Номер один

      Санкт-Петербург встречал раннюю весну серым небом и пронизывающим ветром с Финского залива. На улице ещё лежал грязный снег, но воздух уже пах тем самым запахом марта, который обещает перемены, но не говорит, к лучшему ли они.       Каток «Юбилейный» гудел от обилия людей. Утренняя тренировка только что закончилась, и Женя Семененко сидел на скамейке в пустой раздевалке, расшнуровывая коньки. Пальцы двигались машинально, а мысли были далеко — где-то между Пекином, «Мастером и Маргаритой» и тем странным, ещё не до конца осознанным чувством, что его жизнь после Олимпиады стала другой.       Он никогда не был звездой. Не был тем, кого с детства нарекали в чемпионы. Он был трудягой — тихим, старательным парнем, который просто делал своё дело и наконец оказался на Олимпийских играх. А потом — восьмое место в личном зачёте, и публика, которая вдруг начала ему хлопать. Не из вежливости — по-настоящему. Он чувствовал это тепло трибун в Пекине, и оно до сих пор отдавалось где-то под рёбрами странным, непривычным эхом.       Признание. Оказывается, это бывает так.       Он стянул второй конёк и наконец выпрямился, разминая затёкшую спину. Тренировка у Алексея Николаевича сегодня была долгой и плодотворной: два чистых четверных тулупа подряд, хорошая дорожка, работа над компонентами. Старый профессор, как всегда, стоял у бортика, скрестив руки на груди, и изредка ронял короткие, точные замечания. Не хвалил — но и не ругал. Для Мишина это было высшей формой одобрения.       Травма наконец отпустила. Сразу по возвращению началось лечение. Всего лишь за две недели он стал как новый, но пришлось пожертвовать большим количеством тренировок.       Времени до начала практических занятий в Первом медицинском оставалось около часа. Женя учился на первом курсе, и совмещать учёбу со спортом высших достижений было тем ещё испытанием. Анатомия, физиология, латынь — всё это требовало зубрёжки по ночам, когда мышцы ещё гудели после утренних прогонов. Но он справлялся. Потому что не умел иначе.       Женя переобулся в кроссовки, накинул пуховик и вышел в холл. Там, у большого окна, выходящего на проспект, он остановился и достал телефон. Рука привычно скользнула в мессенджер — но писать было некому. Вернее, было, но все они сейчас далеко.       Марк Кондратюк — в Москве. Андрей Мозалёв — там же. Саша Трусова — догадываетесь где, наверное. Аня Щербакова — та вообще везде и нигде одновременно: шоу, интервью, тренировки. Но был ещё кое-то. Женя Соловьёва была далеко за океаном, и это расстояние вдруг показалось ему несправедливо огромным.       Он скучал. Как-то непрофессионально, но искренне скучал по их компании. По тем коротким вечерам в Пекине, когда они собирались в чьей-нибудь комнате после соревнований — без тренеров, без прессы, просто несколько фигуристов, говорящих на одном языке, о том, что никто другой не поймёт.       И была ещё одна мысль — совсем тихая, которую он даже себе не формулировал до конца. Её лицо, всплывавшее перед глазами. Её смех, редкий, но очень тёплый. Как она сидела тогда, в последний день, на ступеньках олимпийской деревни, молчаливая и прекрасная. Он запомнил этот момент и ничего с ним не сделал. Ничего и не собирался. Просто... симпатия. Лёгкая, как касание конька о лёд перед стартом.       Он снова посмотрел в телефон. Открыл список контактов. И вдруг — решился. Через десять минут в мессенджере появился новый чат. Парень назвал его просто и без претензий: «Пекинисты».

Женя:

«Ребята, привет. Не знаю, кто как, а я по вам скучаю.»

Женя:

«Подумал — почему у нас до сих пор нет общего чата? В общем, создал. Кто хочет — общаемся. Я в Питере один, можете пожалеть.»

