Номер один

      Лёд ещё дышал холодом, когда Женя вошла в пустую комнату под трибунами. Гул арены, только что сотрясавший Пекинский дворец спорта, превратился в глухой, монотонный шум. Она захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая вниз, пока не села на холодный бетонный пол.       Пятое место.       Цифры на табло до сих пор стояли перед глазами, выжженные, как клеймо. Рассыпалась её мечта, её бессонные ночи и бесчисленные тренировки. В протоколе это выглядело сухо: «Евгения Соловьёва (США) — 5». Она усмехнулась. Звучит гордо. Позорно-то как. Женя прижала колени к груди и уткнулась в них лицом. Запах лака для волос и пота. Этот запах преследовал её с четырёх лет, когда мама впервые привела её на каток. Тогда он был запахом сказки. Теперь — большой жирной точкой в её карьере.       Четырёхминутная произвольная программа — это четырёхминутная пытка, где тело рвут на части, а заставляют при этом улыбаться. Она улыбалась. До первого падения с четверного сальхова. В этот момент из неё будто вынули стержень. Впервые в жизни Женя думала так. В негативном ключе фигурное катание она никогда не обсуждала.       Заставить себя смотреть церемонию награждения было выше её сил. То, что происходило в этот момент с Сашей, было страшнее любой физической травмы. И слава богу, что из-за этой драмы, никому не было дела до позора Соловьёвой. Трусову обступали журналисты, задавая безжалостные вопросы. В этот момент взрослые люди позабыли, что ей всего семнадцать лет, и что всё, к чему она стремилась, закончилось лишь вторым местом. А из-за реакции она не героиня и рекордсменка, а истеричка и хамка.       В это время Аню пытался оживить Даниил Маркович, хотя сам не до конца осознавал, что произошло. Он был единственным, кто не так давно сказал, что у Щербаковой все шансы. Было тошно понимать, что у Тутберидзе есть Валиева, а у Дудакова — Трусова, и только Аня никому не интересна. Хотя из олимпийской троицы самой логичной победительницей могла стать именно она.       — Анюта! Аня! Ты меня слышишь? — мужчина тряс её за плечо.       — Да.       — Я тебя поздравляю! Ты — олимпийская чемпионка по фигурному катанию! Награждение через десять минут.       — Я не понимаю...       Женя ненавидела сейчас лёд. Она ненавидела эту музыку, которая ещё звучала в голове. Да как так? Дайте ей просто выйти и перекатать, вы же знаете, что она может! И дело уже не в медали, просто посмотрите…       Она не план-подстилка федерации…       Боль становилась тише, превращаясь в тягучую, свинцовую дыру. Она посмотрела на свои руки. Поперёк правой ладони алел глубокий порез. Из него продолжала сочиться кровь, жгло до невозможного. Не получалось даже сжать в кулак, ещё и ведущая рука.       Просидев так, кажется, целую вечность, она с трудом поднялась. Мышцы задеревенели. Нужно идти на автобус, нужно смотреть в глаза прессе, которая разорвёт её за «провал», нужно позвонить маме. При мысли о родителях слёзы снова подступили к горлу. Может стоит вообще исчезнуть из их жизней? Что теперь они скажут?       Где-то в коридоре послышались шаги волонтёров. Нужно было выходить. Женя глубоко вздохнула, расправила плечи ровно так, как учил хореограф: «сводя лопатки до боли», и толкнула дверь.       Никто не узнал в этой растрёпанной девушке с потекшей тушью ту самую Соловьёву, от которой ждали золота. И это было первое облегчение за весь этот бесконечный вечер.       Ты доволен?       Да нет же, нет!       