтобы у неё был тренер, который приведёт её к медали в Милане. И мы не уверены, что этот тренер — вы.       В комнате повисла тишина. Где-то в коридоре за дверью раздались шаги. Рафаэль медленно выдохнул и положил ладони на стол.       — Тогда скажите мне прямо, — произнёс он. — Чего вы хотите? Чтобы я исчез? Чтобы она осталась одна? Вы этого добиваетесь?       — Мы добиваемся результата, — Лин поправил очки и заглянул в свои записи. — Федерация готова предложить Евгении Соловьёвой контракт с новым тренером. Мы уже ведём переговоры с вами не как с её тренером, а как с консультантом. Вы получили наше предложение.       — Консультантом, — горько усмехнулся тот. — Раз в месяц звонить ей по телефону и спрашивать, как дела? Это вы называете тренерской работой?       — Мы называем это оптимальным решением в сложившихся обстоятельствах, — ответила Кэтрин. — Рафаэль, послушайте. Если вы будете настаивать, если вы попытаетесь обойти наши решения и продолжить тренировать её без одобрения федерации... — она сделала паузу, и слова повисли в воздухе, — Мы будем вынуждены рассмотреть вопрос о вашем полном отстранении. От всех спортсменов. От любого льда, который финансируется федерацией. Вы понимаете, что это значит?       Ещё как понимал. Полное отстранение означало конец. Не только для него — для неё тоже. Если его отстранят официально, то ему уже никогда не вернуться. И Женя окажется не просто без тренера — она окажется в эпицентре скандала, который может разрушить всё, что она строила.       — И вы готовы пойти на это? — спросил он тихо. — Готовы разрушить карьеру семнадцатилетней девочки, только чтобы поставить на моё место кого-то более удобного?       — Мы готовы защищать интересы американского фигурного катания, — ответила Кэтрин, и её голос не дрогнул. — И мы надеемся, что вы примете правильное решение.       Рафаэль долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Дэвида, на Маркуса — ни один не отвёл глаз. Все трое сидели перед ним, спокойные, уверенные в своей правоте, и он вдруг почувствовал себя старым и уставшим.       — Я хочу, чтобы вы знали, — произнёс он медленно, поднимаясь, — что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы она не осталась одна. Даже если вы поставите меня перед выбором — я выберу её.       — Мы услышали вас, — Кэтрин кивнула, не меняя выражения лица. — Федерация свяжется с вами в установленном порядке.       Арутюнян вышел из кабинета и плотно закрыл за собой дверь. В коридоре было тихо. Он шёл, наполняя пространство злыми шагами. Женя ещё не знала об этом разговоре. Не знала, что он пытается вернуться. Не знала, что федерация готова перекрыть ему кислород. Она вообще многого не знала.       Он достал телефон. Полистал контакты, остановился на её имени. Большой палец завис над кнопкой вызова.       Нет. Не сейчас. Сначала нужно понять, что делать дальше. Сначала нужно найти выход — если он вообще существует.

***

      Олимпийский лёд был безупречен.       Илья стоял в коридоре, у самого выхода на арену, и слушал, как трибуны взрываются аплодисментами — пока не ему, а тому фигуристу, что заканчивал свой прокат. Он переминался с ноги на ногу, разгоняя кровь, и чувствовал странную, очень неестественную уверенность. Предпоследняя разминка. Все, кто выходил на лёд до него, были слабее. Это было не высокомерие, а холодный, трезвый расчёт спортсмена. Он был готов и заряжен. Он был лучшим из тех, кто ещё не носил олимпийскую медаль, и сегодня должен был это доказать.       — Илья Малинин, — раздался голос судьи-распорядителя, — ваш выход.       Он оттолкнулся от бортика, скинул чехлы и шагнул на лёд. Холодный воздух обжёг лицо. Трибуны взорвались аплодисментами, показывая, как его ждали. Илья проехал круг, разминая колени, потом остановился в центре катка, встал в начальную позу и поднял голову.       И вдруг понял: он не помнит, под какую музыку должен катать.       Короткая? Произвольная? Какая программа? В голове было пусто. Он попытался вспомнить хоть что-то — первую ноту, первый аккорд, — но мысли рассыпались. Он стоял в начальной позе и не знал, что делать дальше. Секунда, две, пять. Где-то на трибунах кто-то нервно кашлянул.       Вдруг грянула музыка. Всё таки произвольная. Илья вступил, на долю секунды позже нужного, уже понимая, что опоздал, что ошибся с самого начала, и начал кататься.       Первый четверной флип развалился на выходе. Степ-аут, рука коснулась льда. Он сжал зубы, поехал дальше, но тело не слушалось. Аксель стал бабочкой с падением на колено. На вращении потерял скорость, смазал смену позиции. Дорожка шагов — простая, как у юниора, и на одном из крюков он чуть не завалился на бок, чудом выровнявшись. Каждый элемент рассыпался, как карточный домик, каждый прыжок выходил с помаркой. Ему стало страшно — так никогда не было на соревнованиях. Он чувствовал, как трибуны замолкают — не в восхищении, а в сочувственном молчании, которым зрители провожают сломанный прокат. Он хотел остановиться, просто уйти с этого льда. Но музыка играла, и он продолжал.       