Номер один

      Женя сжимала руль до побелевших костяшек. Дорога была ровная и почти безлюдная, будто специально, чтобы на пути было минимум отвлечений. Машина приятно гудела, хоть как-то разбавляя атмосферу. За окном стоял белый день, погода наконец начала приходить в норму. Первые весенние дни наполнились солнцем, которое за прошедшую зиму мало радовало своим присутствием.       Свернув на нужную улицу, девушка расслабилась. Только поездка была не самой сложной частью происходящего. Дальше нужно было придумать, как себя вести.       На соседнем сидении Илья незаметно теребил заусенец. Всем видом пытаясь показать отрешённость. Выходило даже слишком натурально, будто с небольшой скукой. Боковым зрением он переодически поглядывал за руками Жени. Было видно, как трепетно она относится к процессу. Его отец всегда водил машину одной рукой, расслабленно откидываясь на сидение, в то время как девушка сидела по струнке.       Заметив знакомые очертания, Илья оживился. Плавно остановившись, они невольно переглянулись. Неловкая пауза затянулась чуть дольше положенного. Женя успела отметить, что Малинин изменился внешне. Пусть только в мелочах, но ей было легко уловить и такое. Это было их первое взаимодействие со времён до поездки на Олимпиаду. Она представляла разные варианты их разговоров, но этот был самым спонтанным из всех.       — Ты как?       Илья неоднозначно дёрнул головой, переводя взгляд вниз. Несколькими секундами позже до него дошло, что нужно ответить что-то посущественнее. Договаривать уже было бы странно, поэтому пришлось ограничиться тем, что есть.       — Спасибо. До завтра, — парень дёрнул за ручку, оставляя Женю в смутном омуте недосказанности.       Но вернёмся на какое-то время назад.

***

      Девушка бежала по ледовому дворцу, прижимая к груди большой букет. На лице сияла ясная улыбка, которая иногда переходила в смешки. Вот-вот ей перепадёт за опоздание на тренировку, но разве можно было отказать фанатам, ждавших её у входа с такой красотой.       Несколько ребятишек и их родители, приехавшие из другого города неподалёку, специально ждали на холоде. И всё для того, чтобы встретить своего новоиспечённого кумира, поблагодарить за вклад в развитие спорта в стране и сфотографироваться. Людей было достаточно, чтобы потратить всё запасное время на сборы, но если было нужно, Женя простояла бы и до конца дня. До этого момента публика фигурного катания представлялась ей как профессионалы судейства, пристально оценивающие каждый вздох, разбирающиеся в элементах лучше неё самой. Но пять десятилеток с блокнотами и большими глазами вряд-ли бы смогли оспорить количество GOE за сальхов, которые поставили Соловьёвой на Олимпиаде.       Теперь пришлось включить максимальную скорость, на ходу снимая верхнюю одежду и расстёгивая сумку. Кивком она поздоровалась со знакомыми ребятами, с которыми переодически они делили каток. Девочки громким вздохом и щебетанием оценили красоту букета, забрасывая вопросами.       — Со свидания на лёд?       — Бог ты мой! Это кто у нас такой щедрый?       — Значит, это по твою душу толпа стояла?       Последний вопрос очевидно осадил Илью, стоявшего возле кулера с водой. За последнее время его коммуникация с Женей ограничивалась ничем. Они не здоровались, не взаимодействовали. Лишь изредка ловили взгляды друг на друге, но и те не давали какого-то контекста. Обычное сосуществование. Так что в её жизни Малинин играл роль наблюдателя, который невольно оказывался где-то поблизости, но не двигая и мизинцем. Это помогало всегда быть в курсе.       — О, гляньте, кто у нас звезда! — молодая тренер по скольжению улыбнулась одними уголками губ. — Фанаты балуют? Это хорошо. Поставь пока в раздевалку, а то завянут.       Женя улыбнулась в ответ, проскочив в туалет, вооружаясь ведром. Такой красоте только в хрустале и стоять, но как есть.       Первые разминочные круги на льду — лёгкие, разогревающие. Кровь быстрее побежала по венам. Осадок от Пекина и правда отступал, вытесняемый новой злостью: впереди Чемпионат мира в Монпелье, последний шанс сезона взять реванш у самой себя.       — Мило, — раздался за спиной ледяной, пропитанный сарказмом голос.       Не нужно было оборачиваться, чтобы догадаться, кому принадлежит этот тон. Лучший одиночник их клуба, надежда мужской сборной, но пока только второй. Её тайная боль.       — Что именно? — Женя резко развернулась, оцарапав лёд зубцом.       — Букетик, — Илья мотнул головой в сторону бортика, как будто и не собирался разговаривать вовсе, просто мимо проезжал. — Поклонник появился? Или это утешительный приз за Олимпиаду?       Он не хотел этого говорить. Он гнал от себя эту тревогу и до последнего держался. Но мысли о вероятном мужчине, вручившем цветы в толпе фанатов, в купе с незаживающей олимпийской раной, дали сбой. У него снова рассинхронизировались мозг и рот, с отставанием в несколько минут.       Внутри у фигуристки что-то оборвалось. Слова попали точно в цель. Совсем недавно присутствие Ильи в её голове перестало наводить хаос. Женя приняла произошедшее и допустила в голове вариант «просто не судьба, скоро забуду». А позавчера они вообще стояли рядом, смеясь в компании остальных ребят с катка.       — Главное, чтобы тебя это не касалось, — процедила она, отъезжая к центру площадки. Разговор был окончен.       Ссора была не первой, но именно в то утро в словах Соловьёвой прозвучала сталь отстраненности. Она говорила с ним как с чужим. Илья побледнел, а затем резко оттолкнулся и ушел в другую сторону катка, оставляя её одну.       До Чемпионата мира пошёл счёт на недели. Каждая тренировка была нацелена именно на него. Тренера в один голос повторяли одну и ту же фразу о том, что осталось совсем немного, что скоро будут отдыхать.       — Так, работаем по полной программе! — голос Романа эхом разнёсся по пространству. — У нас Монпелье на носу! Забудьте про спокойную жизнь, её нет. Есть только ваши программы.       Женя заходила на прогон короткой. Она вошла в дорожку шагов, раскрываясь каждым движением, но с заметной усталостью. Не физически, просто время этой постановки подходило к концу. Не было того энтузиазма с осенних стартов.       Только вот с блоком на произвольную она никак не могла справиться. Даже музыка в голове заставляла зажмуриться. Ещё немного — и Женя потеряет все четверные. Хотя навык всё ещё с ней, потому что на тренировках они приземлялись как положено. Но вновь внести их в прокат не получалось.       Илья стоял у бортика, делая вид, что поправляет шнуровку. На самом деле он ловил каждое её движение. Её катание стало другим после Пекина. Пропала юношеская дерзость, появилась глубина, надрыв. Женя стала ещё осознаннее и от этого ещё желаннее.       — Женя, каскад! — скомандовал отец.       Тройной аксель, за ним шёл двойной. Приземление не совсем чистое, нога чуть ушла в сторону. Она сжала зубы.       — Не докрутила! — крикнул тот. — В Монпелье тебе такое не простят! Еще раз!       Девушка кивнула, тяжело дыша. Она снова зашла на прыжок, выжимая из мышц все силы. На этот раз успешно, но без радости. Олимпиада научила, что второй попытки не существует.       Настала очередь Малинина. Его программа была технически сложнее, с четверными. Но сегодня что-то было не так. Он был напряжён. Мысли о том, что Женя пришла с этим проклятым букетом, сменились на гнев на самого себя и жгли его изнутри. Он заставлял себя смотреть на лёд, на разметку, куда угодно, только не на неё.       Но тело безжалостно предавало. При заходе на один из прыжков, который он делал с завязанными глазами, угол атаки показался ему идеальным. Четверной лутц. Сложнейший элемент. Толчок. Мощный уход в высоту. Обороты — раз, два, три...       Но в воздухе он понял, что ось наклонена. Слишком много мыслей было в голове, не пустой и звенящей, как требуется для такого прыжка, а забитой до отказа. Приземление вышло болезненным, на внешнее ребро правого конька. Нога поехала с характерным, тошнотворным хрустом, больше похожим на треск ломающейся ветки.       