Илья не мог успокоиться уже несколько часов. Голова раскалывалась, тело болело, будто это его провал. За окном занимался серый рассвет, разница часов с Пекином превратила его жизнь в спутанный клубок бессонницы и нервного ожидания. А когда случилась Женя — он рассыпался.       Сейчас ему было глубоко плевать на гордость. Он несколько раз порывался позвонить или написать, просто чтобы услышать, что с ней всё в порядке. Изнеможение было на критическом уровне, только несколько таблеток успокоительного, заботливо принесённых мамой, и мысль, что в данный момент Жене точно не до телефона, смогла его остановить.       — Илюша, всё ещё впереди. И у неё, и у тебя.       Татьяна прижимала голову сына к груди, погружая пальцы в мягкие волосы. Его истерика постепенно прекращалась, заменяясь стыдом за своё поведение перед семьёй. Ни один взрослый парень не хотел, чтобы его видели таким слабым. С другой стороны, кто если не родители.       Женщина всегда поражалась, как её ребёнок сумел взять ровно половину от неё, и ровно половину от отца. Если смотреть на Илью в профиль, Татьяна каждый раз ахала от того, как сильно он похож на Романа, зато в анфасе — как будто смотрела в зеркало. Зато характер был уникальный. Илья не был дотошным в своих делах, но если чем-то загорался — мог убиться, пока не выполнит. Он не заводился с полуслова, оставаясь спокойным во многих ситуациях, но если знать ту самую взрывную точку — сметал на пути всё.       — Почему она, а не я? — из последних сил проговорил парень.       Мама даже не знала, как на это реагировать. Олимпийские игры закончились трагедией, а сын всё ещё не мог успокоиться, что не поехал. Это как-то бесчеловечно уже. Но неожиданно, Илья добавил:       — Лучше бы там я разбился в лепёшку. Что теперь будет с ней?       Сквозь тихие слёзы, Татьяна продолжила гладить его по голове.       — Ты ей нужен. Что с ней будет дальше теперь зависит от нас всех.

***

      — Жень, открой, — голос за дверью был уставшим, но настойчивым. Рафаэль Владимирович не уходил уже полчаса.       — Пожалуйста, не надо, — хрипло ответила она, даже не поворачивая головы.       — Ты сейчас накрутишь себя так, что завтра не сможешь просто выйти на лёд. Впусти меня, это не просьба.       Раздался звук разблокированной двери. Всё это время он стоял в компании молодого портье, ожидая, что девушка будет посговорчивее. Но пришлось применять запасной план. Арутюнян всунул парню купюру за помощь и вошёл, оценивая обстановку.       Соловьёва всё так же сидела в концертном платье, с растрёпанным пучком. Коньки хаотично валялись по разным углам. Оставалось только молиться, что она их просто неуклюже снимала, а не яростно разбрасывалась.       — Я не понимаю, — глухо сказала Женя, не поднимая глаз. — Если это было правдой, если меня взяли, опираясь на мою неопытность, то что теперь будет? Рафаэль Владимирович, это правда?       Мужчина молчал. Слова в этот момент были не полезнее плевка с балкона. Скажешь, а зачем? Он тренировал ее двенадцать лет. Сначала формально, конечно, но с первыми сильными замашками взялся за неё, не отпуская ни на минуту.       — Я ничтожество, — девушка подняла заплаканные глаза. — Вы слышите? Мне стыдно. Завтра этот дурацкий гала-концерт. Там будут они — с медалями, с цветами, счастливые. А я? Я буду кататься под музыку и знать, что зрители в этот момент идут за попкорном или проверяют телефоны. Я не могу.       — Не выйдешь? — спокойно переспросил тренер. — Хорошо. Давай тогда прямо сейчас напишем заявление в федерацию. Ты завершишь карьеру. В семнадцать лет, в статусе пятой на Олимпиаде. Будешь сидеть у родителей, смотреть трансляции и думать: а что, если бы я тогда была сильнее?       Её как будто окатили холодной водой. Это он ей сказал?       — Вы не понимаете! — она вскочила на ноги. — Дело не в карьере! Дело в том, что я не могу смотреть им в глаза. Я подвела вас, подвела страну, подвела саму себя. Понимаете, просто… — она задохнулась, пытаясь подобрать слова. — Когда ты падаешь, это больно, но это понятно. Ты ошибся на прыжке — ты упал. А когда выходишь и делаешь всё чисто, но всё равно оказываешься пустым местом… Это убивает. Да и не факт вовсе, что я завтра не упаду, пока буду ехать в центр льда.       Тренер присел в кресло напротив, почесав затылок. Ему очень хотелось искренне пожалеть её, обнять, сказать, что она молодец. Но было кое-что ещё. Если Женя сейчас расклеится, это будет её последний сезон.       — Разумно. А можно просто выйти, откататься и уйти. Думай теперь об этом не как о шоу, а как о своей работе. Если бы ты работала, например, в офисе, всем было бы плевать, какое у тебя состояние. Ты должна прийти на работу. Здесь та же логика.       — А как же…       — Посмотри на меня, — сказал он тихо, но металлическим тоном. — Я вывел в свет множество учеников. Знаешь, сколько у них суммарно медалей? И знаешь, кем я горжусь больше всего? Теми, кто остался позади.       Она хотела возразить, фыркнуть что-то про дешевую психологическую уловку, но он не дал ей времени.       — Потому что победителя любят. Ему легко. Ему дают эфиры, деньги, его зовут на шоу. А человек без медали остается один на один со льдом. И вот тут и проверяется, фигурист ты или просто удачливый человек. Завтра у тебя показательное выступление. Ты права, зрители будут аплодировать чемпионке. Но они не дураки. Они прожили эти дни вместе с вами. И когда ты, заплаканная, с разбитым сердцем, выйдешь на лед и сделаешь то, что умеешь лучше всего — ты не будешь для них пустым местом. Ты станешь девушкой, которая не сдалась.       Женя молчала, глядя в пол. Её плечи перестали дрожать. Теперь ей стало стыдно за свою истерику. Стыдно за грубость в адрес тренера. За то, что не может искренне порадоваться за своих подруг, которые стояли на пьедестале.       — Рафаэль Владимирович, извините, — прошептала она снова, но уже тише, без истерики. — Я схожу с ума.       Мужчина покачал головой, взяв её за травмированную ладонь. Её бы показать врачу. Сама по себе картина не из приятных, но первоначально нужно успокоиться девушку.       — Ты просто устала. Для этого я тебе и нужен. Не всё ж мне в Малинина чехлами бросаться, — он рассмеялся. — Завтра выходишь и катаешь так, как чувствуешь. Сделай этот прокат самым честным в своей жизни. Договорились?       Она кивнула. Где-то глубоко внутри все ещё саднило, и чувство никчемности никуда не делось за один разговор. Но сквозь бетонную плиту обиды пробился тонкий росток: завтра у неё все еще будет музыка. Завтра у неё будет три минуты, чтобы показать на льду то, что она не может сказать словами.       Когда тренер ушёл, Женя подошла к зеркалу, стерла тушь, размазанную под глазами, и достала из шкафа платье для показательных выступлений, повесила его на дверцу шкафа, выключила свет и легла в кровать.       Где-то вдалеке Олимпиада шумела чужим счастьем. Но теперь этот шум не терзал ей душу. Он просто напоминал: лёд никуда не делся. Он терпеливо ждёт. И завтра она скажет ему: «Я всё еще здесь».

