Принудительная филология

      Настольная лампа вырезала из темноты круг — в нём помещались ноутбук, блокнот, кружка с остывшим чаем, стопка эссе. За приоткрытой шторой желтели окна дома напротив, изредка проплывали огни машин, скатывающихся к Брайтону.       Андрей читал оцифрованные рукописи, приблизив лицо к экрану. Губы беззвучно шевелились. На одном фрагменте он остановился. Снял очки, потёр переносицу — за последние годы этот жест стал почти нервным тиком. Снова надел очки.       — «И стройный широкий атлет… выскочил из-за перегородки и начал плясать, прыгать через стулья и кресла и, опираясь на плечи Гагина, подпрыгивать так, что казалось — вот-вот он вспрыгнет ногами на его эполеты». — Он перевёл взгляд на кота. — Ты можешь себе это вообразить?       Пафнутий спал на лежанке, свернувшись в складчатый серый бублик. Андрей пролистнул дальше.       — «Ордынцев засмеялся ребяческим смехом и поднял и подкинул Елистрата». — Откинулся в кресле. Помолчал. — Полный пиздец.       Снова склонился над блокнотом. Выписал: «and tossed Yelistrat up in the air». Посмотрел на написанное. Поморщился. Потянулся к кружке — машинально, не отрывая глаз от экрана. Поднёс к губам. Пусто. На дне только холодная чаинка. Прошёл на кухню, щёлкнул выключателем на чайнике — синий огонёк под стеклянным дном ожил и загудел.       Вибрация телефона. На экране высветилось: «Майкл Э.» Никакой фотографии — просто имя с точкой, как в списке контактов университетской рассылки.       — Микки. Полпервого ночи. Ты в своём…       Из трубки — шум улицы. Ветер, бьющий в микрофон. А потом голос:       — Андрей, — с присвистом, как будто трудно дышать.       — Что случилось? — Тон мгновенно переменился.       — Меня избили.       — Где ты?       — На Брайтоне. За «Татьяной». Там переулок.       Андрей уже надевал куртку, удерживая телефон плечом:       — Почему не в скорой?       Короткий, болезненный смешок:       — Бро… какая скорая.       — Я выезжаю. Стоять на месте.       — Я не танцую, мэн. — Голос Микки дрогнул. — Приезжай.       Андрей схватил ключи, бумажник. Пафнутий поднял голову, Андрей задержался на секунду, потрепал его за ухом:       — Сиди дома. Я скоро.       Хлопнула дверь. Чайник на кухне закипел и выключился сам.

