Номер один

      Три дня квартира Жени не видела солнечного света. Шторы были задёрнуты наглухо, и только тонкая полоска, пробивавшаяся сквозь щель, медленно ползла по стене, отмечая течение времени, в котором она потерялась. Телефон лежал экраном вниз, разряженный ещё вчера. Она не хотела ни с кем говорить. Не хотела ничего решать. Не хотела даже думать.       Но мысли не спрашивали разрешения. Они приходили сами — в три часа ночи, в тишине пустой квартиры, когда весь мир спал, а она лежала, задрав ноги на стену, покачивая в такт мелодии в голове, между подходами истерик. И каждая новая была как удар.       Она снова и снова прокручивала в голове свою произвольную программу в Пекине. В большом комке потока самых неприятных моментов смешалось и это: излюбленная шарманка о пятом месте. Она знала, что могла лучше. Но тот лёд, олимпийский лёд, оказался не её. И теперь это клеймо. Не провал, но и не успех. Хуже всего — быть почти. Почти на пьедестале. Почти героиня. Почти счастливая.       Рафаэль Владимирович. Она понимала. Правда, понимала. Но это не облегчало боль от того, что её бросили. Пусть и не по своей воле, но бросили. Женя осталась одна — без наставника, без плана, без уверенности, что она вообще сможет кататься дальше.       Илья. Вот это имя отзывалось тупой, ноющей болью где-то под рёбрами. Их последняя встреча — его объятие, её холодный уход. Как он смотрел на неё тогда. А она ничего не сделала. Правильно поступила? Да. Но от этого было не легче. Иногда, в самые тёмные часы этих трёх дней, ей хотелось, чтобы он был рядом. Промелькнуло даже сожаление, ведь не сдержись она тогда, может он бы и вернулся в её жизнь.       За неё начали переживать. Женя поступала достаточно разумно, предупреждая и отвечая на все звонки. Татьяна Малинина предлагала приехать, но получала отказы. В благоразумии девушки она не сомневалась, но ей очевидно нужна помощь. Единственное, о чём та действительно умоляла — не рассказывать родителям.       — Жень, но я давала обещание. Если с тобой что-то случится, твои родители должны быть в курсе, — с тревогой в голосе сказала Малинина.       — Татьяна Валерьевна, пожалуйста… Будет только хуже, если прямо сейчас ко мне заявятся мама с папой. Тогда на тренировке меня не будет не пару дней, а ближайший месяц.       Женщина уловила попытку манипулировать, но не сказать, что она была неразумна. Это было правдой. Отец Жени относительно недавно перестал переживать по пустякам, а после Олимпиады вовсе принял, что его дочь выросла. Но ментальный срыв станет непоправимым регрессом.       На третий день она приняла решение. Чемпионат мира в Монпелье для неё потерян. Не физически — ноги целы, мышцы в тонусе. Но девушка была опустошена. Выйти на старт без тренера, без эмоционального стержня, с этим грузом — значило завалить всё окончательно. Поставить крест на репутации, на будущих сезонах, на самой себе.       Звонок в дверь раздался, когда за окном уже смеркалось. Четвёртый день её добровольного заточения. Женя оторвалась от попытки разобрать одежду в шкафу, чтобы хоть как-то выбраться из отвратительной рутины. Когда она подошла к двери, в неё уже настойчиво стучали.       — Женя, открой, — раздался голос, и сердце её пропустило удар.       Илья стоял на пороге. Без костыля — значит, ноге стало лучше, но хромота оставалась. Он был одет в чёрную толстовку с капюшоном, наброшенным на голову, но она всё равно видела его лицо: парень менялся на глазах. Он смотрел на неё несколько секунд, сканируя внешнее состояние, и по его лицу пробежала едва заметная судорога.       — Можно? — спросил он глухо.       Женя молча отступила в сторону, пропуская в квартиру. Ни удивления, ни протеста. Она как будто знала, что он придёт. Или ей было уже всё равно.       Малинин прошёл в гостиную, огляделся. Он ожидал увидеть последствия депрессии или характерный такому состоянию бардак. Но, к его удивлению, разворачивать было нечего. Квартира казалась даже слишком пустой, несмотря на то, что девушка живёт здесь второй год.       — Ты снялась с чемпионата, — сказал он. Не спросил, а констатировал.       — Да, — Женя так стояла у входа, скрестив руки на груди.       — Я узнал час назад. Федерация уже опубликовала замену.       — Поздравляю, — горько усмехнулась она. — Теперь ты в курсе.       