Мелодия стихла. Тишина, а потом спокойные, вежливые аплодисменты. Илья стоял в центре катка, тяжело дыша, и боялся поднять глаза. Он провалил всё, что строил годами, всё, к чему шёл.       У бортика стоял отец. Он молчал. Не кричал, не ругался, не качал головой. Просто протянул сыну чехлы, даже не глядя на него. Илья хотел что-то сказать, но тот прервал его одним коротким взмахом руки. В том жесте затаилось всё пренебрежение, которое мог почувствовать Илья. Роман отвернулся.       Кисс-энд-край впервые не внушал радостное предвкушение, а неописуемый страх. Илья сидел, сжимая в руках несчастного плюшевого медведя, которого кто-то сунул ему в руки, и ждал оценок, как приговора. Зрители на трибунах перешёптывались. Он хотел провалиться сквозь землю, чтобы этот момент закончился как можно быстрее.       Техническая оценка — колоссальная. Ни одного дедакшена. Все элементы — на плюсы, словно он ни разу не споткнулся, не потерял скорость, не коснулся льда рукой. Компоненты — заоблачные. Такие компоненты ставят Фернандесу и Ханю. Такие компоненты ставят чемпионам.       Он вырвался на первое место с безумным отрывом, который сложно было бы перебить даже представителям последней разминки. Илья уставился на табло, и мир вокруг поплыл. Что-то было не так. Что-то было чудовищно, невыносимо неправильно. Он хотел вскочить, закричать, что произошла ошибка, что он всё завалил, но голос не слушался, и тело словно онемело.       А потом прокатилась последняя разминка. Фигурист за фигуристом выходили на лёд и делали то, что должны были, но их оценки всё равно оказывались ниже. А он сидел на месте лидера, в этом дурацком кресле, и не мог пошевелиться. Его трясли за плечи — кажется, это был кто-то из федерации. Они что-то кричали ему в лицо: «Ты победил! Ты олимпийский чемпион!» — а парень только мотал головой и бормотал:       Нет. Нет, это бред. Вы не видели? Я же всё развалил. Вы что, не видели?!       Они смеялись и хлопали его по спине, называя чудиком.       Церемония награждения прошла как в тумане. Медаль легла на грудь, и он чуть не согнулся под её тяжестью. Журналисты облепили его, как мухи.       «Илья, как вы себя чувствуете?»       «Это лучший прокат в вашей жизни?»       «Что вы скажете своим болельщикам?»       Он открывал рот — и не мог произнести ни слова. От него отстали только когда объявили пресс-конференцию. А потом, в коридоре за кулисами, он увидел её.       Женя стояла у стены, в своём платье для произвольной программы — том самом, в котором она тоже выходила на олимпийский лёд. Она плакала. Её правая рука была небрежно перевязана бинтами, и она прижимала её к груди. Слёзы текли по щекам, размазывая макияж, а в глазах стояло что-то страшное — то ли гнев, то ли боль.       — Женя, — он шагнул к ней, забыв и про медаль, и про журналистов, и про всё на свете. — Женя, что с тобой? Что с рукой?       Она подняла голову и посмотрела на него. И этот взгляд был хуже всего, что он видел за этот день. Хуже проваленного проката, хуже молчания отца, хуже его оценок.       — Ты, — произнесла она тихо, и голос её дрожал. — Это ты. Ты испортил мне всё. Всю жизнь.       — О чём ты? — он схватил её за плечи, пытаясь поймать её взгляд. — Жень, о чём ты говоришь?       — Ты пришёл, — она всхлипнула, — и всё сломал. Всё, что у меня было. Лёд, сезон, веру в себя. Ты отнял у меня всё, Малинин. Я тебя ненавижу. Слышишь? Я тебя ненавижу.       — Женя, пожалуйста...       Но она уже оттолкнула его, развернулась и ушла по коридору, прижимая к груди руку. Он хотел побежать за ней, но ноги не слушались. Он стоял как вкопанный, смотрел ей вслед и чувствовал, медаль жжёт грудь сквозь ткань костюма.       Илья проснулся резко, как от удара.       В комнате было светло — солнце уже стояло высоко за окном. Сердце колотилось, футболка прилипла к спине. Он сел на кровати, тяжело дыша, и провёл ладонью по лицу. Это был сон. Самый жуткий, самый реальный сон в его жизни.       Телефон на тумбочке мигал уведомлением. Он потянулся за ним, всё ещё чувствуя, как дрожат пальцы, и замер. Дата на экране — сегодня Женя возвращается.       Он отложил телефон и уставился в потолок, пытаясь выровнять дыхание. Но её голос всё ещё стоял у него в ушах. «Я тебя ненавижу». Он знал, что это был только сон — кошмар, рождённый усталостью, нервами и запрятанным страхом.       Когда-то, несколько месяцев назад, эти слова почти стали реальностью. Когда он ревновал её не к букетам, к фотографиям, или к Семененко, а к дурацкой квоте на Олимпиаду. Когда он колол её, вместо того чтобы поддержать. Когда он довёл её до того, что она швырнула в него чехлом и ушла, не оборачиваясь.       Вот как это выглядело её глазами.       Он сидел на кровати, впервые по-настоящему понял: та Женя из сна — это не выдумка его подсознания. Это та Женя, которой он когда-то сделал больно. Сегодня у них всё по-другому — они говорили, они целовались, они обещали друг другу больше не закрываться. Но сон всё ещё держал его за горло, и крик «ненавижу» продолжал стоять в ушах.