***

      Одинокий фонарь над служебным входом разливался мутной желтизной. Под ним громоздились картонные коробки, пустые бутылки из-под водки, пластиковые ящики. Пахло мусорными баками — рыбой, кислятиной, застоявшимся сигаретным дымом. Ветер гонял по асфальту обрывок афиши с половиной лица Шуфутинского.       Андрей сделал несколько шагов в темноту. Шорох. И негромкий голос:       — Я тут.       Микки сидел на перевёрнутом пластиковом ящике, привалившись спиной к стене, и держал сломанный AirPod — без смысла, как амулет. Одна нога вытянута, другую он обхватил рукой. На лице — кровь. Уже запёкшаяся, тёмная, но над бровью ещё сочилось, и капля медленно ползла к глазу. Губа разбита, опухла с одной стороны — лицо стало асимметричным. Правая скула наливалась бордовым, глаз заплывал, сужая мир до половины.       Андрей опустился перед ним на корточки. Взял за подбородок, повернул лицо к свету. Микки поморщился.       — Глаз цел?       — Вроде. — Голос Микки звучал гнусаво, как при сильной простуде.       — Носом дышишь?       Микки шмыгнул. Скривился.       — Ну… наполовину.       — Зубы?       Он проверил языком изнутри.       — Были. — Пауза. — Все на месте.       — Рёбра?       — Болят. Но, кажется, целы. Я дышу.       — Руку подними.       Микки поднял правую — медленно, но без стонов.       — Так. Теперь вторую.       Поднял левую, и его передёрнуло.       — Терпимо, — сказал Андрей. — Что произошло?       Микки отвёл взгляд. Здоровый глаз уставился на помойные баки.       — Я… типа… неважно. Там одни чуваки.       Ветер прошумел по переулку, волоча полиэтиленовый пакет.       — Ну, я пытался им телефоны впарить. Те, с пляжа. А они решили, что я их кинул. Ну, потому что телефоны заблокированы, да? А они думали — я должен был разблокировать. А я не умею. Я не технарь, блин. Я гуманитарий.       — Ты не гуманитарий, Микки.       — Ну вот. И они сказали: «You fucking played us, man». Ну, типа, кинул. И начали бить. Там трое. Я даже не понял, кто это. Какие-то с Кони-Айленда. Мелкие, но evil. Один с битой. Baseball bat. Ну, baseball — это я уже потом понял.       — Биту вижу. Дальше.       — Дальше я убежал. В переулок. Они погнались, но не догнали — там бабушка с тележкой шла, я за неё спрятался.       — За бабушку.       — Бабуля меня спасла. Она на них заорала, и они испугались.       Андрей вздохнул. Снял куртку и накинул Микки на плечи.       — Почему ты позвонил мне?       — Ты ж доктор. — Здоровый глаз Микки смотрел с искренним недоумением.       — Я доктор философии. PhD по славистике. Это означает, что я читаю лекции о русской литературе. Я не имею никакого отношения к медицине.       Пауза. Микки переварил информацию.       — Блин… обосрался, получается. Но ты мне поможешь?       Час спустя Микки сидел на закрытом унитазе, запрокинув голову. Андрей стоял над ним в жёлтых кухонных перчатках для мытья посуды — других в доме не было — и обрабатывал рану над бровью. Перекись шипела, пузырилась белой пеной.       На полочке у зеркала разложился импровизированный лазарет: вата, бинты, пластырь, замороженный горошек в пакете, арника в таблетках — гомеопатия, но лучше, чем ничего, — и открытая бутылка «Столичной», подарок от кого-то из русских коллег, не тронутая три года. Водка шла снаружи — как антисептик.       — Блядь! Осторожно! — Микки дёрнулся, когда перекись попала на открытую рану.       — Терпи. Если не обработать — занесёшь инфекцию.       — А ты точно не врач?       — Я читал лекции о «Записках юного врача». Это ближайшее, что у меня есть к твоей ситуации.       Микки криво усмехнулся разбитыми губами:       — Достоевский.       — Это Булгаков.       — А, ну да, точно. Я читал.       — Да? И как тебе?       — Не помню. Я давно читал.       Андрей закончил с бровью, наложил пластырь — аккуратно, даже нежно. Осмотрел губу: разбита, но неглубоко. Протянул Микки пакет с горошком:       — Приложи к скуле. Держи, пока не растает.       Микки сморщился — холод резанул по горячей, наливающейся болью коже.       — А выпить можно?       Андрей налил ему стопку водки. Микки опрокинул её одним глотком — и тут же закашлялся, замотал головой.       — Фу. Почему водка такая… хардкорная. Like, damn.       — Потому что её не пьют для удовольствия.       — А для чего?       Андрей плеснул себе на полпальца, выпил:       — Для анестезии. В широком смысле.       Микки перевёл взгляд на зеркало. Оттуда на него смотрели заплывший глаз, пластырь над бровью, распухшая губа и синяк, расползающийся по скуле чернильным пятном. Он изучал себя с отстранённым любопытством — как экспонат.       — Тебе нужно в травмпункт, — сказал Андрей, стягивая перчатки.       — Нет.       — У тебя может быть сотрясение. Или трещина в ребре.       — Сказал — нет. Я туда не пойду.       — Почему?       Микки опустил пакет с горошком и заговорил тихо, глядя в пол:       — Чувак, ты сам не допираешь, что ли? В травмпункте спросят, что случилось, и вызовут копов. А копы спросят за телефоны. И тогда у меня будут проблемы. Не просто misdemeanor. А felony, бро. That’s jail time.       Лицо Андрея не выражало ни осуждения, ни сочувствия.       — Ты понимаешь, что натворил?       — Понимаю. Поэтому я тут, а не в больнице. Ты меня не сдашь.       — С чего ты взял?       Плечи Микки опустились.       — Не знаю. Показалось.       Андрей повернулся к зеркалу. Теперь они отражались в нём вдвоём: один — с пластырем и синяком, другой — с лицом человека, который не спал уже сутки и не будет спать ещё неизвестно сколько.       Микки заговорил ещё тише:       — Слушай… можно я у тебя останусь? На пару дней. Или на неделю. Я не знаю.       — Что?       — Мне на Брайтон сейчас нельзя. — Он поднял глаза. Здоровый глаз смотрел прямо, больной — в стену. — Если те чуваки узнают, что я жив, — они меня найдут. Они ж меня в лицо видели. А на Брайтоне все друг друга знают. Тётя Света, мамины подруги… Я боюсь.       Андрей помолчал, потом сказал:       — Оставайся.       — Правда?       — Правда. На сколько нужно.       — Спасибо. — Микки выдохнул. — Thank you, bro. Серьёзно. Если чё, я могу платить. За постой.       — Платить? — Андрей приподнял бровь.       Микки улыбнулся одними губами, стараясь не тревожить разбитую скулу:       — Ну, сексом, типа. You know. In kind.       Андрей покачал головой:       — Я не трахаю калек.       — Я не калека! Я just немного повреждён.       — Ты — повреждение. Ходячее. — Андрей бросил перчатки в мусорное ведро. — Будешь жить на правах няньки для кота.       — Да? — Микки перевёл взгляд на Пафнутия. Пафнутий оторвался от вылизывания того, чего уже нет, замер с высунутым языком. — А чё с ним надо делать? Выгуливать?       — Выгуливать не надо — он домашний. Просто насыпай корм и не наступай на него. Этого достаточно.       — Deal, — сказал Микки и отсалютовал пакетом горошка.