Илья не двинулся с места. Он смотрел на неё долго, слишком долго, и под этим взглядом ей хотелось провалиться сквозь землю.       — Не говори со мной так, — сказал он, и девушка вздрогнула от удивления.       — Что, прости?       — Ты пытаешься кусаться.       Как будто это слишком странно слышать от человека, который последние месяцы только и делал, что отрывал от неё по кусочку.       — Зачем ты пришёл? — она наконец подняла глаза. — Мы не общаемся. Ты ясно дал понять, что я тебе никто. Какого чёрта ты теперь здесь?       Парень сжал челюсти. Она видела, какое усилие ему приходилось выполнять над собой, чтобы быть немного снисходительнее. Это начинало по-настоящему злить.       — Потому что я не могу смотреть, как ты себя убиваешь, — проговорил он с трудом. — Я слышал про Арутюняна. Весь каток гудит. Ты пропала на четыре дня. Никто не знает, что с тобой. А потом — эта новость про снятие. Я думал... — он запнулся. — Я думал, ты сильная. Я не ожидал, что ты сдашься.       — Сдамся? — Женя горько рассмеялась и шагнула ближе. — Ты думаешь, я сдалась? Ты вообще понимаешь, что значит — остаться без тренера за две недели до чемпионата мира? Я не сдалась, Илья. Я просто поняла, что бой проигран до его начала. Это не трусость. Это расчёт.       — Это побег, — Илья невольно перешёл на английский и голос его стал жёстче. — Ты бежишь, потому что боишься проиграть. Хочешь сохранить лицо. Но знаешь что? Ты уже на пятом месте. Хуже быть не может.       Она замерла. Его слова ударили точно в цель, в самое больное место.       — Зачем ты это говоришь? — прошептала она.       — Потому что так и есть, — парень подался вперёд, опираясь на здоровую ногу.       Женя почувствовала, как пальцы медленно собираются в кулаки. Больше не хотелось разреветься от его слов. Хотелось уничтожить того, кто так считает. Сколько можно это слышать? Сколько можно подставлять вторую щеку после первой пощёчины?       — О, ну конечно! Откуда тебе известно, что значит вставать с колен, когда под тобой обрыв, где одно неверное движение — и ты разобьёшься? Тебе-то о чём переживать? Мама с папой быстро подстелят подушку под твою задницу, если тебе что-то будет угрожать. Они не оставят тебя в сложный период жизни и не пожертвуют тобой в пользу общего имиджа!       Илья отрывисто задышал. Он знал, что не стоит принимать слова, сказанные на эмоциях, близко к сердцу. Только вот от Жени это звучало криком отчаяния. Нехотя приходило осознание, пусть и утрированной, но правды.       — Ты думаешь, у меня нет причин сдаться? У меня…       — Именно.       Девушка не дала ему продолжить, не желая слушать песенки о тяжёлом преодолении себя и незадачах на пути. Она была сыта по горло.       Илья вздохнул, выдержав несколько секунд, и продолжил:       — Хорошо. Но послушай, — он немного наклонил голову, чтобы взгляды встретились. — У тебя ничего не разрушено. Внешние обстоятельства — это временная оболочка, которой свойственно меняться. Нет только веры. Ты её потеряла. И я не знаю, как тебе её вернуть.       В его голосе звучала такая бессильная злость, что Женя вдруг увидела: он не осуждает её. Он мучается. Он стоит перед ней — всегда такой холодный (для неё), закрытый (для неё), — и сам не знает, что делать.       — Ты не умеешь говорить о чувствах, — тихо сказала она.       — Не умею, — парень отвёл взгляд. — Но я должен быть сейчас здесь. А ты ушла в прошлый раз и даже не оглянулась.       — Потому что ты сделал мне больно! — в её голосе в очередной раз за вечер зазвенели живые эмоции. — Ты отвернулся от меня, когда ситуация приняла неудобный тебе оборот!       Илья молчал. Плечи его опустились. Женя посмотрела на него, что-то в её груди вновь надломилось. Не думала она, что в взросление случится так быстро. Тишина в комнате стала физически ощутимой.       — Я ждал тебя, — добавил он совсем тихо, почти неслышно. — Из Пекина.       Женя почувствовала, как к горлу подступает ком, как начинают дрожать губы, как всё, что она копила эти дни — боль, обида, страх, одиночество — поднимается изнутри новой, но самой болезненной и обильной волной. Она пыталась сдержаться. Пыталась остаться сильной. Но слёзы уже скопились в уголках.       — Прекрати. Ты делаешь только хуже, — заключила девушка, когда первая капля упала со щеки на воротник.       