      Ответы прилетели почти сразу. Он даже удивился, потому что предполагал, что кто-то был на тренировке, а кто-то спал в другом часовом поясе. Марк: «Семененко, ты гений. Я сам хотел, но руки не дошли. Привет всем из Москвы!» Андрей: «Всем привет! Марк, какое совпадение, ты тоже тут, хаха. Женя, только недавно вспоминал тебя.»

Женя:

«Мысль материальна :)»

Саша: «Привет. Я на льду была, только увидела. Жень, ты как там? Не замёрз ещё? В Москве пока весной не пахнет.»

Женя:

«Замёрзну-то вряд-ли, но вот сдует — долечу обратно до Китая.»

Марк: «А пусть китайцы знают, что ты ещё не договорил.» Аня: «Всем привет! Женя, спасибо, что создал. Я тоже по всем скучаю. Как ваши дела? Как подготовка к сезону?»       Чат ожил. Сообщения посыпались одно за другим — где-то шутки, где-то серьёзное. Марк прислал фотографию своего нового рисунка. Андрей написал, что отрабатывает новый каскад и каждую ночь ему снится один и тот же прыжок. Саша коротко отчиталась, что работает над тренировочным процессом, без подробностей. Аня вежливо поинтересовалась, все ли восстановились.       Женя читал и улыбался. Впервые за долгое время он чувствовал себя не обособленным студентом-фигуристом, а частью чего-то большего. Они все были разбросаны по разным городам и странам, но этот чат — маленькая ниточка, связывающая их в один узел.       Через пару часов пришло сообщение от Соловьёвой. Она долго не отвечала, и Женя уже начал волноваться, но наконец увидел её аватарку в списке. Женя: «Привет всем! Простите, у нас только наступило утро. Скучаю по вам невероятно. Сейчас всё перечитаю!»       Несколько минут спустя, она вернулась, ответив на пару сообщений выше. Затем что-то долго печатала, то пропадая, то возвращаясь, и наконец-то написала: Женя: «Как хорошо, что нас насильно не разбили федерации. Трюк с переодеваниями был ещё тот, хаха. Даже толком и не попрощались…» Женя: «А что до моих дел, я теперь без тренера. Так получилось. Если коротко, Рафаэлю Владимировичу пришлось остановиться, какое-то время я на подхвате. Так что в этом сезоне на мире не встретимся:(»       Первым ответил Кондратюк — растерянно и искренне: Марк: «Жень... Как так? Без тренера — это же вообще.»       Потом Трусова: Саша: «Значит, ты тоже попала. Мне жаль, правда.»       Женя смотрел в экран и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он представил её — там, в Америке, одну, без тренера, с этой новостью. После болезненной Олимпиады и после всего, что она уже пережила. Ему вдруг отчаянно захотелось оказаться рядом. Пусть не чтобы что-то исправить — он понимал, что не может. Просто чтобы знала: она не одна.       Он закрыл общий чат и открыл личные сообщения. Пару минут сидел, глядя на пустую строку ввода. Потом начал печатать — медленно, тщательно подбирая слова.

Женя:

«Я прочитал про тренера. Не знаю, что сказать, кроме того, что мне очень жаль. Я понимаю, каково это — остаться без опоры. Не совсем такое, но близкое. Если тебе нужно просто выговориться — в любое время. Днём, ночью, неважно. Я здесь. Если нужен совет — попробую помочь. Если нужно отвлечься — готов рассказывать про анатомию и латынь, пока ты не уснёшь от скуки. Мы все с тобой, и я в особенности. Держись.»

      Он отправил сообщение и отложил телефон. Сердце колотилось чуть быстрее обычного — глупое, совершенно нелогичное волнение. Но он знал, что написал правильно. Просто открыл дверь. Захочет ли она войти — решать ей.       В Пекине они все были просто спортсменами, каждый сам за себя. А теперь — друзья. Если им навсегда суждено оставаться по разные стороны земного шара, Женя постарается растянуть мгновение. Ему самому было одиноко, рядом не было людей, которые просто оказались с тобой в один момент в одной плоскости, и вдруг вам стало весело.       Телефон тихо звякнул. Он опустил глаза, и сердце пропустило удар — на экране высветился долгожданный ответ. Женя: «Есть время созвониться?»