***

      Андрей вошёл в квартиру — и с порога его ударило звуковой волной: из портативной колонки на кофейном столике орал 50 Cent, книжные стеллажи отзывались мелким дребезгом. Телевизор, включённый без звука, мерцал каким-то реалити-шоу — на экране кто-то кого-то обливал шампанским, беззвучно разевая рот.       Микки лежал поверх смятого одеяла в трусах и водолазке. В одной руке — телефон, другая закинута за голову. Синяки на лице позеленели. Пафнутий спал в кресле, свернувшись и поджав уши, — единственный способ пережить этот шум.       Андрей поставил портфель. Подошёл к колонке. Выключил.       — Эй. Я слушал. — Микки даже не поднял головы от телефона.       — А я нет.       Вздох. Бесшумное шампанское на экране сменилось бесшумной истерикой — участница шоу плакала, размазывая тушь. Андрей снял пиджак и оглядел комнату так, как будто впервые здесь оказался.       — Ты ел?       Микки молча свесился с кровати, поднял с пола пустую упаковку от чипсов и потряс ею над головой.       — Это не еда. Это отрава.       — Мэн, у тебя нет другой еды. — Микки уронил упаковку обратно на пол. — Гречка не считается. Это корм для птиц.       — Там котлеты в холодильнике.       — Где?       — В контейнере.       Микки сел на кровати. На лице его отразилась сложная гамма чувств — от недоверия до оскорблённого достоинства.       — Да? И как я должен был догадаться, что в контейнере котлеты? Я туда заглядывать не собираюсь. Я ж не знаю, что ты там хранишь. Может, ты холодец ешь. — Он передёрнул плечами. — Ew. No. Я не хочу потом получить психологическую травму от того, что я это увидел.       — Я оставил записку. На холодильнике. И на контейнере.       Микки посмотрел на него скорбным взглядом.       — Бро. Я не умею читать по-русски. Ты забыл?       Андрей застыл у вешалки, не донеся пиджак до плечиков.       — Я не знал.       — Ну вот. Теперь знай. — Микки откинулся обратно на подушку. — Я умею читать только «мама мыла раму». That’s my Russian, man. А твои каракули — это вообще какой-то эльфийский, там все буквы одинаковые. Как ты вообще понимаешь, что ты пишешь?       — Это пропись. Обычная.       — Нихуя не обычная. Там «и», «н», «п» — всё одно и то же. Просто куча палок.       Андрей прошёл на кухню, открыл холодильник, достал контейнер.       — Вот. Котлеты. Разогрей.       Микки встал с кряхтением, подошёл, заглянул в контейнер.       — О. Мясо. — Лицо его просияло. — Finally. Ты должен был с этого начать. «Микки, там мясо». Я бы сразу нашёл.       Он уже открыл микроволновку, но вдруг замер, глядя в телефон.       — О! О-о-о! Мой отец поставил мне лайк!       — Что?       — На аватарку в фейсбуке. Лайк поставил. Отец. — Микки долго смотрел на экран. — Лучше б алименты заплатил.       Он пролистнул что-то большим пальцем и развернул телефон к Андрею:       — Бро, ты видел — у меня новая аватарка? Поставь лайк, плиз.       На экране красовался Микки — в цепях и чёрной бандане. Драматично поджатые губы, суровый взгляд: будто только что вышел из тюрьмы и сразу записал трек. Косил под крутого чёрного парня, и косил старательно.       Андрей мельком взглянул на экран:       — Я не сижу в соцсетях.       Микки опустил телефон. Уставился на него:       — В смысле?       — В прямом.       — Типа тебя реально нигде нет? Вообще? Ни в фейсбуке, ни в инсте, ни в ВК?       — Реально.       — Бро. А как ты живёшь? Чё ты делаешь вообще по жизни?       — Работаю.       — Нельзя всё время работать.       — Если работа интересная — можно.       Микки фыркнул:       — Интересная работа? Это ты сейчас хуйню сказал.       — Ты имел в виду «оксюморон»?       — Не, мэн, ты чё. — Микки сунул котлеты в микроволновку. — Я не слушаю его, он у Эминема всё бэйтит.