***

      Для всего мира — триумф. Первая в истории женщина, чисто исполнившая пять четверных прыжков. Для неё — поражение. Звон металла о лёд на официальной церемонии до сих пор стоял в ушах, смешиваясь с ее собственным криком: «Я ненавижу этот спорт! Ненавижу! Я никогда больше не выйду на лед!».       — Саша, мы должны поговорить.       Голос Этери Георгиевны всегда действовал на неё магически. Но не сегодня. Тренер прошла в центр комнаты, её силуэт был жёстким и напряжённым, а голос излучал непонятную эмоцию.       — Твоё поведение у катка было непозволительным, — отчеканила Тутберидзе. — Ты понимаешь, как это выглядит?       Саша резко развернулась. В её заплаканных глазах полыхнула ярость.       — Вы... Вы всё знали, — прошептала она сдавленно. — Вы ещё вчера знали, что золота мне не видать. Вы всё просчитали заранее!       — Я знала, что ты делаешь сложнейший контент, который может привести к ошибке при малейшем недокруте, — отрезала Тутберидзе. — Хоть раз ты меня послушала?       — Вы предлагали мне убрать четверной сальхов! — взорвалась Трусова. — После короткой программы вы хотели, чтобы я катала с четырьмя квадами, а не с пятью! Чтобы я стала удобной, чтобы расчистить дорогу Ане!       Этот крик души вырвался наружу, стоив целой вечности молчания. Женщина шагнула к ней, пытаясь заключить в объятия — привычный, почти материнский жест.       — Успокойся, ты сама не понимаешь, что говоришь...       — Не трогайте меня! — Саша отшатнулась, выставив вперёд руки, и в этом жесте была такая боль, что даже Тутберидзе остановилась. — Мне не нужно ваше утешение! Вы всё знали. Вы могли бороться за меня, но вы выбрали просто удержать рядом, чтобы я не увела золото у удобной фаворитки! Я больше не хочу вас видеть. Никогда. Я лучше брошу кататься совсем, чем ещё раз выйду с вами на один лед. С меня хватит.       На мгновение в номере повисла звенящая тишина. Затем Этери Георгиевна, сухо поджав губы, кивнула каким-то своим мыслям.       — Ты устала, измотана и не отдаешь себе отчёта в словах, — произнесла она ледяным, ритуальным тоном. — Завтра показательные выступления. Приведи себя в порядок. Считай, что это приказ.       Дверь захлопнулась, оставив Сашу одну — раздавленную, но впервые за последние два часа почувствовавшую странное, горькое освобождение.

***

      Войти в ледовый дворец, где каждая царапина на борту была изучена, вдохнуть запах намороженного льда и просто посидеть на трибуне, ощущалось так, словно огромный камень на душе рассыпается в крошку. Женя смотрела на родной каток. Сегодня он вызывал какие-то противоречивые чувства. Словно всё до этого было не её: тело, навыки, прошлое. Она не решалась зайти дальше дверей. Ещё с первых секунд девушка заприметила большую концентрацию людей, в том числе знакомых. На глаза попались Малинина и Скорняков, а значит где-то рядом будет и он. Может ещё не поздно уйти?       С её последнего выхода на лёд прошло пять дней. Он пришёлся как раз на гала-концерт в Пекине. Совет о том, чтобы отнестись к этому прокату как к должному, как ни странно, очень выручил. Женя пыталась соответствовать эмоциями, но все, кому не лень, успели подметить несвойственную ей хмурость и отстранённость. Ну ещё бы. Хотя публика отнеслась к Соловьёвой с пониманием. Многие поклонники болезненно пережили произвольный прокат, зато благополучно связывали провал с общей усталостью и тяжестью ожиданий.       С чем его связывала Женя? По-прежнему со своей слабостью. Только теперь она не говорила об этом открыто, наивно соглашаясь со всеми теориями о её состоянии.       Досталось Трусовой. Домашняя публика из русскоязычных фанатов разделилась на две части: те, кто недоумевал её серебру, и те, кто считал, что так ей и надо. Зарубежная пресса не щадила. Как её только не клеймили: четверная истеричка, королева драмы, рекордсменка по хамству. Даже некоторые участники Олимпиады, те, кто особо мозгами не выделялся, прокомментировали ситуацию не с лучшей стороны.       Первое место Ани Щербаковой стало её бременем. За последнюю неделю она почти не спала, давая десятки интервью. От неё ждали эмоций, хотели услышать настоящее отношение к ситуации. Но Аня стойко держалась, обходя неудобные вопросы стороной. Публика ожидала схватки в духе Медведевой и Загитовой, но никто не догадывался, что Аня и Саша уже успели поплакать вместе. Рыжеволосая винила всех, кроме неё.       