***

      Школьный коридор гудел последней переменой. Илья стоял у своего шкафчика, закидывая в рюкзак учебники, и мыслями был уже далеко — на льду, в тренировочном центре, куда он должен был добраться через полчаса. Руки двигались автоматически: алгебра, физика, конспект по истории. Всё это переставало существовать, как только за ним закрывались школьные двери. Там, за пределами старшей школы, была настоящая жизнь. Жизнь, в которой он дышал иначе.       Последние несколько дней всё начало приходить в норму. Женя вернулась на лёд.       Он прокручивал это в голове снова и снова, как заезженный трек, который не надоедает. Она появилась на катке четыре дня назад. Никто не знал, чего ей стоило это возвращение. Никто, кроме него. Потому что он видел её там, в квартире. Видел, как она сломалась и как начала собирать себя заново.       Сначала они просто кивали друг другу издалека. Потом — короткое «привет» в коридоре. Ещё через день Женя спросила, как его нога. Он ответил, что почти в порядке. Она кивнула и пошла дальше. Но этот короткий обмен значил больше, чем все их разговоры за последние месяцы. Это был контакт. Крошечный, хрупкий, едва заметный — но контакт.       Илья захлопнул шкафчик и закинул рюкзак на плечо. Сегодня он снова её увидит. От этой мысли сердце вело себя глупо — ускорялось, сбивалось с ритма, как перед четверным. Он вышел на школьное крыльцо. В лицо ударил порыв ветра, обещающий дождь. Небо над городом затянуло низкими тучами, и воздух загустел. Илья поставил скейт на асфальт, прикидывая в уме маршрут — минут двадцать, но это если до дождя.       — Илья!       Голос раздался за спиной — звонкий, с той особенной интонацией, которую он узнал раньше, чем обернулся. Алика стояла у новенькой серебристой «Тойоты», припаркованной у школьного тротуара, и улыбалась. В одной руке — ключи, которые она демонстративно покрутила на пальце, в другой — блестящий брелок в форме сердечка.       — Подвезти?       Илья запнулся, поправляя лямку рюкзака. Это достаточно неожиданный поворот, если вспомнить, что с того раза (с поцелуем) они совершенно не общались. Ему казалось, что одноклассница его не переносит на дух и даже чувствовал неловкость за отказ.       — Поздравляю, — Илья вежливо улыбнулся, стоя на месте.       — Спасибо! На днях получила, мои хорошие, — она демонстративно взглянула на права, переводя взгляд на парня. — Ты на каток? Дождь собирается, промокнешь на своём скейте.       Илья бросил взгляд на небо. Тучи действительно сгущались. Он посмотрел на Алику и на мгновение замялся. В памяти всплыло то, что случилось между ними около месяца назад. Ничего серьёзного, но она восприняла это иначе. Тот вечер, когда все попытки сблизиться жёстко пресеклись с его стороны, а дальше — долгое, злое молчание, длившееся неделями.       Но сейчас она стояла перед ним и улыбалась — открыто, примирительно. Может, она правда всё отпустила.       — Ладно, — согласился он, вешая скейт на рюкзак. — Подвези. Спасибо.       Алика просияла и села за руль. Илья забрался на пассажирское сиденье, бросив рюкзак в ноги. В салоне пахло клубничным освежителем и новым пластиком. Машина мягко тронулась с места. Первые капли дождя ударили по лобовому стеклу.       — Ты какой-то дёрганый, — заметила девушка, бросив на него короткий взгляд. — Торопишься?       — Тренировка, — коротко ответил Илья, глядя в окно.       — А, точно. Чемпионат мира скоро. Ты вообще как?       — Нормально. Особо ничего нового.       В салоне повисла пауза. Дождь забарабанил по крыше чаще. Алика нервно поправила зеркало заднего вида и вдруг заговорила — быстрее, чем обычно, словно репетировала эти слова.       — Слушай, Илья... Я хотела извиниться. За тот раз. За мою истерику. Я наговорила глупостей.       — Всё нормально, — сухо ответил он, переводя взгляд на колени. Вот, значит, в чём подвох добродушия. Последнее слово решила оставить за собой.       — Нет, правда. Я была не права. Сильно не права. Я так бурно отреагировала, как будто... — она запнулась и усмехнулась, — как будто мир рухнул. А на самом деле — вся жизнь ещё впереди. Мы молодые. Глупо было так реагировать.       Илья наконец посмотрел на неё и кивнул.       — Спасибо. Я ценю. Я, наверное, тоже был довольно грубым. Извини.       Алика снова улыбнулась — на этот раз чуть менее уверенно, словно ждала от этих слов большего. Но Илья уже не смотрел на неё. Машина свернула на знакомую улицу, ведущую к тренировочному центру, и его охватило то самое предвкушение. Где-то там, внутри этого здания, сейчас разминается Женя.       — Ты уже там что ли? — Алика тихо рассмеялась, заметив его отсутствующий взгляд.       — А? Ну вроде того... — ему стало неудобно, пришлось скрыться за смешком.       Машина затормозила у входа в ледовый. Илья быстро отстегнул ремень, подхватил рюкзак и скейт.       — Спасибо, Алика. Увидимся!       — Береги себя, — сказала она. Что-то в её голосе дрогнуло, но Илья уже открыл дверь. Он махнул рукой и направился к стеклянному входу центра, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.       Дождь усилился, пока в этот момент, на другой стороне дороги, стояла Женя. Она прижимала телефон к уху, свободной рукой натягивая капюшон. Иллюзия защищённости, потому что волосы уже послипались под крупными каплями. Наперевес с этим на плече болталась спортивная сумка.       — ...так что латынь — это вообще отдельный вид пытки, — говорил в трубке Женя Семененко. Его голос, далёкий и чуть искажённый связью, звучал с той особенной теплотой, которая стирает километры. — Но зачёт я сдал. Не спрашивай как. Теперь мечтаю только о том, чтобы выспаться.       — Ты это заслужил, — Женя улыбнулась. — В Питере уже ночь, да?       — Далеко за полночь. Я ворочаюсь, а потом вижу твоё сообщение и думаю: ладно, ложиться ещё рано.       — Чёрт, что же ты не сказал сразу. Я отобрала золотые минуты на сон.       — Не начинай.       — Я рада, что ты написал. В смысле, что чат создал. И что мы созвонились. Это было очень вовремя.       — Я же говорил. Ты не одна.       Женя хотела ответить, но в этот момент машинально подняла глаза на противоположную сторону парковки. Там, у входа в здание, остановилась серебристая «Тойота». Дверь открылась, и из неё вышел Илья — с рюкзаком, со скейтом, чуть сгорбившись от дождя. Он махнул кому-то в машине рукой.       Женя сперва не придала этому значения. Просто приехал на тренировку. Но потом «Тойота» начала разворачиваться, и сквозь мокрое стекло она увидела водителя. Девушка, с которой Илья выставлял фотографию в соцсетях — как раз тогда, когда Женя была в Пекине. Фотография была невинная, но, в тандеме с неоднозначной ситуацией, очень сильно повлияла на исход короткой программы. Хотя она ни за что бы в этом не призналась.       Теперь эта девушка сидела за рулём машины, которая только что подвезла Илью на тренировку. Как будто это рутина, а такие действия — обыденность. В голове что-то опять перестало складываться.       — Жень? — раздалось в трубке. — Ты ещё здесь?       — Да, Женя, я здесь, — голос девушки стал на тон холоднее, хотя она старалась, чтобы этого не было слышно. Внутри уже закипало. — Просто... Увидела кое-кого. Всё в порядке.       — Точно?       — Да, конечно. Показалось просто. Спасибо тебе за разговор. Ты беги спать, а то ответственность за твой недосып ляжет на меня.       — Тебя не обманешь, — в голосе фигуриста прозвучали нотки усталости. — Ладно, беги. Удачной тренировки, звони, если захочется поговорить.       — Спокойной ночи, Жень.       Она сбросила вызов. Опустила телефон. Секунду стояла под дождём, не замечая, что неприятный дождик становится ливнем. Злость. Вот что она чувствовала. Не боль, а горячую злость. Значит, пока она ломалась здесь, одна, Илья только строил иллюзию искренности? Тогда чья это проблема? Только Жени — что повелась и подумала, что не всё разрушено? Или он тоже виноват, что не очертил чёткую границу? А должен был?       «Водит за нос», — мелькнуло в голове.       Женя глубоко вдохнула. Выдохнула. Поправила капюшон, одёрнула куртку. Она не собиралась устраивать сцен. Не собиралась показывать, что ей не всё равно. Она пойдёт на эту тренировку, выйдет на лёд и сделает свою работу. Как делала всегда. Только вот внутри неприятно закрутилось. Тонкая, едва наметившаяся ниточка доверия к Илье оборвалась с тихим, почти неслышным звуком.       Она толкнула стеклянную дверь. Вошла в холл, где пахло холодом и резиной. Не глядя в сторону мужской раздевалки, прошла прямо — в женскую. Поставила сумку на скамейку. Расстегнула молнию. Достала сменную одежду. Прямо сейчас зал — идеальное лекарство. В надежде размяться без лишних глаз, она направилась в самый дальний и маленький — для малышей. Там особо не попрыгаешь даже, но это лучше, чем потенциально столкнуться с её триггером.       К моменту их сегодняшней встречи всё будет как надо — разогретое тело и холодная голова.