***

      Поздним вечером Андрей сидел за письменным столом, склонившись над стопкой эссе. Микки устроился на диване в наушниках. На экране его телефона мелькали ролики — как картинки в калейдоскопе: что-то про автотюн, что-то про пранки, чей-то вайн. Через минуту Микки засмеялся — громко, заливисто, с подвизгиванием на выдохе.       Андрей не поднял головы.       — Микки.       Микки продолжал смеяться, колотя себя ладонью по ляжке.       — Микки. — Громче.       Микки стянул наушники, запутавшись в проводе.       — Чё?       — Заткнись.       — Бро, тут смешнявка! Тут кот с дивана упал. Сначала спрыгнуть хотел, а потом передумал, но уже поздно. И он такой — шмяк. Показать?       — Я работаю.       Микки передразнил — тихо, но вполне слышно, скопировав интонацию Андрея, и, не найдя аудитории среди людей, повернул телефон к Пафнутию. Кот дёрнул ухом, наклонил голову набок.       — Вон! Даже Пафик заценил! Told you. Это интернэшнл юмор, бро.       Андрей не ответил. Перелистнул страницу эссе. Красная ручка сделала пометку.       Микки вздохнул. Снял наушники — и вот он уже стоял над столом, заглядывая в распечатки.       — Чё это вообще? Студенты пишут?       — Эссе. По «Смерти Ивана Ильича».       Микки взял одно, прочитал:       — «The Theme of Death in Tolstoy’s Major Works: Metaphors of Decline and the Crisis of Being...» — Поднял глаза. — Слушай. А в чём прикол?       — Прикол? Ни в чём. А что, всё на свете должно быть прикольно?       — Ну… ты меня не понял. Типа, зачем люди это изучают? Литературу. Ну, прочитал книжку — и прочитал. Зачем писать эссе, разбирать? What’s the point?       Андрей отложил ручку. Снял очки.       — Объективно?       — Ну да. Объективно. Какой от этого point?       Андрей помолчал. Потом сказал:       — Никакого.       — Чё, серьёзно?       — Серьёзно — никакого.       — Ну… да. Я так и сказал. А зачем тогда ты этим занимаешься?       Андрей посмотрел на распечатки. Заговорил — медленно, подбирая слова:       — Понимаешь… Текст — это как шифр. Как загадка. Человек написал сто пятьдесят лет назад набор слов на бумаге. И эти слова до сих пор работают. Они заставляют людей плакать, злиться, бояться. Как? Почему? Что там внутри — в этих словах? Я это разгадываю. — Пауза. — Это единственная игра, в которую я умею играть.       Взгляд Микки был непривычно серьёзен.       — Игра.       — Да. Я в детстве разгадывал кроссворды. Теперь вот это. — Андрей коротко усмехнулся. — Уровень сложности вырос, суть та же.       Микки покачал головой. Положил эссе обратно на стол.       — И за эту хрень дают гранты?       — Дают.       — Unbelievable. Бро, я понимаю математика. Там формулы, всё чётко. Физика — ну, атомы, ракеты. А это вообще нахер никому не надо. Кроме таких шизов, как ты. Вы вообще ничего полезного не делаете для человечества. Реально. No offense.       — Когда ты стал экспертом по полезным делам для человечества?       Микки ощетинился:       — Чё?       — Ты воруешь телефоны и разводишь туристов. Это полезно для человечества?       Микки выпрямился.       — Мэн. Я не получаю гранты. Я просто выживаю. Facts.       — Я тоже выживаю. И ещё получаю за это гранты. — Андрей вернул очки на нос и склонился над эссе. — Значит, я успешнее тебя.       Микки открыл рот. Закрыл. Пошёл к дивану, бормоча под нос:       — Успешнее он… Посмотрим, кто успешнее, когда я раскручу телефоны…