Илья не закричал. Из его горла вырвался лишь сдавленный хрип, когда он плашмя рухнул на лёд и по инерции проскользив несколько метров.       — Илья! — в два голоса выдохнули Татьяна и Роман.       Женя замерла. Сердце ухнуло в пятки. Все обиды, вся горечь их размолвки — всё стало неважным в это мгновение. Она увидела, как неестественно подвернута его правая стопа, как лицо исказила гримаса дикой боли. На лбу мгновенно выступила испарина.       — Не двигайся! — рявкнул медик, выбегая на лёд с сумкой наперевес.       Соловьёва подъехала ближе, не в силах смотреть испуганными глазами. Их взгляды на секунду встретились. В глазах Ильи, затуманенных болью, она увидела что-то странное, не злость и не ненависть. Ей показалось? Это была мольба? Что такое?       — Уйди, не мешай, — буркнул врач, заслоняя парня.       Она попятилась, чувствуя, как дрожат колени. Что делать, если ты бессилен? Роман вышел на лёд прямо в обуви, подходя к сыну.       Илья повернул голову, чтобы увидеть её силуэт перед тем, как она скроется из виду.       — Сынок, ау! Смотри на меня, — скомандовал отец, присаживаясь на колено.       — Я в порядке. Только нога.       Он попытался встать. Координация в порядке, голова не кружится. Но травма была ощутима.       — Сделай что-нибудь на ноге, — сказал врач.       Илья осторожно покрутился, чуть шипя от боли, но терпимо. Уже не перелом, вроде обошлось.       После некоторых манипуляций, врач отступил, похлопывая по перевязанной конечности. Тугой бинт был незаменимым атрибутом для спортсменов, а что он творил в паре с согревающей мазью… Вердикт был прост: полный покой в течение нескольких дней. На удивление для многих, Илья не возражал в ответ. Он вообще был не с ними.       — Ты точно больше ничего не зацепил? — на полном серьёзе уточнил Роман, поднимая одну бровь.       — Папа… Я в норме!       — Тише, не нервничай, пожалуйста, — Татьяна погладила сына по плечам.       В её голове загорелась маленькая лампочка. Она подняла голову, осматривая лёд. План созрел буквально за секунду.       — Женя!       Илья даже дёрнулся от неожиданности, словно просыпаясь ото сна. Девушка сама перепугалась, подъезжая на негнущихся ногах. По тону голоса Татьяны невозможно было предугадать, что её ждёт. Однако за прошедшие пятнадцать минут Женя успела надумать себе разного: от перелома, до инвалидной коляски.       Она затормозила прямо у борта, прогибаясь через него наполовину.       — Нужна твоя помощь. Возьми мою машину и отвези это чудо домой, пожалуйста.       — Что за… — на английском прошептал парень.       — Чего? — встрепенулся Роман. — Нашла кого запрягать! Вызовет такси и всё. У неё тренировка.       Скорняков ошалел не меньше сына. До него, как до мужчины, не сразу доходили женские идейки. Но супруга не собиралась отступать.       — И что, таксист поможет ему с вещами? В доме, по дороге, да хотя бы до кровати допрыгать.       — Но Женю-то зачем?! Таня, что ты выдумываешь?       Татьяна перешла в атаку, которая работала безукоризненно. Пришлось широко раскрыть глаза, поднять брови и надуть губы.       — Рома… — дрожащим голосом протянула она.       Буквально три секунды понадобилось, чтобы мужчина растаял. Он любил её до безумия. Если Татьяна прибегала к методу слёз, или только намекала на малейшую обиду, у него не было шансов.       — Жень, постарайся вернуться как можно скорее.       А Соловьёва всё это время стояла с открытым ртом. Теоретически, её вообще не спрашивали. Она и не смогла бы отказать, тем более этой семье. Но это значило, что ближайшие минут двадцать, а то и все тридцать, придётся разделять компанию Малинина.       И вот, проведя достаточно быструю поездку в полной тишине и экстремально натянутой атмосфере, Женя остановила машину. Попытка диалога не увенчалась успехом. Хотя, по закону обидчивости, она вообще имела права не разговаривать с ним.       Илья потянулся к ручке, выходя из машины. Движения были неловкими, ему пришлось перепрыгивать через порожек, придерживаясь за авто.       — Стой, — не выдержала девушка, выходя следом.       Она забрала с заднего сидения его вещи, обходя с другой стороны.       — Достань ключи, — протянула сумку.       Немного покопавшись в кармашке, послышался характерный звон. Женя перехватила предмет, перехватывая вещи в одну руку, обхватывая Илью другой. Его рука неуверенно уместилась на её плече, а сам парень растерялся ещё сильнее.       Замок щёлкнул. Внутри дома было тепло и уютно, царила атмосфера утренних семейных сборов: вымытая посуда на кухне, чуть смятый плед на кресле, какие-то пакеты и контейнеры, хаотично лежащие в гостиной.       Женя довела его до широкого дивана. Илья тяжело опустился, вытянув больную ногу на пуфик. Из его груди вырвался долгий, прерывистый выдох — смесь облегчения и боли. Она опустила его сумку на пол у двери и на секунду замерла, решая, куда деть руки.       — Лёд приложи, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И возвышенное положение, врач сказал. Тебе нужно купить какие-нибудь таблетки?       Она сделала шаг в сторону прихожей.       И тогда это случилось.       Илья, сидящий на диване, внезапно потянулся к ней здоровой стороной тела. Его рука, всё еще хранящая силу многолетних тренировок, обхватила её за руку. Не сильно, нет — почти невесомо, но достаточно, чтобы остановить. Он притянул её к себе, уткнувшись лбом в её живот.       Женя застыла. Всё внутри перевернулось. Руки парня сомкнулись за спиной в замок. Он не говорил ни слова. Только дышал — часто, сбивчиво, словно после прогона произвольной. Его плечи едва заметно дрожали. От боли? От усталости? От того, что он не мог найти слов?       Она стояла над ним, нелепо замерев, не в силах ни оттолкнуть, ни обнять в ответ. Время растянулось в тягучую минуту.       В этом объятии было всё: раскаяние, страх, который он никогда бы не высказал вслух, крик о том, что Олимпиада прошла мимо, что она — единственное тёплое и живое среди ледяного ритма его жизни. Что он идиот. Что он всё испортил.       Женя положила ладонь на его затылок. Волосы рассыпались между пальцев. Она провела по отросшим прядям — один раз, механически, словно успокаивая раненого зверя.       Но потом в груди что-то лопнуло.       Образы хлынули лавиной: от звенящего «проваливай» в день, когда стал известен состав сборной, до сегодняшнего «утешительного приза за Олимпиаду».       Недели молчания. Пустота на льду. И вот теперь — это объятие, рождённое не любовью, а болью. Ему плохо, и он вспомнил о ней. А если бы не травма? Он бы так и смотрел волком, так бы и жёг её взглядом, так бы и молчал.       Рука на затылке замерла и напряглась.       Она мягко, но неумолимо взяла его за запястья и разомкнула кольцо рук. Раз, другой — и он отпустил, скорее от неожиданности, чем от согласия. Женя отступила ровно на шаг. Между ними снова возник холод.       — Отдыхай, — произнесла она совершенно чужим, холодным голосом. Губы слушались плохо. — Выздоравливай.       Его глаза блеснули. Он смотрел на неё снизу вверх, растерянный, открытый — без привычной маски. Но именно эта уязвимость вдруг разозлила девушку больше всего. Он мог бы сказать хоть слово. Хоть одно дурацкое «прости». Но он молчал и здесь, даже сейчас. Только тянул к ней руки в тишине, словно она была вещью, которая должна утешить.       Она надела кроссовки, не глядя в его сторону. Дверь за ней закрылась с мягким, но решительным щелчком.       Женя ехала обратно на каток, чувствуя, как горят глаза. Обиды вскрылись, словно старые швы. Она ненавидела себя за то, что сердце колотилось как бешеное от его прикосновения. Ненавидела его за то, что он снова заставил её чувствовать всё заново. Ненавидела этот день, этот букет, этот лёд.       Через полчаса, переодевшись в сухую форму, она снова вышла на тренировочную арену.       Татьяна Валерьевна изогнула бровь, увидев её:       — Быстро ты. Как он?       — Жить будет, — коротко бросила фигуристка, расчехляя коньки. — Давайте прогон. С самого начала.