***

      Женя выехала на арену с прямой спиной и каменно-спокойным лицом. Она не посмотрела в сторону Ильи, хотя знала, что он уже здесь — слышала знакомый ритм его шагов где-то у дальнего бортика. Прошла в центр катка и начала разминку: простые скольжения, перебежки, тройки. Мышцы постепенно просыпались, но внутри всё оставалось скованным, будто она проглотила кусок того самого льда, по которому сейчас скользила.       Илья наблюдал за ней исподтишка. Он заметил её ещё в холле, когда она проходила мимо с мокрыми волосами, и хотел подойти, но что-то в её походке — слишком быстрой, слишком резкой — его остановило. Теперь на льду это ощущение только усилилось. Она двигалась отстранённо, словно между ней и всеми остальными было невидимое стекло.       «Плохой день», — заключил он. У неё было много плохих дней в последнее время. Зачастую Илья принимал это на свой счёт, но сегодня ничего не успело произойти.       — Так, народ! Работаем. Илья — давай прогон короткой, потом прыжки. Женя — раз ты здесь, я хочу, чтобы ты попробовала четверной лутц.       Женя замерла на полушаге. Тот самый четверной лутц, падение с которого стоило ей пьедестала. С Пекина она его ни разу не попробовала. Этому мешал какой-то человеческий страх, не столько травмироваться, сколько вновь пошатнуть уверенность.       — Роман Игоревич, я не прыгала его с Олимпиады, — произнесла она с растерянностью в голосе.       — И именно поэтому пора снова. Ты его крутила. Он у тебя был. Тебе нужен технический козырь. Ты можешь его наладить, вместо того, чтобы потерять.       Женя помолчала, глядя куда-то поверх его плеча. Потом сухо кивнула.       — Хорошо. Пробую.       Она поехала делать попытку. Мощный разгон, глубокий заход, толчок — и вот она уже в воздухе. Но четвёртый оборот не докрутился. Приземление вышло жёстким, на две ноги, с противным скрежетом зубцов о лёд. Она выехала, тяжело дыша, и тут же снова развернулась.       Вторая попытка. Чуть лучше, но опять недокрут. Третья — падение на правый бок, от которого защипало бедро. Она поднялась, не подавая виду, что больно. Четвёртая — бабочка.       Скорняков задумчиво постучал пальцем по борту, словно проводя математические подсчёты.       — Высота есть. Последнюю крутку не держишь, боишься упасть. Нужно его на удочке попрыгать.       — Я могу подстраховать. Если хочешь, — Илья подъехал ближе, затормозив у самого бортика.       В его голосе не было насмешки. Он действительно предлагал помощь — искренне, как всегда, когда забывал включить свою броню. Но Женя этого не услышала. Она услышала другое — его голос, который скрывал едкую насмешку. Удочка для профессионалов в её голове казалась позором.       — Нет, — отрезала она, едва взглянув на него. — Я сама.       — Жень, удочка — это не слабость, — мягко заметил мужчина. — Все через это проходят.       — Я сказала — сама.       Тренер пожал плечами и отошёл к другому спортсмену. Илья остался у бортика, наблюдая за тем, как она снова разгоняется. Пятая попытка. Шестая. Седьмая. Каждая чуть-чуть ближе к идеалу, но ни одна — не чистый выезд. Пот градом катился по её лицу, дыхание стало рваным, губы сжались в белую нитку.       — Ты слишком напрягаешь плечи на заходе, — заметил Илья, когда она в очередной раз проехала мимо него, отряхивая ледяную крошку с перчаток. — Если чуть расслабить верх...       — Я не просила совета, — бросила Женя, не останавливаясь.       Илья чуть прищурился. Что-то в её тоне царапнуло — не по касательной, а прямо. Он оттолкнулся от бортика и медленно поехал параллельным курсом.       — Я просто пытаюсь помочь. Ты же сама знаешь — у меня лутц был первым четверным. Я столько нападался, что у меня глаз намётан.       — Вот и смотри в другую сторону.       — Жень, — он чуть усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку, — ты что, не с той ноги сегодня встала?       Она промолчала, делая очередной заход.       — Или решила вспомнить времена до Олимпийских игр?       Ему казалось, что это поможет. Что она узнает эту игру, улыбнётся, может быть, пошлёт его куда подальше — и всё вернётся на круги своя.       Он ошибся.       Женя резко затормозила, подняв веер снега, и развернулась к нему. Глаза её сверкнули так, что Илья на секунду забыл, что они вообще когда-то были в хороших отношениях.       — Малинин, отвали, — процедила она сквозь зубы.       — Да ладно тебе, — он всё ещё не понимал, всё ещё держался за свой дурацкий шутливый тон. — Когда ты злишься, ты прыгаешь лучше. Может, тебя почаще злить?       Восьмая попытка. Разгон. Толчок. Обороты — и снова падение. Жёсткое, на колени. Она вскочила, тяжело дыша, и вдруг рванула к бортику. Перешагнула через него, сорвала перчатки, швырнула на скамейку. В висках стучало, перед глазами плыло.       — Может, хватит уже? — раздалось за спиной. Илья тоже подошёл к бортику, опёрся на него, скрестив руки. — Я же пытаюсь нормально. А ты рычишь как...       Он не договорил. Женя резко развернулась, схватила со скамейки первое, что попалось под руку — им оказался чехол для лезвий, — и швырнула в него.       Чехол ударил Илью в грудь и упал на лёд. Не больно, совсем не больно. Сам факт был как пощёчина.       — Соловьёва! — окликнул он, но та уже сорвалась с места и бегом направилась к выходу с арены, на ходу стягивая оставшуюся перчатку.       На льду повисла тишина. Пара ребят у дальнего бортика замерли, не понимая, что произошло. Илья секунду смотрел на чехол, лежащий на льду, потом перевёл взгляд на удаляющуюся спину. Не думая, он схватился за бортик, перекинул себя через него и, даже не надев чехлы, двинулся к выходу на резиновом покрытии.       В коридоре было гулко и пусто. Она уже была в двадцати метрах, почти у поворота к раздевалкам — быстрая, напряжённая, как натянутая струна.       — Ах ты, — крикнул он.       Она не остановилась.       Илья побежал быстрее, не обращая внимания на боль в ноге. Догнал её у самого поворота, схватил за локоть — не грубо, но крепко, разворачивая к себе.       — Да что с тобой случилось?!       Женя вырвала руку. Глаза её горели, но уголки губ предательски дрожали.       — Отпусти.       — Нет. Ты кидаешься в меня вещами, ты рычишь, ты пытаешься меня уничтожить взглядом — я не идиот, Соловьёва.       — Дай пройти.       — Не дам, — он встал прямо перед ней, перекрывая путь. В коридоре было тесно, и она оказалась прижатой к холодной стене — не физически, но достаточно близко, чтобы не сбежать. — Пока не скажешь, что произошло. Ты же не просто так злишься. Я хочу понять.       — Тебе-то какая разница? — она вздёрнула подбородок. — У тебя своя жизнь. Вот и живи: тренируйся как хочешь, отдыхай как хочешь, встречайся с кем хочешь. Меня не трогай.       Он замер. Дыхание постепенно приходило в норму, а затем начал медленно, очень медленно понимать.       — Женя, — произнёс он тихо, уже совсем другим тоном. — Что ты видела?       — Ничего я не видела, — она сделала очередную попытку вырваться.       — Ты видела, — повторил он настойчиво, но уже мягче. — Ты что-то видела, и ты решила что-то за меня. Так?       Молчание.       — Я никуда не уйду, — добавил он после паузы едва слышно. — Хоть стой тут час. Хоть два. Пока ты мне не скажешь.       Коридор молчал. Где-то далеко, за стенами, гудела вентиляция. Где-то ещё дальше, продолжалась тренировка, словно ничего не случилось. А здесь, в холодном бетонном проёме, стояли двое — и между ними повисло всё, что они не сказали друг другу за последние месяцы.       — Дай мне пройти, это не смешно.       Илья отрицательно качнул головой. Почему-то эта ревность неожиданно отозвалась в сердце. Хотелось подпрыгнуть до потолка. Ещё не всё потеряно, она думает о нём!       — Я сейчас…       — Я сейчас очень хочу тебя поцеловать, — перебил парень, уже не сдерживая эмоции.       Женя незаметно вздрогнула. Ей не послышалось? Медленно перевела взгляд прямо на Илью. Лицо плохо освещалось в глухом свете коридора, но достаточно, чтобы понять, что они в опасной близости друг от друга. Сердце отдало сигнал всему телу, сбивая дыхание. И только голова, собрав последние здравые крупицы, забила тревогу.       — Я здесь, — шёпотом продолжил он, придвигаясь ближе.       В секунду Женя сделала выбор. Голова победила.       Она накрыла ладонью его губы в последний момент, замирая. Илья посмотрел на неё из-под густых ресниц такими глазами, от которых у неё всё перевернулось. Сейчас он напоминал маленького несчастного котёнка.       «Не ведись», — кричало что-то внутри. Женя тихо сглотнула, создавая расфокус глазами, чтобы не сорваться.       — Этого не будет.       Она не будет частью какой-то игры, не будет кем-то на стороне. Это низко и подло. Можно оправдываться сколько угодно, но со стороны виднее. И если сейчас Малинин заговорит о том, что она неправильно поняла, Женя вспомнит предыдущие моменты-улики.       Медленно опустив руку, она шагнула в сторону. Её больше не сковывали по сторонам. Даже слишком лёгкая победа.       Отойдя на безопасное расстояние, в последний момент девушка обернулась. Илья продолжал смотреть прямо на неё в растерянности, не говоря ни слова.       — Ты сам всё испортил.