Лицо Ильи исказилось, словно от физической боли. Он подался ближе и просто обнял её — крепко, неловко, всем телом. Она уткнулась лицом в его толстовку, пахнущую холодом улицы и чем-то знакомым, и дала себе волю. Это были не рыдания, не крики, а тихий, почти скулёж, на остатках сил.       Они стояли так неизвестно сколько. Минуту, две, может быть, больше. В несколько шагов Илья перевёл их к дивану, присаживаясь, не меняя позы. Он обнимал молча, не произнося ни слова, потому что их больше не было. Только руки, только его дыхание где-то над её макушкой.       Постепенно эмоции стихли. Женя чувствовала, как тяжелеют веки, как всё тело наливается тянущей усталостью. Все эти дни она спала обрывками, иногда проваливаясь, а иногда видя бредовые сновидения. И вот теперь, в его объятиях, наступило странное, неожиданное успокоение.       Видимо, Илья почувствовал это. Он медленно помог лечь, пристроив голову на подушку. Женя не сопротивлялась, почти погрузившись в сон. Последнее, что она ощутила — это его ладонь, убирающая чёлку. Больше она уже не запомнила.       У него не получилось противостоять себе. Буквально на полминуты Илья завис, подставив руку под голову, не дотрагиваясь до девушки. Просто легальная возможность рассмотреть её поближе, ничего такого.       Когда она проснулась, в комнате было темно. Голова раскалывалась от переизбытка информации и растраченной энергии. Сначала Женя подумала, что это очередной сон. Только минуту спустя её накрыли воспоминания. Резко сев, она огляделась. Ильи нигде не было. На столе напротив остался пакет, а возле него записка.

      «Мама передала покушать. Кое-что я убрал в холодильник.»

      Ни слова о произошедшем. Но почему-то, вглядываясь в этот сухой, почти деловой текст, она чувствовала тепло. Он не умел извиняться, но он пришёл. Он не умел утешать, но сидел с ней, пока она плакала. И ушёл, только когда она уснула, чтобы не тревожить.       Надежда умирала последней.

***

      В кабинете Арутюняна горела только настольная лампа, отбрасывающая тени на стены. Сам хозяин кабинета сидел в своём кресле, откинувшись на спинку. Напротив него расположился Скорняков, закинув ногу на ногу. У второго был напряжённый вид, в то время как первый уже смирился.       Несколько минут они молчали. В коридоре стихли шаги с начала тренировки. Рафаэль Владимирович осмотрел множество дипломов на стене и только потом заговорил.       — Ты ведь уже понял, — произнёс он без вопросительной интонации.       Роман хмыкнул и пожал плечами.       — Я понял, что здоровье тут ни при чём, ещё на моменте, когда вы не сказали конкретный диагноз.       — Совсем ни при чём, — согласился мужчина. — Я достаточно суеверный, чтобы вслух накликивать на себя болячки.       — Тогда что? — Роман чуть наклонился вперёд. — Я не первый день в этом цирке. Просто скажите прямо.       Арутюнян покачал головой.       — Всего я тебе сказать не могу. Ты и сам понимаешь — чем меньше ты знаешь, тем меньше риска.       — Для вас или для меня?       — Для Жени, — Рафаэль выделил её имя так весомо, что оно почти физически повисло в воздухе.       Скорняков долго смотрел на главного тренера. Потом медленно выдохнул.       — Федерация, — произнёс он негромко. — Я угадал?       — Скажем так, — уголок его губ дрогнул, — после Пекина некоторые люди посчитали, что ресурсы были распределены неэффективно. А когда ресурсы распределены неэффективно, ищут причину. И находят.       — Вы.       — Я, — подтвердил Рафаэль Владимирович. — Удобная мишень. Возраст, не публичный, не скандальный. Легко убрать без шума.       — И вы решили уйти самостоятельно? Или вас попросили?       Вместо ответа мужчина достал из ящика стола толстую папку. На обложке стоял логотип Федерации фигурного катания США. Он вынул из неё один-единственный лист и протянул собеседнику. Тот пробежал глазами — не читая, скорее скользя по шапке, подписям, гербовой печати.       — Достаточно? — спросил Рафаэль Владимирович.       — Вполне, — Роман вернул лист обратно. Голос его стал ещё тяжелее. — Они что, совсем не думают о спортсменке? Она же без тебя...       — Они думают о следующем цикле, — перебил тот спокойно. — О Милане. Им кажется, что со мной она до следующей Олимпиады не дотянет. Или не даст нужный результат. Им нужен другой подход, другой тренер, другая стратегия.       — И поэтому они просто сливают сезон? Чемпионат мира? Всё, к чему она шла?       — Им кажется, что это тактическое отступление. — мужчина пожал плечами. — Я не спорю. Я сделал то, что должен был.       