***

      В раздевалке было тихо. Время большого перерыва освобождало её на пару часов, позволяя девушке побыть наедине. Женя растянулась на лавочке, сжимая в руках смартфон. День выжал её до дна. Илья, его травма, то молчаливое объятие, от которого до сих пор ныло где-то под рёбрами, злая тренировка — всё смешалось в гудящую пустоту.       Телефон завибрировал. Она взглянула на экран и невольно улыбнулась уголками губ. Саша Трусова. Сейчас ей безумно не хватало олимпиадных посиделок. Никаких девчачьих нежностей, просто две спортсменки, говорящие на одном языке — языке льда и четверных. После игр они пару раз переписывались, единожды разговаривая по видеосвязи.       На экране возникла Саша — в домашней обстановке, с собранными в привычный пучок волосами. Она сидела, скрестив руки на столе, и смотрела в камеру своим прямым, чуть испытующим взглядом.       — Ну привет, американка, — сухо, но с тёплой искоркой произнесла Трусова. — Ты чего такая бледная? Опять много вертелась?       — Привет, Саш, — Женя невольно рассмеялась, покачав головой. — День был так себе. Но сейчас уже нормально. Как ты? Я скучала, если честно.       — Я тоже, — коротко ответила Трусова. — Тысячу лет не виделись.       — Рассказывай, как у тебя дела, как вообще… — девушка замялась, подбирая слова. — Слушай, я же ничего не знаю про вас сейчас. Как там Аня?       Саша чуть прищурилась.       — Щербакова? — она вздохнула, откинувшись на спинку стула. — Ты же знаешь, мы не лучшие подруги, но уважаем друг друга. Она сейчас в шоу много катается, готовит какие-то новые программы. После золота на неё большое давление, но она справляется.       — А Марк?       — О, Марк, — Трусова почти улыбнулась. — Всё такой же. Катается, тренируется, на сборах недавно были вместе. Говорят, прыжки стабилизировал. Но ты же его знаешь, он всегда что-то придумывает, — глаза россиянки чуть прикрылись, словно она чего-то недоговаривала.       Соловьёва тихо засмеялась.       — А Женя?       — Про него много не скажу, в Питере же. Он много работает. Очень тихий, старательный. Восстановился после травмы, кажется. Спрашивал про тебя, кстати, пару раз.       — Да? — удивилась Женя. — Что именно?       — Ну, просто интересовался, как твои дела, как в Америке тренируется. Я сказала — твой русский дух тебя спасёт. Он кивнул и сказал: «значит, в порядке».       Это было так в духе их немногословного братства фигуристов. Несколько мгновений обе молчали, переваривая эту короткую сводку с полей. Затем лицо Трусовой стало чуть более сосредоточенным. Она смотрела в камеру как-то по-особенному — словно решала, можно ли доверять.       — Женя, — сказала она, понижая голос. — Ты сейчас одна?       — Да, — девушка машинально придвинулась ближе к экрану. — А что случилось?       — Никто не должен об этом знать, — подметила Саша. — Пока совсем никто. Но ты имеешь право, потому что ты тоже в этом центре. Я хочу уйти от Тутберидзе.       Соловьёва моргнула. Она помнила напряжённую атмосферу Пекина, знала, как непросто дался Саше тот олимпийский турнир и те слёзы после произвольной. Но чтобы уйти — это был тектонический сдвиг.       — И куда? — тихо спросила она, уже догадываясь.       — К Рафаэлю, — Саша посмотрела ей прямо в глаза. — К Арутюняну. К твоему тренеру.       Сердце американки ухнуло. Мысли заметались. С одной стороны — Саша в их центре, на одном льду. С другой — Рафаэль всегда говорил, что у него ограниченное количество мест, что он берёт только тех, с кем готов работать лично и плотно.       — Ты говорила с ним? — спросила она осторожно.       — Переговоры идут, — Трусова говорила ровно, без эмоций, но пальцы её нервно постукивали по столу. — Вернее, шли. Я думала, что всё почти решено. Он смотрел мои прокаты, сказал, что видит потенциал, что работал со многими, и я ему интересна. Мы обсуждали условия. А вчера… — она запнулась.       — Что «вчера»?       — Мне отказали, — сухо произнесла Саша. — Я не подхожу.       — Что за чушь, — вырвалось у Жени. — Ты? Не подходишь? У тебя пять четверных! Рафаэль Владимирович такое ценит больше всего, он сам говорит, что женское катание — это эволюция прыжков, и... Чёрт, Саш, этого не может быть. В чём причина?       Трусова помолчала. Затем её взгляд стал неожиданно сочувственным.       — Дело не во мне, Женя, — произнесла она раздельно, словно готовя подругу к удару. — Дело в нём. Рафаэль Владимирович приостанавливает тренерскую карьеру.       Тишина. Такое бывает на катке, когда музыка внезапно обрывается на середине, а ты стоишь посреди льда в полной растерянности. Женя услышала, как шумит кровь в ушах.       — Что? — выдохнула она, не узнавая собственный голос. — Он останавливает карьеру? Мой тренер?       — Да. Мне сказали, что он заканчивает с действующими спортсменами. По крайней мере, на год или больше. Причины мне не объяснили — может, здоровье, может, семейные обстоятельства. Но новых учеников он точно не берёт.       Женя вцепилась в смартфон так, что был риск оставить трещины на экране.       — Он... — она пыталась подобрать слова, но они рассыпались. — Он мне ничего не сказал.       Саша на экране чуть нахмурилась, в глазах мелькнуло понимание, смешанное с сочувствием, которое она никогда бы не выразила словами.       — Я знаю, — сказала она просто. — Поэтому и звоню. Я поняла по разговору, что ты не в курсе. Я спросила про текущих спортсменов. Мне ответили — «они скоро узнают». Я должна была тебе сказать.       В груди у девушки разлился холод, как в тот миг, когда она впервые ступила на олимпийский лёд и поняла, что сотни миллионов глаз смотрят именно на неё. Но тогда был восторг и страх, а теперь — только боль.       — Саша... — она зажмурилась, пытаясь не дать голосу сорваться. — Я готовлюсь к чемпионату мира. Три недели. Три недели, и я выхожу на новый старт сезона. А у меня теперь... нет тренера?       Трусова молчала, давая ей время осознать. Она понимала — такие вещи не смягчают, их просто проживают.       — Он не сказал мне ни слова, — повторила она уже глухо, глядя в одну точку. — Я сегодня была на тренировке, работала как проклятая, а он... Даже не вышел на лёд. Я думала, занят. А он просто уходит. Не объяснив.       — Я не знаю деталей, — сдержанно проговорила Саша. — Но, может быть, он сам ещё не принял окончательное решение. Или не знал, как сказать. Такое бывает.       — Такое не должно «бывать», Саш! — Женя вскочила на ноги, заметалась по раздевалке, сжимая телефон в руке. — Я ему доверяла! Он был тем, кто сказал мне после пятого места, что это только начало! И теперь — просто бросает? Без объяснений?       Слёзы жгли глаза, но она не плакала. Плакать она себе запретила — на сегодня и так хватило эмоций. Внутри росла страшная, ледяная пустота. Карьера фигуристки — это не только прыжки и программы, это система. Вынуть один элемент — рухнет всё.       — Что мне теперь делать? — прошептала она, скорее себе, чем Саше.       — Я думаю, — Трусова наклонилась ближе к камере, — тебе нужно поговорить с ним напрямую. И чем раньше — тем лучше. Узнать, что дальше. Может, он оставляет тебя кому-то из своей команды? Или поможет перейти к другому специалисту. В Америке есть варианты. Не всё кончено.       — У меня чемпионат через три недели, Саш, — Женя горько усмехнулась. — Какие другие специалисты?       