Номер один

      Зал для общей физической подготовки в тренировочном центре был пуст в этот час — только редкий стук чьих-то шагов в далёком коридоре и собственные мысли нарушали идиллию. Илья сидел на гимнастическом мате, уперев спину в стену, и смотрел в одну точку. На коленях лежал телефон с открытой таблицей результатов чемпионата мира. Он не закрывал эту вкладку уже второй день — не из мазохизма, а из какого-то странного, ещё не до конца осознанного чувства. Будто если он закроет её, то признает: всё, точка. А он не хотел этой точки. Он хотел понять.       Он изначально не рассчитывал на пьедестал. Но девятое место — это крах. После травмы, после всего, что случилось за последние недели, просто выйти на лёд и откатать чисто — уже было задачей. Он её почти выполнил. Почти. Помарка на четверном тулупе, степ-аут на тройном акселе, чуть смазанная дорожка. Мелочи, которые в сумме стоили ему нескольких позиций. Но дело было даже не в этом. Весь турнир он чувствовал себя не на своём месте. Как актёр, который вышел на сцену, но забыл, в какой он пьесе.       Накануне отъезда в Монпелье состоялся разговор с отцом. Они сидели на кухне, Роман помешивал кофе, даже не глядя на сына, и произнёс:       — Тебе пора сделать выбор, Илья. Осознанный. Не потому что я так сказал. Не потому что ты с детства на льду. А потому что ты сам этого хочешь. Если хочешь кататься — катайся, но тогда отдавай всего себя. Если нет — там мы ставим точку.       Парень тогда ничего не ответил. Просто кивнул и ушёл собирать сумку. Но слова отца засели в голове и крутились там всё время, пока он летел во Францию, пока выходил на разминку, пока стоял в коридоре перед выходом на лёд. «Чего ты хочешь?», — он не знал. Вернее, знал, но боялся признаться самому себе.       Теперь, сидя на мате в пустом зале, он наконец дал этому ответу родиться. Он ничто без фигурного катания. Не потому что отец — тренер. Не потому что так сложилось. А потому что без этого он не мог дышать. Без холода льда, без свиста ветра в ушах на вращении, без этого короткого мига невесомости между толчком и приземлением. Всё остальное было фоном, а суть была здесь.       Он резко поднялся с мата. Мысль оформилась и требовала выхода. Тело, привыкшее к постоянному движению, тоже требовало разрядки. Илья оглядел зал: шведская стенка, батут, мягкие кубы, канат. Он не собирался заниматься по плану — просто хотел подвигаться, разогнать кровь, сбросить напряжение.       Он начал с простого — колесо, рондат, фляк. Тело слушалось идеально. Потом вспомнил, как в детстве они с друзьями баловались элементами паркура на заднем дворе ледового: перекаты, прыжки через препятствия, сальто с невысоких уступов. Он отошёл к мягким матам, примерился и сделал переворот в воздухе — чистое, ровное сальто назад с места, без разбега. Приземлился точно в центр мата, пружинисто уйдя вниз и тут же выпрямившись. Внутри что-то радостно ёкнуло.       Сделал ещё раз, а затем ещё. Сальто выходило одно к одному — плотная группировка, чёткий вылет, мягкое приземление. В голове что-то щёлкнуло. Тело пошло в очередную попытку, но не с места, а как вкрутка во вращение. Получилось что-то странное, вроде бедуинский, но с полным оборотом. С приземлением что-то не пошло, но идея начала принимать новые правила, и в следующей попытке он согнул колени, давая телу амплитуду.       Как только элемент получился, он немного задумался. Руки сами схватили телефон, выставляя камеру. Пересматривая снова и снова, Илье казалось, что он слепил что-то новое из простых исходников.       А что, если…       Не в программе — просто как эксперимент. Когда-то давно он видел видео, где фигуристы делали сальто на коньках. Запрещённый элемент, но возможный. Чисто физически — выполнимый. Получить штраф за него не хотелось, но считается ли его закорючка за сальто? Это что-то вроде ультра-бедуинского, или как? Сама идея засела в сознании, как заноза. Тело просило нового вызова.       Он сделал ещё несколько повторений, пока мышцы не загудели приятной усталостью. Потом опустился на мат, вытянул ноги и откинулся на спину, глядя в потолок. Дыхание постепенно выравнивалось. Мысли снова потекли в сторону Монпелье.       Он вспомнил, как стоял в коридоре перед выходом на короткую программу. Как смотрел на пустой бортик, где обычно стоял отец, а теперь — Роман Сконяков, который нервничал больше обычного. Как думал о том, что где-то в Америке, в этот самый момент, Женя, возможно, смотрит трансляцию. Или нет. Она вообще не говорила с ним после того разговора в коридоре. Ни слова.       Илья думал о ней весь турнир. В Пекине он смотрел её произвольную и видел, как она упала с лутца. Тогда ему хотелось выбежать на лёд и поднять её. А теперь сам развалил почти все прыжки. Считается ли это кармой?       На чемпионате мира он катался один. Без неё. И это было... Странно. Как будто на льду не хватало чего-то важного. Не партнёрши — они не были парой. Не соперницы — они не соревновались в одной категории. А просто её присутствия. Почти все сознательные юниорские старты были рука об руку, а тут — даже поговорить не с кем.       Он перевернулся на бок, подперев голову рукой. Телефон снова засветился — на этот раз уведомлением с обновлённым расписанием. Сборная выходит в режим межсезонья. Наконец-то, почти отдых. Но ему хотелось только одного — вернуться в тот коридор и сказать ей то, что он не смог тогда. Что Алика для него — никто. Что он согласился на эту поездку просто потому, что торопился на каток, к ней. Что все эти месяцы — ссоры, обиды, фотографии, колкости — были просто неумелой попыткой справиться с тем, что он чувствовал.       Но он не сказал. И теперь сидел здесь, в пустом зале, с решением, что фигурное катание — его жизнь. А жизнь без неё была какой-то неполной.       Он сел и потёр лицо ладонями. Хватит. Сначала — дело. Он встал, подошёл к турнику, подтянулся несколько раз. Мысль о сальто на льду не отпускала. Может быть, это и есть ответ. Может быть, ему нужно сделать что-то новое. Что-то, что вернёт ему ощущение полёта — не только надо льдом, но и над всеми этими проблемами.       Завтра он выйдет и попробует. А пока — ещё несколько повторений офф-айс, ещё один круг по залу, ещё одна попытка заглушить мысли о девушке, которая, наверное, уже вычеркнула его из своей жизни.       Но даже когда он встал на руки и прошёлся по залу колесом, даже когда сделал четверной аксель и приземлил его идеально — её лицо всё равно стояло перед глазами. И это, кажется, было сильнее любого акробатического трюка.

