Фундамент из обломков

Обрушение несущей стены

Кавех очнулся в той же пещере, в той же липкой темноте, не имея представления о том, сколько прошло времени, после того как…они ушли. Сознание возвращалось медленно, неохотно, как будто ему было легче тонуть во тьме, чем выбираться из неё. Боль, которую он почувствовал очнувшись, была не той, что разрывала его тело какое-то время назад. Она была тянущей, пульсирующей, как будто его переехала телега. Каждое движение отдавалось в позвоночнике, в рёбрах, в том месте, куда он даже не хотел смотреть, и где даже мысленно прикасаться было страшно. Вдобавок ко всему, его бил лихорадочный озноб. Горло саднило сильнее, а во рту появился привкус горечи. Зубы выстукивали дробь, хотя в пещере было не так холодно. Температура тела выросла так, что голова снова начала пульсировать в висках. Он уже не понимал, где кончается боль и начинается жар, всё смешалось: холод камня и горячая кожа, неподвижность и дрожь. Ему казалось, что он горит. Он осторожно согнул колени – мышцы заныли, а в паху стрельнуло такой острой вспышкой, что он замер, боясь дышать. Когда боль отступила, он тяжело выдохнул. Кавех лежал на боку, в грязной разорванной одежде, почти нагой. Свернувшись калачиком и обнимая себя за плечи, он чувствовал каждую частицу своего разбитого тела. Оно пахло потом, кровью и чем-то ещё, вызывающим приступ тошноты. Он не хотел об этом думать. Он не хотел вообще ничего. Каждый раз, когда мысль пыталась подползти к тому, что случилось, она натыкалась на глухую стену. Сознание просто отказывалось формулировать мысли. Слёз не было. Была только пустота, которая заполняла каждую клетку, каждую трещину в его сознании. Чуть позже его вырвало пустым желудком. Он даже не понял, как это случилось – просто резко скрутило живот, и он закашлялся, выплёвывая на камень желчь и слюну. Какое-то время он просто смотрел в темноту перед собой, пока снова не смог думать. Первое, что вернулось – это омерзение. Кавех чувствовал себя грязным, и не в переносном смысле: чужая сперма на бёдрах, кровь на запястьях, пыль на лице. Он хотел содрать с себя кожу, вымыть изнутри, но не мог пошевелиться. Даже если бы мог, не знал, с чего начать. Уже после пришёл стыд, сжал горло, заставил зажмуриться и закусить треснувшую губу, чтобы не завыть. «Как же так? Я позволил им…» – мысль оборвалась. Он не мог её закончить. Кавех обнял свои плечи крепче, и всхлипнул, так и не разжав зубы на губе. Ему было мерзко от самого себя. Он просто хотел исчезнуть. Позор. Бесчестие. В этот момент мысли крутились лишь вокруг ненависти к себе, ведь он не знал, как теперь смотреть людям в глаза. Как ему смотреть на аль-Хайтама? Кавех боялся встретиться с осуждением, ведь думал, что сам виноват в случившемся. «Если бы я не пил так много, если бы я делал свою работу хорошо, этого бы не случилось. Это всё – лишь моя вина…» Кавех задыхался от собственных мыслей, которые роились в его голове и гласили о том, какой он теперь убогий и жалкий. Его использовали и бросили. Он стал лишь инструментом для утоления похоти тех мерзких людей. Инструментом. Какое точное слово. В мастерской у него лежали такие – бездушные, холодные, нужные только для одной цели. Им не больно, им не стыдно, они не чувствуют. А он чувствовал. Слишком много. Слишком остро. Даже самые глупые мысли уже не находили сопротивления – он думал, что мог сопротивляться сильнее, мог не дать этому случиться даже будучи связанным. От этого хотелось спрятаться и плакать в голос. Поглощённый кошмаром, он перестал слышать окружение. Тишина в пещере стояла такая, что звон в ушах казался ужасной музыкой, и только капли всё так же падали с потолка, отсчитывая время, которое больше не имело смысла. Вдруг в голове возник образ – человек, на которого он так часто злился, но сейчас отдал бы всё, чтобы увидеть его спокойное лицо. «Хотя…пусть лучше не приходит. Не надо ему на меня смотреть. Я сам себя видеть не могу – что уж говорить о нём. И жалость мне его не нужна. Теперь я просто грязь. Он будет прав, отвернувшись от меня» Порой, жалость разрушительнее осуждения – она унижает. Кавех думал, что лучше столкнётся с ненавистью и презрением, чем с этим, ведь считал себя довольно сильной личностью. До недавнего времени. Сейчас он даже жить не хотел. Если все от него отвернутся, ему будет проще покончить с этим. «Я выжег свою жизнь, зачем мне теперь вообще возвращаться куда-то? Кому я нужен? Тем более сейчас…» Кавех выдохнул и посмотрел на стену – сначала трещина на ней напомнила ему о незаконченной работе, но после превратилась в кривой шрам. Жар плавил границы реальности, смешивая явь с выдумкой. Он закрыл глаза, пытаясь избавиться от воспоминаний, но мысли снова и снова возвращались к той боли, к страху. Раны на теле периодически напоминали о себе тупой и ноющей болью, заставляя