Роман поднялся и прошёлся по кабинету — три шага до книжного шкафа, три обратно. В душе поднималась лавина от несправедливости.       — Вы хоть понимаете, что теперь будет? — спросил он без злобы, скорее устало. — Я знаю больше, чем должен. Меньше, чем хотелось бы. И при этом я ничего не могу сделать.       — Ты можешь продолжать тренировать, — сказал Арутюнян. — И то, что знаешь... — он помолчал, — Носи с собой. Когда-нибудь это знание пригодится. Но главное — Жене ни слова.       — Сколько?       — До тех пор, когда я смогу рассказать всё. Не сейчас.       Скорняков кивнул — медленно, словно принимая условия игры, которые ему не нравились, но других не было. Разговор сам собой иссяк.       — Ладно, — произнёс мужчина уже от двери. — Я пошёл работать. У Ильи лёд через пятнадцать минут.       Арутюнян ничего не ответил. Когда дверь закрылась, он ещё долго сидел неподвижно, глядя на папку. Было чувство, что он что-то упускает, но оно вновь и вновь уходило на второй план.       Утренний лёд был почти пуст — только в дальнем углу пара юниоров в унисон отрабатывала крюки и выпады, да хореограф у колонки перебирала диски.       Илья уже был в центре. Он двигался медленно, с той неестественной осторожностью, которая выдаёт недавнюю травму лучше любого бинта. Правая нога в эластичном бандаже. Никаких прыжков — только шаги, только скольжение. Он делал круг за кругом, а лицо его было непроницаемым.       Мужчина подошёл к бортику, опёрся на него локтями. Несколько минут наблюдал молча.       — Колено, — произнёс он наконец.       — Что колено?       — Мягче держи. Ты переносишь вес как на ходулях.       Малинин поправил стойку, но ничего не ответил. Проехал ещё полкруга, потом затормозил у бортика — резче, чем стоило бы. Схватился за пластиковый край и замер, восстанавливая дыхание.       — Ты слышал? — спросил он, не поднимая глаз.       — Про Женю? Слышал.       — Она снялась.       — Знаю.       Тишина. Илья смотрел на лёд перед собой — туда, где несколькими днями раньше он чуть не перекрыл себе остаток сезона одним падением. Отец не торопил. Ждал.       — Она... Ладно, — начал фигурист и осёкся. Собрался, как перед сложным заходом. Голос стал ровнее. — Я просто хочу понять, что с ней теперь делать.       — Что с ней делать — это ей решать, — спокойно ответил Роман.       — Ты понимаешь, о чём я. Тренировки пропустила. С чемпионата снялась. Это конец её карьеры?       — Брось, — махнул рукой мужчина, делая непринуждённый вид. — Скоро всё придёт в норму, надо просто переждать.       Скорнякову было не легче. Бремя той информации, которую он сам узнал несколькими минутами ранее, давило прямо на плечи. Было страшно выдать что-то лишнее, тем более Илье.       — Её отсутствие влияет на всех.       — На всех, — снова повторил отец с той же непроницаемой интонацией. — И на тебя, как я вижу, в особенности.       Илья вскинул голову. В его взгляде мелькнуло что-то — раздражение пополам с растерянностью, но он тут же спрятал это за привычной маской.       — Я не об этом, — отрезал он.       — А я об этом, — Роман пожал плечами. — Слушай, сын. Ты хочешь у меня спросить что-то. Говори прямо. Мы не на дипломатическом приёме.       Парень выдохнул сквозь сжатые зубы. Потёр переносицу — жест, подсмотренный у отца, — и наконец проговорил, словно каждое слово давалось с усилием:       — Мне кажется, теперь любое моё действие сделает ей только хуже, — Илья резким движением развернулся, переводя взгляд на юниоров, чтобы не смотреть на отца.       — Кажется?       — Она так сказала.       Мужчина задумался. Татьяна однажды завела разговор о том, что их сын уже взрослый, и что рано или поздно его накроет. Он не говорила на прямую слово «любовь», превращая её в контекст. Тогда Роман был так поглощён рабочим процессом, что не воспринял сказанное всерьёз, дежурно согласившись. Теперь его ребёнок стоял перед ним, крича о помощи.       — Я не уверен, что есть правильный ответ. Когда человек теряет всё, что держало его на плаву — ему не нужен спасатель. Спасатель только раздражает. Нужен кто-то, кто будет рядом, пока он сам не выплывет. Без требований и ожиданий. Просто рядом.       Илья переварил это. Кивнул — скорее себе, чем отцу.       — И всё?       — Всё. Это самое трудное — просто быть рядом. Ничего исправлять не нужно, иначе доломаешь.