***

Несколькими днями ранее

      Монпелье встретил Илью сухим ветром и равнодушным солнцем. Город жил своей жизнью — узкие улочки, пропахшие свежей выпечкой, гул трамваев на поворотах, пальмы, лениво качающие листьями у стеклянных дверей арены. Всё было красиво, но не трогало его. Он приехал сюда не за красотой.       После того разговора с отцом и собственного решения — осознанного, выстраданного — внутри поселилась странная лёгкость. Не та, что бывает от уверенности в победе. Скорее — от смирения. Он знал, что не готов бороться за пьедестал. Травма, пропущенные дни, весь этот эмоциональный сумбур с Женей — всё это выбило его из графика. Но он приехал и был здесь. И он собирался откатать так, как может.       — Какой-то ты слишком спокойный, — заметил Скорняков, когда они заходили в здание арены на первую официальную тренировку. — Волнуешься вообще?       — Нет, — честно ответил Илья, поправляя лямку сумки с коньками. — Просто чемпионат. Лёд как лёд.       Мужчина покачал головой, но ничего не добавил. То ли не поверил, то ли решил, что такое спокойствие перед стартом — тоже своего рода защита.       Арена «Сюд де Франс» была большой, но по-европейски аккуратной. Трибуны пока пустовали — только технический персонал возился с камерами, перекрикиваясь на французском. Но Илья знал, что к вечеру здесь будет не продохнуть. Он стоял у бортика, глядя на свежий, ещё не тронутый коньками лёд, и слушал, как кровь ровно шумит в ушах. Ни мандража, ни эйфории, просто работа.       В коридорах за кулисами кипела привычная суета. Фигуристы в разминочных костюмах, тренеры с вещами, волонтёры с бейджами, снующие туда-сюда. Илья прошёл мимо микст-зоны, где журналисты уже настраивали камеры, и свернул к раздевалкам.       Внезапно его взгляд зацепился за знакомый силуэт.       Женя Семененко стоял в конце коридора, у стойки с расписанием, и внимательно изучал листок с тренировочными слотами. В жизни он выглядел почти так же, как на фотографиях: среднего роста, русый, с аккуратной стрижкой и той особенной, чуть застенчивой осанкой, которая бывает у людей, привыкших больше слушать, чем говорить.       Илья узнал его не сразу — прошёл мимо, потом затормозил, обернулся. Где-то в глубине памяти всплыла картинка: Пекин, олимпийский лёд, прыжки с Женей. Она смеётся, стоя в центре рядом с этим парнем, оба в тренировочной форме, оба раскрасневшиеся. Словно кто-то специально сорвал стоп-кран, одним появлением разбудив неприятные воспоминания.       Теперь этот парень стоял в трёх метрах от него. Настоящий. Тот самый Семененко, который, по словам самой Жени, был «очень тёплым и милым». Который, судя по всему, имел с ней какой-то контакт, какого у Ильи сейчас не было вообще.       Всё это пронеслось в голове за долю секунды. Достаточно иррационально, но укол был — острый и мгновенный. Будто укол обезболивающего перед тем, как холод вновь разольётся по телу.       Семененко тем временем оторвался от расписания и, заметив, что на него смотрят, вежливо улыбнулся:       — Привет. Ты Илья, да?       Американец замер, будто его поймали. Он не ожидал услышать от него английскую речь, поэтому мозг не сразу перестроился.       — Да.       Женя повернулся к нему, подходя чуть ближе и натягивая маску на лицо. Лучше бы он сразу так стоял, может Малинин бы и не узнал.       — Мы вроде заочно знакомы через Женю Соловьёву, — он переступил с ноги на ногу, сжимая в руках телефон и бутылку.       Илья медленно вздохнул, чувствуя, как кровь бежит по венам в два раза быстрее. Его собственное лицо не выражало ровным счётом ничего.       — Допустим, — произнёс он ровным, почти ленивым тоном, в котором опытное ухо могло бы уловить оттенок пренебрежения.       Семененко чуть нахмурился, но продолжал улыбаться — то ли по привычке, то ли из вежливости:       — Я так и думал. Женя про тебя рассказывала. Вы в одном центре тренируетесь. Как у вас вообще дела? Как она?       Илья выслушал этот монолог, не меняя позы. Потом чуть склонил голову набок и ответил — холодно, отстранённо, словно делал одолжение:       — Нормально у нас дела. А Женя... — он сделал микроскопическую паузу, ровно такую, чтобы слово прозвучало весомее, — сама разберётся. Без посторонней помощи.       Слово «посторонней» прозвучало как пощёчина. Илья не повысил голос, не сменил выражения лица — но интонация была выверена до миллиметра.       Женя замер. Улыбка сползла с его лица — не резко, а как-то неуверенно, будто он ещё надеялся, что ослышался.       — Я вообще-то не посторонний, — произнёс он тихо, но с достоинством. — Мы подружились в Пекине. Я просто хотел...       — Удачи на турнире, — перебил Илья, не давая ему закончить. Сказал это без злобы, но и без тени тепла — так, словно отмахивался от назойливой мухи. И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл по коридору к своей раздевалке.       Он не обернулся. Но спиной чувствовал, как парень стоит и смотрит ему вслед. Растерянный, непонимающий, обиженный, наверное. Илья знал, что поступил по-свински. Знал, что парень не сделал ему ничего плохого — наоборот, проявил дружелюбие. Но в груди жгло, и этот огонь требовал выхода. Не на льду — так в коридоре. Не делом — так словом. И он нашёл мишень.       «Сам разберусь», — мысленно повторил он свою же фразу, захлопывая за собой дверь раздевалки. Вот только к кому это относилось — к Жене или к нему самому, — он не уточнил.       Тем временем соревновательные дни пролетели быстро. Мужской турнир выдался плотным и нервным. Илья откатал короткую программу чисто, но без блеска — судьи поставили его на четвёртое промежуточное место. Произвольная прошла куда хуже: четверные рассыпались, дорожка не получила надбавки, компоненты чуть срезали. Хорошая короткая немного сгладила впечатление, оставив парня на девятом месте.       Когда он стоял в микст-зоне после проката, ещё не зная итогового результата, но уже чувствуя его по тишине на трибунах — не той тишине, что бывает перед объявлением оценок, а другой, равнодушной, — ему хотелось одного: уйти. Просто исчезнуть с этой арены, из этого города, из этого турнира.       А потом объявили тройку призёров. И когда прозвучала фамилия «Семененко» — третье место, бронза чемпионата мира, — в зале взревели трибуны. Российский сектор, немногочисленный, но громкий, скандировал его имя.       Илья стоял у выхода на арену, сжимая в руке бутылку воды, и смотрел на лёд. На этого самого парня, которому он четыре дня назад так высокомерно бросил «удачи на турнире». Семененко улыбался — открыто, почти по-детски. Он не ожидал медали, просто вышел и сделал свою работу.       Внутри всё клокотало. Что-то, связанное с тем, что этот «не посторонний» парень — оказался лучше него. И Женя, наверное, сейчас смотрит трансляцию. И видит на пьедестале не Малинина, а Семененко.       Он сел на скамейку в пустой раздевалке и долго смотрел в одну точку. Девятое место против осознанного вызова в пользу фигурного катания. И ощущение, что он проиграл не просто турнир. Что-то гораздо более важное.       Арена постепенно пустела. Цветочная церемония закончилась, трибуны поредели, и только в коридорах ещё толпились последние журналисты, торопливо сворачивающие аппаратуру. Где-то на льду фотографы снимали призёров для официальных протоколов. Илья вышел из раздевалки, перекинув сумку через плечо, и направился к выходу для спортсменов. Ему не хотелось задерживаться здесь ни на минуту дольше необходимого.       Он почти дошёл до стеклянных дверей, когда за спиной раздались быстрые шаги — не тяжёлые, но решительные, с тем характерным стуком, какой бывает, когда человек очень торопится.       — Илья! Подожди!       Он замер, не оборачиваясь. Голос он узнал сразу. Женя подходил к нему быстрым шагом, чуть запыхавшись. На шее всё ещё висела медаль — бронза поблёскивала в свете ламп, но он, казалось, забыл о ней. В правой руке он сжимал небольшой белый конверт, заклеенный полоской скотча.       — Слушай, — парень остановился в шаге от Ильи, переводя дыхание. В голосе его не было ни обиды, ни желания выяснить отношения за прошлую стычку. Он говорил быстро и серьёзно, как говорят люди, которым нужно успеть сказать главное. — Я знаю, мы не очень начали. Сейчас это неважно. У меня к тебе просьба.       Илья молчал. Смотрел на конверт, потом на лицо Жени — открытое, чуть взволнованное, без тени притворства.       — Передай это Жене, пожалуйста, — и протянул конверт. — Я хотел лично, но она снялась, а ты там, с ней. Это не срочно, но важно.       Он сделал паузу и добавил чуть тише:       — Я буду тебе очень сильно должен.       Илья медленно перевёл взгляд с конверта на парня, потом обратно. Внутри что-то дёрнулось — та самая ревность, которую он испытал при первой встрече. Что в конверте? Почему он так просит? Почему «очень важно»? Но вслух он не сказал ничего из этого. Только коротко кивнул и взял конверт.       — Ладно, — сухо произнёс Илья. — Передам.       Женя благодарно выдохнул и, кажется, хотел добавить что-то ещё, но передумал. Только кивнул в ответ — уважительно, почти коротким поклоном, — развернулся и быстрым шагом ушёл обратно, туда, где его ждали журналисты и тренеры.       Конверт жёг руку. Он покрутил его в пальцах — лёгкий, невесомый почти, но по какой-то причине жёг руку. Он мог бы просто положить его в сумку и отдать Жене, не заглядывая внутрь. Это было бы правильно. Это было бы честно.       Но ревность — глупая, не желавшая униматься — уже скреблась где-то под рёбрами. И это невыносимое чувство конкуренции, которое он не мог до конца объяснить.       Он свернул в пустой закуток у пожарного выхода, где не было ни камер, ни посторонних глаз, и аккуратно, стараясь не повредить бумагу, отклеил скотч. В ладонь выкатился маленький металлический значок — эмалевый, с тщательно прорисованными олимпийскими кольцами и надписью «Russian Olympic Committee. Beijing 2022». Эксклюзив. Памятный, явно не для продажи.       Он перевернул значок в пальцах. Потом заглянул в конверт и вытащил сложенный вчетверо листок бумаги. Почерк был аккуратный, с лёгким наклоном. Илья прошипел, вглядываясь в буквы. Русский каллиграфический почерк он понимал так же, как и китайский. Хотя Женя, в принципе, тоже, так что хоть где-то есть несоответствие.       «Женя, привет! Хотел, конечно, встретиться и передать лично. Это памятный олимпийский значок сборной. Пусть будет напоминанием о твоём российском олимпийском товариществе. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Мы все очень скучаем!»       