Кавеха хмуриться и сжимать губы в перерывах между приступами ненависти к себе. Сознание то проваливалось, то возвращалось к реальности. В моменты «возвращения» Кавех широко раскрывал глаза и видел перед собой, как в бреду, тех пустынников, ощущал их руки на себе, предательство своего тела в самые неподходящие моменты, которое лишь раззадоривало похитителей. Ему не нравилось, ему было больно, но его тело просто хотело защититься. Но даже так ему стало лишь противнее. Мерзкое, ненавистное тело. Кавех попытался представить, что это тело не его. Что он смотрит на кого-то другого, кто лежит здесь, разбитый и грязный. Отстранённо, как на неудавшийся чертёж. Вот только чертёж можно порвать и выбросить, а себя – нет. Кавех заставил себя открыть глаза. В темноте он всё ещё ничего не видел, но захотел попробовать сесть. Он упёрся локтем в камень, напряг мышцы – и сдавленно вскрикнул от резкой боли в позвоночнике. Он рухнул обратно на бок, тяжело дыша, и понял: он не может совершить даже это маленькое движение. Его тело ему больше не подчинялось. Оно было сломанным, бесполезным. Он пролежал так, не шевелясь, ещё долго. В какой-то момент тишина стала невыносимой. Он почти молил о любом звуке – даже о шагах мучителей. Потому что пустота была хуже любой какофонии, ведь в ней он слышал только себя – своё смущение, свою ненависть, свой беззвучный крик. Кавех стал считать удары сердца, потом – капли. Двадцать три. Сорок семь. Восемьдесят один. Он насчитал ровно сто ударов капель о каменный пол, как вдруг что-то изменилось. Сначала он подумал, что это галлюцинация – отголосок боли. Он услышал голоса, но не те, пустынные, от которых его выворачивало. Другие. Строгие, властные, знакомые. Он не сразу понял, что звук реальный, а не плод его воспалённого воображения. После появился звук множества быстрых шагов, лязг металла о металл, глухие удары и крики – сдавленные, предсмертные. Сердце замерло, а потом забилось чаще, будто вот-вот выскочит из груди. Он не понимал, что происходит. Сначала он подумал, что начал сходит с ума, и это всё самообман, иллюзия. Но голоса стали раздаваться ближе. – Чисто! – голос прозвучал где-то за поворотом – Здесь! Скорее! Свет ударил в лицо – не тусклый и жёлтый, а яркий, режущий, белый. Кавех закрыл глаза, но свет не исчез. Кто-то опустился рядом с ним на колени. Осторожные, сухие пальцы коснулись шеи, проверяя пульс. – Жив, – тихо сказал человек. – Но плох. «Плох» - мягко сказано. Он уничтожен. Его нашли, но собрать осколки будет не просто, ведь даже сам Кавех не знал, как это сделать, и нужно ли это вообще. Из горла вырвался хриплый, мокрый звук. Он пытался что-то сказать, но не мог. – Тихо, тихо – вдруг другой голос, мягкий и знакомый – Носилки! Аккуратнее. Кто-то накрыл его чем-то тёплым, пахнущим лекарствами и сухой травой. Кавех почувствовал, как его осторожно поднимают и перекладывают на что-то мягкое. Он замычал, потому что даже так ему было больно. Несколько минут он чувствовал, как его несут под наклоном, куда-то выше. Вымученно приподняв веки, он увидел светлый клочок неба. Он не мог пошевелиться, не мог сказать ни слова – только слушать. Потом он увидел чьё-то лицо, склонённое к нему. Аль-Хайтам. Бледный, с тёмными кругами под глазами, нахмуренный. Он смотрел на Кавеха, и в его взгляде не было ни осуждения, ни жалости, а только боль. Такая же глухая, как у самого Кавеха. – Кавех, – позвал Хайтам. И в этом слове было столько всего, чего Кавех не мог распознать. Больше всего он боялся увидеть его. Он чувствовал на себе взгляд Хайтама, и не выдерживал его. Он не выдержал бы, если бы Хайтам сказал что-то утешительное, обнял, погладил по голове. Это сломало бы его окончательно. Молчание было правильным. Тяжёлым, но правильным. Но лучше бы он не приходил вообще. Всё что угодно было бы лучше, но не эти холодные пальцы, осторожно убирающие волосы с лица. Кавех закусил губу и отвернулся, он был готов разрыдаться прямо сейчас. «Уходи, – хотел крикнуть он. – Не смотри на меня, пожалуйста...» Кавех чувствовал, как дрожат пальцы аль-Хайтама, когда тот поправлял на нём одеяло. Очень осторожно, будто боялся причинить ещё больше боли. Это было так не похоже на него – всегда уверенного, холодного, рационального. Сейчас он выглядел растерянным и злым. Но злился он не на Кавеха, а на себя. На то, что не успел раньше. На то, что допустил это. Кавех закрыл глаза, отпуская сознание в спасительную пустоту. Чья-то рука легла на его лоб – прохладная, сухая, - и боль отступила. Хотя бы на мгновение. Кавех прижался щекой к этой руке, как когда-то в детстве прижимался к матери, и позволил себе выдохнуть. Убаюкиваемый покачиванием носилок, он провалился в темноту. Но в этот раз он знал: когда он очнётся, его друзья, аль-Хайтам, будут рядом. И от этой мысли становилось и страшно, и легче одновременно.