***

      Андрей вышел из душа, вытирая голову полотенцем. Лёг в кровать, надел маску для глаз. Устроился на подушке, повернувшись к Микки спиной.       — Спокойной ночи.       — Ага. Ща. — Микки стянул наушники, отложил телефон на тумбочку. Выключил торшер.       Темнота. Шорох одеяла. Микки придвинулся ближе — сначала просто дыханием, потом телом. Обнял Андрея сзади. Прижался. Губы коснулись шеи, плеча — неумело, но старательно. Он тёрся щекой о лопатку Андрея, как кот, требующий ласки.       Андрей не двигался. Голос из-под маски прозвучал глухо:       — Что?       — Я хочу тебя. — Горячий шёпот в шею.       — Ты же не гей.       — Может быть, я би. — Микки продолжал целовать плечо, не останавливаясь. — Ты не подумал об этом?       Андрей поднял маску. Повернулся:       — Ты мне сказал, что ты коммерческий натурал.       Микки отстранился — ровно настолько, чтобы встретить его взгляд:       — Ну… может, я просто не хотел делать каминг-аут. — Пауза. — Мужик. У меня большой член.       — И что?       — Ты же гей? Геи любят большие члены. Это типа… профешнл интерес.       Андрей ответил без интонации:       — Я актив.       Микки приподнялся на локте. Глаза его блестели:       — So what? Ты пробовал наоборот? Давай наоборот. Тебе понравится. У меня здоровый чёрный болт, ты будешь визжать от счастья.       — Нет. — Прозвучало жёстко.       — Почему?       — Нет. И точка. Не задавай вопросов. Или будешь спать на диване.       — Я не могу на диване, у меня рёбра.       — Вот поэтому в твоих интересах не приставать ко мне.       Микки отодвинулся. Полежал, глядя в потолок. Потом спросил:       — Чё ты такой злой? Я просто предложил. — Пауза. — У тебя какая-то травма, или чё?       Андрей натянул маску обратно на глаза — резче, чем нужно.       — Ладно. — Микки выдохнул. — Не хочешь — не говори. Я всё понял.       Отвернулся. Лёг на свою половину кровати. Тишина. Мурчание Пафнутия. А потом — щелчок наушника, мерцание экрана. Микки запустил руку под одеяло — и одеяло зашевелилось. Ритмично. Андрей отодвинул маску и повернулся. На экране телефона — порно. Мелькали тела, крупные планы, кто-то кого-то. Микки смотрел сосредоточенно, закусив нижнюю губу.       — Ты серьёзно сейчас?       — Бро. У меня молодой организм. Сперме нужен выход. Ты не хочешь делать секс со мной. Что мне остаётся?       — Ты дрочишь в моей постели.       — В данный момент это наша постель.       Андрей посмотрел в потолок. Выдохнул.       — Убери телефон.       Микки убрал телефон под подушку — но руку из-под одеяла не вынул:       — Убрал.       Андрей достал из тумбочки смазку. Молча отодвинул руку Микки — тот поддался, но скорее от неожиданности — и заменил своей. Микки вздрогнул.       — О.       Андрей двигал рукой молча, сосредоточенно. Без поцелуев, без слов. Микки положил голову ему на плечо, дыхание стало тяжёлым. Через минуту он кончил, глухо выдохнув Андрею в шею, и на секунду обмяк всем телом.       Андрей вытер руку салфеткой. Микки обнял его сзади, ткнулся носом в загривок. Голос — тихий, без обычной нахальной ноты:       — Спасибо, бро.       Пауза. Потом — ещё тише:       — Я тебя люблю.       Андрей молчал. Долго. Свет фар скользнул по потолку и пропал.       — Я тоже тебя люблю.