Илья перечитал записку дважды. Потом ещё раз. Не «я скучаю», а «мы все». Это был жест не влюблённого, а друга. Жест товарищества — того самого, о котором Женя иногда говорила с особенной теплотой, вспоминая Пекин. Жест, который Илья не мог ей дать. Не потому что не хотел, а потому что не был частью того мира.       Он стоял в полном одиночестве, сжимая в одной руке значок, а в другой — записку, и чувствовал, как пыл медленно оседает, оставляя после себя что-то другое. Стыд? Нет, не совсем. Скорее — осознание. Этот парень, которого он так легко вычеркнул в «посторонние», оказался настоящим. И этого Илья не понимал — не умел, не привык. Но теперь, глядя на значок и записку, чувствовал странную пустоту.       Он аккуратно сложил всё обратно в конверт, потом убрал конверт во внутренний карман сумки, туда, где лежали самые ценные вещи.       В автобусе, который вёз спортсменов в отель, Илья сидел у окна, глядя на вечерний город, думая о том, как странно устроен этот спорт. Ты можешь быть девятым, но везти домой нечто более ценное, чем медаль. Ты можешь быть третьим — и всё равно находить время и силы на жест, который ничего тебе не даёт, но много значит для другого. Ты можешь быть влюблён — и ревновать не к человеку, а к целой стране, к общим воспоминаниям, к значку — этого у тебя никогда не будет.       Завтра он вернётся домой. И начнёт всё сначала. Потому что выбор сделан, и отступать некуда.

***

      Раннее утро в ледовом дворце сопровождалось тишиной. Такое спокойствие бывает только до первой раскатки. Парень вошёл на арену, когда стрелка на часах едва перевалила за семь. Он специально вышел пораньше — до отца, до остальных фигуристов, до суеты. Ему нужно было попробовать кое-что. То, что он не хотел показывать никому, пока не будет уверен.       Мысль об «ультра-бедуинском» на льду не отпускала его со вчерашнего дня. И теперь, стоя у бортика на пустой арене, чувствовал знакомое покалывание в кончиках пальцев — предвкушение.       Он вышел на лёд. Первые круги — мышцы теплели. Попробовал простое колесо — неуклюже, конёк чуть заскользил в сторону. Потом ещё раз. Тело постепенно вспоминало, как держать равновесие на скользкой поверхности. Потом он отошёл к центру катка, примерился, глубоко вдохнул и сделал заход, похожий на сальхов, прыгнул — перекрученный бедуинский.       Приземление вышло жёстким — на две ноги, с проездом почти до самого бортика. Но он устоял. Устоял! Сердце заколотилось быстрее. Развернулся и поехал обратно, уже смелее. Вторая попытка — лучше. Третья — почти получилось. Тело ловило ритм: толчок, группировка, раскрыться, приземлиться. Это было не похоже на прыжки, которым его учили с детства. Здесь не было рёбер, зубцов, дуг. Был только чистый полёт.       — Давай, — прошептал он себе под нос, разгоняясь для следующей попытки. Теперь он хотел сделать два подряд.       Первый переворот вышел идеально — высокий, с чёткой группировкой, приземление в точно намеченную точку. Он тут же, не теряя инерции, толкнулся для второго. Но скорость была слишком большой, а контроль — недостаточным. Второй раз получился смазанным, тело ушло в сторону, и он, не успев сгруппироваться, на полной скорости влетел плечом в пластиковое ограждение.       Бортик задрожал, по арене разнёсся гулкий, совсем не ледовый звук. Илья схватился за ушибленное плечо, шипя сквозь зубы. А вот и очередной синяк.       — Илья!       Голос раздался прямо над ним — испуганный, звонкий и совершенно неожиданный. Он резко обернулся, всё ещё держась за ушиб.       За бортиком стояла Женя. Она была в тренировочной форме, с ещё распущенными волосами — видимо, только вошла. Лицо её застыло с тем самым выражением, какое бывает, когда человек только что видел что-то и не успел вернуть себе самообладание.       — Ты в порядке? — спросила она, и голос её дрогнул на последнем слоге. Вопрос прозвучал неосознанно, как будто она сама ещё не решила, стоит ли.       Плечо ныло, но эта боль была сейчас где-то на самом краю сознания. Главное было другое: она здесь. Она с ним разговаривает. Впервые за всё это время по-настоящему. Илья не мог не обрадоваться, однако он всё ещё валялся под бортиком. Стало неловко.       — Привет! Ты... Ты давно здесь?       — Достаточно, — ответила девушка, и щёки её чуть порозовели. Она явно не собиралась признаваться, что стояла и смотрела на него уже несколько минут, заворожённая тем, как легко и дерзко он делает то, чего она никогда не видела вживую. — Ты что, с ума сошёл? Это же опасно.       — Знаю, — он слабо улыбнулся, встряхивая руку. — Я просто пробую.       — Пробуешь убиться о борт? — в её голосе появилась знакомая ему ироничная нотка, которую он не слышал целую вечность.       — Ну, — он развёл руками, — это один раз только.       Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Лёд между ними, только что бывший полем для экспериментов, вдруг стал чем-то новым — мостом.       — Ты как вообще? — спросил он тише, уже без дурацкой улыбки.       Женя отвела взгляд, подцепляя резинку с запястья, запрокидывая голову, чтобы избежать прямого контакта.       — Нормально, — сказала коротко и без прежней колкости. — А ты? Я смотрела чемпионат. Ты хорошо откатал.       — Девятое место — это «хорошо»?       — Для того, кто две недели назад хромал, — да.       Илья почувствовал, как внутри что-то разжимается — тугая пружина, которую он накручивал с самого Монпелье. Он не нашёл, что ответить.       Тяжёлая дверь служебного входа хлопнула и на арену вышли Татьяна и Роман. Увидев на льду обоих своих подопечных, да ещё и в такую рань, мужчина на мгновение замер. Бровь чуть приподнялась. Он ничего не сказал, только обвёл взглядом сына, всё ещё потирающего плечо, и Женю, которая стояла и смотрела на Илью с тем выражением, какого он не замечал у неё уже несколько месяцев. Татьяна лишь тихонько хлопнула его по куртке, покосившись на них. «Не спугни», — читалось во взгляде.       «Снова общаются», — отметил он про себя. Он достаточно повидал в этом центре, чтобы понимать: лезть в отношения сына и его... Партнёрши по тренировкам? Подруги? Кого бы то ни было — себе дороже. Тем более что в прошлый раз его совет «просто быть рядом» вроде бы сработал. Хотя бы отчасти. Пусть разбираются сами.       — Ну-ну, — произнёс он вслух, ставя термос на бортик. Голос его звучал ровно, с той интонацией, которая не предполагала возражений. — Утренняя активность — это хорошо. Жаль только, что сезон вы оба провели так, что эта активность теперь выглядит как запоздалое раскаяние.       Илья и Женя переглянулись. Коротко, почти незаметно — этот обмен взглядами не укрылся от матери. Она усмехнулась уголком губ и Роман продолжил:       — Олимпийский сезон пролетел мимо вас. Буду говорить как есть. Ты, — он посмотрел на Илью, — работаешь в полноги почти всю зиму. Девятое место на мире — это не твой уровень, и ты сам это знаешь. А ты, — он перевёл взгляд на Женю, — бросаешься из крайности в крайность. То снимаешься с турнира и выпадаешь из жизни на неделю, то в семь утра уже на льду, как будто завтра Олимпиада. Ни то, ни другое не работает.       Женя стиснула челюсти, но промолчала. Илья опустил глаза. Тишина на арене стала гуще. Только холодильники гудели где-то под полом, усиливая атмосферу неловкости.       — Ладно, — мужчина взял термос, сделал глоток и кивнул на лёд. — Раскатывайтесь пока. Время ещё есть.       Они разъехались в разные стороны, каждый погружённый в свои мысли. Женя скользила вдоль бортика, отрабатывая перебежки, но в голове крутились слова тренера: «бросаешься из крайности в крайность». Она знала, что Роман Игоревич прав. Она всегда была такой — либо пламя, либо лёд, либо всё, либо ничего. После ухода Рафаэля Владимировича она вообще перестала понимать, кто она на льду и зачем. А теперь, когда они с Ильёй снова... Взаимодействуют? Она не знала, как это назвать. В общем, всё полетело вверх-ногами куда-то в неизвестность.       Илья гонял по кругу, разгоняя себя и мысли. Плечо всё ещё ныло, но было терпимо. Слова отца жгли сильнее. Он ведь и правда так делал. С самого отбора в Пекин он словно притормаживал, а вчера пришло осознание, что его никто не держит. Он не Майкл Джордан в баскетболе, и даже не Нэйтан Чен в их кругах — до Малинина нет дела в мировом фигурном катании. Или работай, или катайся по воскресеньям на массовых.       Минут через пятнадцать раздался хлопок в ладоши:       — Давайте ко мне.       Они встали рядом, как школьники перед директором. Роман обвёл их долгим, изучающим взглядом и вдруг произнёс — буднично, словно спрашивал, будут ли они обедать:       — На юниорский чемпионат мира хотите?       Пауза. Женя моргнула. Илья нахмурился.       — Куда? — переспросила девушка таким тоном, будто ослышалась.       — Юниорский чемпионат мира, — спокойно повторил тот. — Вам обоим по семнадцать. По возрасту проходите. С вашим техническим контентом вам там, прямо скажем, делать нечего — вы сильнее большинства взрослых. Но учитывая, как вы провели этот сезон, — он развёл руками, — взять хоть какую-то медаль на юниорском уровне — это уже не шутка.       После Олимпиады. После девятого места на мире. Это было похоже на шаг назад — унизительный и стыдный. Но с другой стороны... Илья ведь только вчера решил, что фигурное катание — его жизнь, а она не всегда идёт только вперёд и вверх. Иногда нужно отойти, чтобы разбежаться. Последний шанс доказать. Не отцу, не федерации, не Жене, только себе.       — Я согласен, — сказал он твёрдо, раньше, чем успел передумать.       Женя повернулась к нему — и вдруг расхохоталась. Смех был громким, почти истеричным, даже весёлым. Она смеялась и качала головой, прижимая ладонь ко лбу:       — Вы серьёзно? — она вздохнула. — Представляете вообще, как на меня посмотрят там? Если я там появляюсь — буду отхватывать от "экспертов" до конца жизни. «Испугалась конкуренции» или «позор после Олимпиады».       — Жень, — Илья развернулся к ней всем корпусом. — Послушай.       — Нет, это ты послушай, — она всё ещё улыбалась, но улыбка была кривой. — Мы уже вышли во взрослые. Это как признать, что мы провалились, что мы не тянем.       — А ты не провалилась? — спросил он тихо, без злости, но прямо.       Улыбка сползла с её лица.       — Мы ничего не потеряем, — продолжил Малинин, глядя ей прямо в глаза. — У нас нет медалей в этом сезоне, кроме допускных. У меня нет рейтинга. У тебя нет тренера. А там — полноценный шанс. Мы выйдем, откатаем, и если мы правда сильнее — мы это докажем.       