***

      Из зеркала на Женю глядела бледная девушка. Волосы собраны в тугой узел — слишком тугой, с непривычки тянет кожу. Под глазами залегли тени. Она похудела за эти дни и спортивная кофта сидела чуть свободнее обычного. Но спина прямая, плечи расправлены. Внешне — почти нормально.       «Ты выглядишь не хуже, чем могла бы», — сказала она себе мысленно.       В здании было тихо — время между утренней и дневной сменами, мёртвый час, когда лёд заливают заново. Она выбрала его специально: меньше людей, меньше вопросов, меньше сочувствующих взглядов. Сумка с коньками привычно оттягивала плечо. Она шла по коридору медленно, заново вдыхая родной, даже несколько успокаивающий запах.       У поворота к раздевалкам она заметила движение — маленькая фигурка в ярко-розовой толстовке неслась по коридору, размахивая руками и что-то напевая под нос. Женя узнала её сразу: Лиза. Копна светлых волос, вечно сбитые коленки и звонкий смех, который было слышно с другого конца арены. Девочка часто болталась по катку в ожидании родителей и брата. В её группе тренировки были короче и реже, но одну дома её пока надолго не оставляли.       — Привет, Лиза! — негромко окликнула Женя.       Девочка замерла. Обернулась через плечо, и она увидела её лицо — обычно приветливое и любопытное, а сейчас какое-то настороженное, почти чужое. Она смотрела на неё пару секунд, потом сморщила нос и издала неопределённый звук — не то фырканье, не то хмыканье, — развернулась на пятках и припустила дальше по коридору, скрывшись за поворотом.       Женя осталась стоять. Сумка вдруг показалась тяжелее. Лиза раньше души не чаяла в старшей, иногда проводя с ней больше времени, чем с родным братом. А теперь — фырканье. Как будто она сделала что-то плохое. Как будто все в этой семье теперь смотрят на неё иначе.       Она встряхнула головой и заставила себя идти дальше, в холл перед выходом на лёд. Там висело большое зеркало в пол. Сколько здесь было сделано фотографий у юных фигуристок — не сосчитать.       Женя остановилась перед ним, во второй раз оглядывая себя с ног до головы. Поставила сумку на пол, сняла кофту, оставаясь в тренировочной одежде. Посмотрела ещё раз — теперь уже не оценивая внешность, а словно ища в собственном отражении ответ на вопрос, который не решалась задать вслух.       Он будет там. Она знала, что он будет. И после того, что случилось в её квартире, они не виделись, не говорили и не переписывались.       «Как ты будешь с ним сегодня?» — спросила она своё отражение.       Оно молчало. Глаза в зеркале смотрели устало и выжидающе.       Можно сделать вид, что ничего не было. Списать всё на нервный срыв. На «спасибо, дальше я сама». Можно держать дистанцию — короткие кивки, простые фразы, никаких разговоров дольше пяти секунд. Можно не смотреть ему в глаза. Он, скорее всего, сделает то же самое.       А можно... Что «можно» — она не знала. В голове была пустота и гул, как на пустой арене перед началом соревнований.       Если каждый выход на тренировку теперь будет сопровождаться подобным самокопанием, то на восемнадцатилетие она подарит себе парочку седых волос. Когда-то рутина была в радость, не вызывая перманентную тревогу. Олимпиада разделила жизнь на две части, причём всё, что было до, словно бесследно растворилось, а новая реальность взяла цель добить то, что не сломалось в Пекине.       — Привет.       Голос был тихим, почти неуловимым. Она выдохнула — медленно, беря себя в руки, осторожно повернулась и встретилась с ним взглядом. Илья стоял в нескольких шагах от неё, ещё в тренировочной форме и коньках.       — С возвращением.