Саша не ответила. Она знала, что это практически невозможно. Знала по себе.       — Я тебе сочувствую, — сказала она наконец, и это прозвучало тяжело, без притворства. — По-настоящему. Ты сильная. Ты справлялась и не с таким. Вспомни Пекин. Ты поднялась и каталась так, как могут только действительно достойные люди.       — В Пекине у меня был тренер, — тихо ответила девушка. — А теперь, кажется, нет.       Обе замолчали. Тишина через океан была почти осязаемой. Потом Саша кашлянула:       — Я никому не скажу о твоей ситуации. И ты... Про мой отказ тоже пока молчи. Я пока думаю, что делать дальше. Но я должна была тебя предупредить.       — Спасибо, Саш, — Женя подняла на экран покрасневшие глаза. — Правда, спасибо. Даже не представляешь, как это важно — узнать от тебя, а не из новостей или от чужих людей.       — Друзья на то и есть, — отрезала Трусова.       Женя выдавила слабую улыбку.       — Договорились. Дай мне знать, как у тебя дела. И если что-то изменится...       — Ты первая узнаешь, — пообещала Саша. — Береги себя, ладно? И поговори с ним. Задай все вопросы. Ты заслужила ответы.       — Поговорю, — пообещала она. — Пока, Саш.       — Пока.       Экран погас. В комнате снова стало тихо. Женя опустилась на пол и уставилась в стену. Её жизнь не приходила в норму, это была иллюзия.

***

      Дверь в кабинет Рафаэля Арутюняна была приоткрыта. Фигуристка замерла на секунду, собираясь с духом. Сквозь щель она видела его — седого мужчину с вечно усталыми глазами, который сидел за столом и что-то писал в блокноте. Рядом стояла пустая чашка из-под чая и разложенные бумаги.       Она постучала костяшками по косяку.       — Войдите, — раздался знакомый низкий голос с едва заметным акцентом.       Женя шагнула внутрь и закрыла за собой дверь.       Рафаэль Владимирович поднял глаза и на мгновение замер. По лицу его пробежала тень — он всё понял раньше, чем она произнесла хоть слово.       — Птичка моя, — он отложил ручку и выпрямился. — Я как раз собирался тебя вызвать сегодня.       — Правда? — её голос прозвучал глухо, почти без выражения. — Потому что я вдруг узнала новости с другого континента, но не от вас.       Она прошла и села на стул напротив. Не обвиняюще — просто констатируя факт. От этого было только больнее.       Мужчина тяжело вздохнул. Снял очки, потёр переносицу, и Женя вдруг увидела, как сильно он постарел за последние месяцы. Глубже стали морщины, больше седины, тяжелее взгляд.       — Я собирался сказать тебе сегодня, — повторил он. — Честно. Вчера я ещё утрясал детали. Не хотел, чтобы ты узнала вот так. Прости.       — Вы уходите, — сказала она прямо. — Мне сказали, что вы приостанавливаете карьеру. Это правда?       Тишина. Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом, словно решал, сколько правды она сможет выдержать.       — Правда, — наконец произнёс он. — Я ухожу. Не навсегда, но на ближайший год точно. Может быть, больше. Врачи сказали — если я не сбавлю обороты сейчас, следующего сезона у меня уже не будет вообще.       Женя прикусила губу. Она ожидала чего угодно — финансовых проблем, конфликта с федерацией, новой работы. Но не этого.       — Здоровье? — тихо переспросила она.       — Пока ничего фатального, но если я продолжу в том же ритме — двадцать часов на льду в неделю, перелёты, стрессы, то следующего раза может не быть. Мне уже много лет. Я думал, что протяну ещё пару годиков, но организм сказал «хватит».       Она молчала. Слова застревали в горле. Всё, что она готовилась высказать — обиду, злость, разочарование — разбилось об эту простую, страшную правду. Её тренер, человек, который был для неё скалой, оказался уязвимым.       — Почему вы не сказали мне раньше? — спросила она наконец. Голос дрогнул. — Я бы... Я бы поняла. Я имела право знать. Я думала, у нас есть план.       — План был, — Рафаэль кивнул, и в его глазах мелькнула горечь. — Я надеялся довести тебя до чемпионата и объявить об уходе уже после. Но время не резиновое, я не могу выжимать то, чего не осталось.       Женя опустила глаза. На коленях лежали её руки, сжимающие край спортивной кофты. Она вспомнила вчерашнюю тренировку — ещё вчера Арутюнян бодро прикрикивал на неё, чередуя любимый кнут с пряником. Всё это она делала, ещё не зная, что её тренер мысленно прощается с ней.       — Вы кому-то меня передаёте? — спросила она. — Или я просто остаюсь одна?       Мужчина помолчал, потом взял со стола лист бумаги и протянул ей.       — Я думал об этом всю ночь. Вот, посмотри.       Она взяла лист. Там были заметки, написанные его характерным убористым почерком. От первых слов её глаза широко распахнулись, она чуть не подскочила со стула.       — Брайан Орсер? Вы думаете, он меня возьмёт?       — Я знаю, что он следил за твоим катанием ещё с юниорских, — спокойно ответил Рафаэль. — После Пекина он лично поздравил меня, сказав, что за тебя нужно держаться. Теперь, может быть, он сможет и сам.       Женя положила лист на стол и накрыла его ладонью. Пальцы чуть дрожали.       — Вы бросаете меня, — сказала она без злости, скорее с горечью. — Я понимаю, что это здоровье. Я понимаю, что вы не виноваты. Но для меня это звучит именно так.       — Знаю, — Рафаэль вдруг подался вперёд, и его большие, натруженные руки накрыли её ладонь. — Знаю, птичка. Я чувствую себя последним предателем. Но обещаю тебе — я не исчезну. Я буду на связи. Просмотрю твои прокаты по видео. Дам все консультации, которые смогу. Просто...       — Я не перейду к Орсеру. И не улечу в Канаду, — стальным голосом перебила девушка.       Арутюнян замер. Его мужская выдержка в очередной раз давала сбой из-за этой девчонки. Её преданность терзала и без того покалеченную душу.       — Я не знаю, получится ли у меня без вас, — прошептала она. — Вы — единственный тренер, который верил в меня, когда я сама не могла. После Пекина я хотела всё бросить.       — А теперь ты сама должна стать себе опорой, — мягко, но твёрдо перебил Рафаэль Владимирович. — Ты уже не та испуганная девчонка. Ты — пятая из лучших. Ты знаешь, как собираться. Ты знаешь, как бороться. Это не я тебя научил — это было в тебе всегда.       Женя всхлипнула и вытерла щёку рукавом.       — Что мне делать прямо сейчас? — спросила она. — Сегодня. Завтра. К кому идти?       Рафаэль Владимирович чуть отстранился, вернувшись к своему деловому тону.       — Сейчас ты пойдёшь на лёд. Татьяна Валерьевна проведёт тебе раскатку, она в курсе ситуации и готова подхватить до тех пор, пока ты не выберешь нового тренера. Я говорил с ней вчера. Это не идеальный вариант, но на ближайшие дни — рабочий.       — Я не буду никого выбирать. Я ваша спортсменка, и если мне придётся ждать, значит так надо.       Рафаэль грустно усмехнулся. Девушка встала. На негнущихся ногах сделала шаг к двери, но остановилась.       — Спасибо. За всё. Даже за этот разговор.       Он кивнул, и в его глазах блеснуло что-то очень похожее на отцовскую гордость.       — Иди и работай. Слёзы вытри, лёд ждёт. Чемпионат мира никто не отменял.       Женя оттолкнулась от стены и направилась в раздевалку. С неё достаточно потрясений на сегодня и, возможно, на завтра тоже. Ей просто надо побыть наедине с собой. Только что она стала спортивной сиротой.