Он замолчал. Женя смотрела на него, и в её глазах что-то медленно менялось — смех уступал место сомнению, сомнение — чему-то третьему, чему она пока не могла подобрать названия. Родители молчали, давая им пространство. Роман не ожидал такой осознанности от сына. Он думал, что будет, как раз-таки, наоборот.       — Ты правда думаешь, что это имеет смысл? — спросила она наконец, и голос её прозвучал уязвимее, чем хотелось бы.       — Да, — просто ответил Илья. — Я правда так думаю.       — Ладно, — выдохнула она, отводя взгляд и снова поднимая его. — Юниорский так юниорский. Только не смейся надо мной потом.       — Посмеёмся потом вместе, когда сдвинем тринадцатилеток на серебро.       Девушка не знала, что произошло в тот день. Или они на самом деле очень сильно захотели, или им это было нужно, или всё таки судьба распорядилась. По крайней мере убеждения звучали так настойчиво, что больше не казались бредом. Так подумать — это же тоже чемпионат мира, что там ещё делать?       Но когда Женя стояла на пьедестале, сжимая пышный букет и слушая гимн Америки, стало не смешно. Хотя нет, ещё как смешно. Когда за день до, она смотрела, как награждают Илью, и как он держит серьёзное лицо, ей хотелось упасть на пол от комичности ситуации. Поступили ли они правильно? Да черта с два, как говорили некоторые взрослые — отобрали чьё-то место. Но ведь заслуженно.       Женя ехала с упрощением, и достаточно весомым. Тройной аксель в произвольной снова стал флипом, четверные поменялись в последовательности, а каскад лутц-риттбергер стал тройным лутц-тулупом, так ещё и в первой половине. Вот с таким набором пятое место на Олимпийских играх было бы претендовать лишь при чистом прокате. Зато на юниорах обскакала на несколько десятков.       Она думала, что ребята из России не воспримут её всерьёз. Но скрывать поездку не получилось бы, так что пришлось признаться. Однако, к удивлению Жени, в ответ пришла поддержка.       Саша сказала, что золото — оно и в юниорах золото. Если девушка проходит по критериям — так почему нет? Наоборот, молодой возраст — преимущество в их виде спорта. Там, где лёгкость, есть и сила.       Женя подтвердил, назвав её уникальной спортсменкой, которая умеет держать баланс тела и головы, не давая себе спуску ни там, ни там.       Она вспомнила слова Рафаэля Владимировича, когда казалось, что её карьера посыпалась: «Пятое место — не конец». Конец бывает только один, и ей до него ещё далеко. Скоро новый сезон, новые программы, возможно, новый тренер. А ещё — Илья, который так или иначе был рядом, даже когда она сама в себя не верила.       Только вот девушка не забыла тот самый разговор. Каждый раз, когда граница стиралась, а пелена его имени застилала глаза, она вспоминала, что он ей сказал в самый сложный период.       «Я буду с нетерпением ждать, как через месяц ты выйдешь на лёд и рассыплешься на части.»

***

      Тост поднял Нэйтан Чен.       Они собрались в частном зале отеля — не в банкетном, а в том, что поменьше, с приглушённым светом и панорамным окном на ночной вид. Город мерцал за стеклом россыпью тёплых огней, и где-то там, внизу, ещё гудела арена, которую они не так давно покинули. А здесь было тихо, только лёгкий джаз из колонок да перезвон бокалов, которые разносили официанты. Все свои — только фигуристы, познавшие тяготы сборной в этом году. Уставшие, но по-особенному, с праздничным налётом. Так устают только после последнего шоу сезона, когда за спиной больше нет ни стартов, ни обязательств, ни гнетущего «надо».       Нэйтан поднялся с бокалом в руке, и разговоры сами собой стихли. Он не был оратором, никогда не любил длинных речей, но сейчас, в роли хэдлайнера «Звёзды на льду-2022» и свежеиспечённого олимпийского чемпиона, просто не мог не сказать несколько слов. Его лицо, обычно спокойное до непроницаемости, смягчилось.       — За этот сезон, — произнёс он негромко, но в тишине зала каждое слово было слышно. — Самый странный, самый трудный и самый удивительный сезон в моей жизни. Я помню, как мы все начинали, а закончили совершенно по-разному. Кто-то с медалью, кто-то без, но это вообще не главное сейчас. Главное — мы здесь. Мы сделали это. Весь сезон мы пахали как проклятые, и вот теперь он закончен. Предлагаю выпить за то, чтобы следующий был легче. Хотя бы чуть-чуть.       По залу прокатился смех. Кто-то захлопал, поддерживая тост. Нэйтан улыбнулся, поднял бокал выше, и все потянулись за ним.       — За нас, — сказал он просто. — За фигурное катание.       — За нас! — отозвались ребята.       Женя, сидевшая у окна с бокалом сока, почувствовала, как внутри что-то отпускает, как если бы тугая резинка, которую она затягивала всё сильнее с самого Пекина, наконец лопнула.       Шоу звёзд на льду в этом году было особенным. После Олимпиады публика шла не просто посмотреть на красивое катание, а на новых легенд, которых видела по телевизору в самом эмоциональном турнире четырёхлетия. Также пригласили успешных фигуристов, отличившихся на других соревнованиях этого года. Организаторы постарались на славу: компания подобралась мощная. Нэйтан Чен, разумеется, был главным именем на афишах — олимпийское золото сияло ярче солнца. Но программа не ограничивалась им одним. В первом отделении блистали одиночники: Винсент Чжоу, Джейсон Браун, Женя Соловьёва, Карен Чен, Мэрайя Белл, Алиса Лью, Илья Малинин, который выдал техничный номер с теперь новым коронным элементом, прозвав его «малиновым твистом» в честь себя любимого. Зал ахнул и взорвался аплодисментами. Женя, стоявшая за кулисами в тот момент, поймала себя на том, что улыбается до ушей, радуясь за него.       