Только вот Камила словно растворилась. Фокус интересов сместился с неё на чемпионство, но люди не забыли о допинговой истории. Особенно негодовали американцы, у которых, по их словам, отобрали командное золото за счёт «проталкивания ребёнка на триметазидине». День за днём девочке становилось всё хуже. Особую рану нанёс родной тренерский штаб, открестившись от причастности к проблеме подопечной.       С этим всем Жене приходилось иметь дело последние дни. Переведя взгляд на повязку на руке, девушка глубоко вздохнула. Это с ней навсегда. Она молила об опустошении, чтобы перестать думать, но ничего не менялось. Кроме того, она ещё не догадывалась, что один из главных страхов на данный момент стоит в противоположном конце коридора.       Илья сразу узнал знакомый силуэт. Пришлось затаиться в темноте. Её подозрительная нерешительность сильно пугала, так что он не хотел сделать хуже своим появлением. Головой Женя прислонилась к двери, прижимая руки к груди, словно что-то высматривая. Парень понимал, что время идёт, и с минуты на минуту ему прилетит за очередное опоздание. Когда его практически накрыло отчаяние, девушка шагнула внутрь.       — Женя вернулась! — не сдерживая эмоций, воскликнула Татьяна Валерьевна, выходя ей навстречу.       Это были приятные, тёплые объятия. Возможно, с её присутствием в Пекине, многое могло сложиться иначе. Затем спортсменка перешла в руки к Скорнякову, и так по кругу, пока её не перетискали все тренеры.       — Мы знали, что ты придёшь, — начал Роман Игоревич.       — И знали, что я не хочу говорить ни об Олимпиаде, ни о протоколах, ни о том, что будет дальше, — быстро выпалила Женя, глупо улыбаясь.       Татьяна Валерьевна шагнула вперед и мягко взяла её за руку. Ладонь была теплой, почти горячей.       — Ты нас не подвела. Ты вышла на олимпийский лёд, сделав четыре сильнейших прокатата, три из которых — на высшие баллы. Поверь, мы все тобой безумно гордимся. Ты целую вечность работала на этом катке, и сегодня мы хотим кое-что тебе показать. Вернее — подарить.       Мужчина достал из-за борта плоскую коробку, обёрнутую матовой бумагой. Девушка непонимающе уставилась на свёрток, потом на тренеров.       — Что это?       — Открой.       Внутри, на бархатной подушечке, лежали новые лезвия для коньков. Сталь сияла матовым блеском премиальной марки, но главное она заметила не сразу. На боковой поверхности каждого лезвия тянулась аккуратная, глубокая гравировка, сделанная лазером. На правом лезвии: «Евгения Соловьёва». На левом — короткая фраза, от которой Жене перехватило горло: «Лёд помнит сильнейших».       — Это не просто слова, — тихо проговорил Арутюнян, выходя из-за спины фигуристки. — Лёд действительно помнит каждого, кто выходил на него и бился до конца, а не только тех, кто стоял на пьедестале. Ты была храброй в Пекине, без опыта, зная, что конкуренция сумасшедшая. И ты будешь храброй сегодня, когда снова наденешь коньки.       Она провела пальцем по выгравированным буквам. Они были чуть шершавыми на ощупь. Женя представила, как эти лезвия заскользят по льду, как будут оставлять за собой тонкие линии, символизируя пройденный путь. Внутри что-то защекотало, впервые оно не вызывало боли.       — Вы сделали это специально для меня? — спросила она, всё ещё не веря.       — Мы хотели, чтобы ты помнила: дом там, где тебя ждут. А тебя здесь очень ждали.       Щелчок лезвия в креплении — и она ступила на каток, начиная не с прыжков или вращений. Просто заскользила по кругу, набирая скорость, чувствуя, как новая сталь режет лёд с приятным звоном. В этом звуке было новое начало.       Тренера молча наблюдали за ней. Детская радость в глазах и ощущение спокойствия передались всем присутствующим. Женя несколько раз оборачивалась, глядя в свой след. Ей казалось, что он радикально отличался, или просто хотелось верить.       С другой стороны катка Илья улыбнулся. Его идея с подарком отыграла на все сто. Но пока на этом всё. Мама сказала очень правильную фразу о том, что время лечит. Оставалось только ждать.       И только один человек из всех присутствующих не разделял общего умиротворения. В глазах стояли скупые слёзы, глядя на свой труд. Рафаэль Владимирович знал, что дальше всё будет только лучше, но не знал, как объяснить, что без него.