Во втором отделении вышли пары: Книрим и Фрейзер, танцоры — Чок и Бейтс, а также Хаббелл и Донохью. В финале все участники появились на совместный поклон, и Нэйтан, стоя в центре, ещё раз поднял руку, благодаря зрителей.       Это был последний выход на лёд в этом сезоне. И все они — от Нэйтана до Ильи — знали, что следующая глава начнётся уже совсем скоро, но сейчас, в эти несколько дней можно было выдохнуть.       Теперь они были в отеле. Женя, изначально державшаяся скромно и цеплявшаяся за сок, как за спасательный круг, после долгих уговоров Мэдисон, всё-таки согласилась на «один бокальчик, чисто символически». Оказалось — на два. Первый она выпила медленно, растягивая, чувствуя, как пузырьки щекочут горло, расправляя узел, который она таскала в груди с февраля. Второй — уже смелее, под очередной тост кого-то из парников. К третьему она не стремилась, но жизнь распорядилась иначе.       Весь вечер она ловила себя на том, что взгляд её снова и снова возвращается к нему. Илья стоял в другом конце зала, разговаривая с Винсентом и Алисой, но то и дело посматривал в её сторону. Иногда их взгляды встречались — на долю секунды — и оба отводили глаза чуть быстрее, чем нужно. Потом он оказался рядом — просто подошёл, встал у окна, заговорил о чём-то незначительном. Его пальцы мимолётно коснулись её запястья, когда он потянулся за бокалом. Она не отдёрнула руку. Позже, во время очередного взрыва смеха в компании Мэдисон и Эвана, он придвинулся ближе — якобы чтобы лучше слышать. Их плечи соприкоснулись. И снова — ни один не отстранился.       Недосказанность всё ещё висела между ними, но обстановка мягко размывала её контуры, превращая острые углы в плавные линии. Женя чувствовала, как страх — тот самый, что заставлял её швыряться чехлами и цедить «отвали, Малинин», — куда-то отступает. На его место приходило что-то другое.       Она уже и не пыталась включить голову. Пора просто отдохнуть.       Третий бокал возник словно из воздуха. Кажется, это Мэдисон Хаббелл передала ей его со словами: «Ты заслужила, детка. Сезон закрыт». Женя выпила его быстрее, чем планировала, и хихикнула, сама не зная чему. Просто отпустила ситуацию — ту, в которой она уже несколько месяцев пыталась понять, как ей вести себя с человеком, который сначала разбил ей сердце, потом собрал его обратно, просто оставшись рядом, а теперь стоял в метре от неё с этим дурацким, невыносимо-тёплым взглядом.       Мэдисон Чок, наблюдавшая за ней с другого конца стола, понимающе улыбнулась и переглянулась с мужем. Потом подошла, мягко тронула Женю за плечо:       — Так, подруга. Три бокала — это была твоя норма. Деткам пора спать.       — Я не устала, — запротестовала Женя, но голос прозвучал совсем не убедительно.       — Конечно, не устала, — фыркнула Мэдисон. — Поэтому ты уже пять минут смотришь в одну точку.       Илья, который действительно ограничился одним бокалом в начале вечера, тут же оказался рядом. Женя хотела возразить — что-то про то, что она сама дойдёт, но передумала. Пусть поухаживает, это было приятно.       Они вышли в коридор. Гул голосов из зала стих, сменившись тишиной. Они шли медленно, и Женя вдруг поймала себя на том, что слышит собственное дыхание.       — Как ты? — спросил Илья негромко.       — Нормально, — она кивнула, не глядя на него. — Даже хорошо. Сезон так быстро пролетел, представляешь?       — Представляю, — он улыбнулся уголком губ. — Сам до сих пор не верю.       У поворота к лифтам она внезапно остановилась. В стене коридора было вмонтировано огромное зеркало. Женя уставилась на своё отражение: раскрасневшиеся щёки, блестящие глаза, чуть распушившиеся волосы. Она смотрела на себя и не узнавала. Девушка в зеркале выглядела счастливой.       — Надо сделать фото, — заявила она решительно и полезла в карман за телефоном.       Илья закатил глаза, но спорить не стал. Прислонился плечом к стене и с усмешкой наблюдал, как она ловит ракурс, чуть наклонив голову.       — Готово, — объявила она, убирая телефон. — Теперь можно идти.       — Уверена? — хмыкнул он. — Может, ещё пару ракурсов? А то вдруг левый локоть недостаточно попал кадр.       — Малинин, заткнись, — но в голосе не было злости. Только смех.       Он неожиданно взял её под руку, теперь уже решительнее, и повёл дальше. Женя не сопротивлялась, хотя близость ощущалась острее. Достаточно опасное расстояние. То, о котором она столько думала и которого так боялась.       У двери её номера они остановились. Ключ-карта скользнула в замок, дверь открылась, и Женя сделала шаг в темноту. Но рука Ильи всё ещё держала её, не выпуская. Она обернулась и застыла.       Он стоял в дверном проёме, наполовину освещённый коридорным светом, и смотрел на неё. Взгляд его был странным — не тем, что она привыкла видеть на льду или в спорах. В нём не было ни вызова, ни иронии. Илья выглядел поникшим, почти беззащитным.       — Жень, — произнёс он тихо, словно каждое слово давалось с усилием. — Пожалуйста, не закрывайся от меня больше. Я не знаю, что ещё сделать. Я не знаю, как правильно. Ты мне нужна.       Он не успел договорить последнюю фразу — она уже притянула его к себе.       Поцелуй вышел неровным, каким-то голодным, словно оба слишком долго этого ждали и боялись, что момент ускользнёт. Его руки скользнули по талии, прижимая ближе, её ладони легли на его плечи, потом обвили шею. От него пахло шампанским и чем-то родным. Наконец-то объятия без боли и страха.       Она первой прервала поцелуй, но не отстранилась. Стояла, прижавшись почти вплотную, и слышала его сбившееся дыхание.       Они шагнули в номер. Дверь за ними закрылась с мягким щелчком. Илья перевёл взгляд с девушки на комнату. Ближайший источник света — торшер. Одним нажатием комнату заполнил тёплый, немного тусклый свет. Глаза вновь встретились. Они не разрывали крепких объятий, Илья осторожно заправил ей передние пряди за уши, тут же притягивая к себе. Женя сместила ладонь с шеи на гладкую щеку, нежно поглаживая. В этот момент в ней зарождалось то прекрасное чувство, которое называют любовью. Если прямо сейчас Илья растворится — её не станет.       Поцелуй чуть углубился. Парень шёл напором, особо не контролируя себя, но в пределах разумного. Женя отвечала как могла, всё сильнее прогибаясь в спине, отдаваясь его крепким рукам.       — Ой, подожди! — воскликнула она, почти потеряв равновесие.       Вместо ответа Илья сдвинулся вместе с ней в руках к кровати. Девушка встала коленями на мягкий матрас, вовлекая его губы к себе. Они целовались уже минут десять, но огонь только разжигался. У обоих кружилась голова, и чем глубже был поцелуй, тем сильнее взбудораживался организм.       Взяв небольшую паузу, Женя вжалась лбом ему в шею, на что Илья протяжно вздохнул, глубоко задышав. Несколько секунд спустя, девушка заговорила первая:       — Что происходит? — почти прошептала она.       Илья покачал головой, будто она могла видеть его лицо в этот момент.       — Мы делаем то, что хотим.       — А дальше?       Взяв ещё одну микропаузу, Малинин опять подхватил девушку, падая вместе с ней на кровать, крепко прижимая к себе.       — А дальше — просто быть вместе.       Поцелуи продолжились в ленивом темпе, губы были уставшие, но они не успели насладиться друг другом. Женя повернулась всем телом, оказываясь полностью под рукой Ильи. В этом жесте было ощущение защиты и безопасности. Он очень мягко водил по спине, иногда переходя на руку, но не касаясь чего-то более. Сильнее всего ему не хотелось показаться слишком напористым, слишком возбуждённым. Девушка сместила руку ему на затылок, подцепляя ладонью непослушные пряди. Илья прикрыл глаза, чуть откидываясь назад.       — Ты будто сейчас замурчишь, — со смешком произнесла Женя.       — Я уже, — он быстрым движением уткнулся ей в шею.       Теперь каждый вздох щекотал ей нежную кожу, а она смеялась уже в голос. Была ли Женя когда-либо счастливее, чем в этот момент? Не факт. Абсолютное умиротворение, особенно после всего, что происходило за этот сезон.       Пусть Женя, вероятнее всего, поступает глупо. В её случае оставалось просто надеяться, что в дальнейшем не придётся жалеть. Она договаривалась со своим разумом изо всех сил. Пыталась доказать, что всё, что делал и говорил Илья до этого — абсолютная глупость.       Но он ведь это сказал.       А ты прислушалась.       Некоторое время спустя, они лежали в полной тишине, которую разрезало равномерное дыхание. Нос парня всё так же располагался где-то у её ключицы. Женя приподнялась, оставив поцелуй у него на виске, от чего Илья в очередной раз расплылся в улыбке.       — Мне нужно время.       Как гром среди ясного неба. Малинин широко распахнул глаза, вставая на локтях, глядя с растерянным вопросом.       — Что ты имеешь ввиду?       Она отвела взгляд, убирая руку.       — Нет, нет, нет! Я же просил… — он вернул её ладонь себе на шею, подвигаясь ещё ближе, но всё также пристально следя за её лицом. — Не закрывайся, говори. Пожалуйста.       — Я думаю, на время отпуска мне нужно абстрагироваться от всего. Ничего не случилось, точнее, наоборот, случилось так много всего, что мне нужна небольшая перезагрузка. Я хочу к родителям, хочу просто какое-то время вообще ничего не делать, даже лишний раз не думать.       — Но… Это же временно? — осторожно поинтересовался Илья, переваривая информацию.       — Конечно.       — И когда ты почувствуешь, что готова…       — Я дам тебе знать. Сразу же, — девушка улыбнулась.       Он выдохнул, во всех смыслах.       — Хорошо. Но пока ты ещё рядом, — с новыми силами его губы накрыли её рот.       До этого они возмещали все упущенные дни, с недосказанностями и обидами. Сейчас — запасаются наперёд. Женя поняла, что этого будет мало. Он нужен ей каждый день, каждую минуту. Однако перезагрузить мозги было просто необходимо, чтобы в один прекрасный момент это всё не оборвалось. А соскучиться друг по другу, будто своего рода испытание.       Илья покинул комнату после полуночи. Они очень долго обнимались у двери, уже без страсти. Женя закрывала глаза, думая лишь о том, как в голове подсветилась новая лампочка: «люблю».