Глубокое синее море

Автомобиль мягко катил по прибрежному шоссе, и вечернее солнце, клонящееся к горизонту, заливало салон расплавленным золотом. Невиллет сидел на заднем сиденье, положив портфель с конвертом на колени, и смотрел в окно. Море справа искрилось и переливалось, чайки чертили в небе ленивые круги, а далеко впереди, на пологом холме, поросшем вековыми дубами, уже показались очертания старинного особняка, что он видел мельком неделю назад из окна машины Ризли, когда они проезжали мимо, направляясь к башне. Теперь особняк приближался, рос, обретал детали. Три этажа благородного серого камня, увитые плющом, который к осени начал краснеть по краям. Высокие арочные окна с частыми переплётами, в которых уже зажигался мягкий золотистый свет. Мансардная крыша с башенками и флюгером в виде волка — Невиллет разглядел его, когда машина подъехала ближе, и уголок его губ дрогнул в тени улыбки. Даже флюгер здесь был волчьим. Всё в этом поместье говорило о хозяине — сдержанная мощь, кровь древнего рода, никакой крикливости. «Бентли» свернул на подъездную аллею, обсаженную старыми кипарисами. Гравий захрустел под колёсами. Альфред, безупречный в своей серой ливрее, вёл машину с той особой, плавной манерой, которая выдавала многолетнюю выучку — ни одного резкого движения, ни одного лишнего звука. Он затормозил у парадного входа и вышел, чтобы открыть дверцу для пассажира. — Прибыли, Ваша Честь, — произнёс он, и его голос звучал как хорошо смазанный механизм — вежливо, нейтрально, без тени фамильярности. Невиллет вышел из машины, поправил пальто и на мгновение замер, разглядывая фасад. Вживую особняк был ещё внушительнее, чем издалека. От него веяло историей — не музейной, затхлой, а живой, обитаемой. Плющ на стенах был аккуратно подстрижен. Ступени крыльца — выметены. Медная табличка у двери сияла в лучах заката: «Меропид». — Прошу за мной, — Альфред поднялся по ступеням и открыл массивную дубовую дверь. Она подалась бесшумно, без скрипа — петли явно смазывали регулярно. — Герцог ожидает вас на втором этаже. Невиллет переступил порог и оказался в холле. Здесь было прохладно и сумрачно, пахло старым деревом, книжной пылью и едва уловимым мускусом — тем самым, что он уже научился ассоциировать с Ризли. Свет лился из высоких окон, дробясь в хрустальных подвесках люстры и рассыпаясь радужными зайчиками по мраморному полу. Широкая лестница с коваными перилами уходила наверх, в полумрак второго этажа. И на ступенях этой лестницы лежали лепестки. Тёмно-алые, почти бордовые, они были рассыпаны с нарочитой небрежностью — но Невиллет, привыкший замечать детали, сразу понял, что небрежность эта тщательно продумана. Лепестки вели вверх, огибая площадку и исчезая в коридоре второго этажа. Они были свежими, бархатистыми, и их аромат — тонкий, сладковатый — смешивался с запахом старого дерева, создавая почти одурманивающую смесь. — Лепестки укажут направление, — произнёс Альфред за его спиной. — Герцог просил меня не провожать вас дальше. Невиллет обернулся. Дворецкий уже стоял у двери, держась за массивную ручку. — Я запру дверь и удалюсь в свою комнату, — добавил он с той же безупречной нейтральностью. — Вам не помешают. Если что-то понадобится — телефон герцога у вас есть. Желаю приятного вечера, Ваша Честь. Дверь закрылась. Замок щёлкнул — мягко, но окончательно. Шаги Альфреда удалились и стихли где-то в глубине дома. Невиллет остался один. Он постоял несколько мгновений, слушая тишину. Она была глубокой, почти осязаемой — не пустой, а наполненной. Где-то тикали часы. Где-то потрескивали дрова в камине. Дом дышал, как живое существо, и этот дыхание было спокойным, размеренным, убаюкивающим. Он начал подниматься по лестнице. Его шаги тонули в ковровой дорожке, и лепестки роз мягко пружинили под подошвами. На площадке второго этажа он остановился, оглядываясь. Коридор уходил в обе стороны, но лепестки сворачивали налево и вели к массивной двери в конце — приоткрытой, откуда лился мягкий золотистый свет. Он толкнул дверь и вошёл. Это была огромная спальня. Даже не спальня — покои. Потолки здесь были высотой метра четыре, с лепными розетками и массивной люстрой на длинной цепи. Стены обиты тёмно-синим штофом с серебряным узором — стилизованные лилии, переплетённые с волчьими силуэтами. Пол устилал толстый ворсистый ковёр, в котором ступни утопали почти по щиколотку. В дальнем конце комнаты, у высокого арочного окна, выходящего в сад, горел камин — настоящий, дровяной, с живым огнём. А перед камином, в глубоком кожаном кресле с высокой спинкой, сидел Ризли. Он был одет по-домашнему — свободные чёрные брюки, белая рубашка с расстёгнутым воротом и закатанными до локтей рукавами. В одной руке он держал тяжёлый хрустальный стакан с водой, в которой позвякивали кубики льда. В другой — тонкую, почти докуренную сигарету, и струйка дыма поднималась к потолку, подсвеченная закатными лучами из окна. Его волосы были распущены, серебряная прядь падала на лоб, а на лице играла лёгкая, едва заметная улыбка. Он поднял глаза на вошедшего Невиллета, и его взгляд — серый, с вертикальным шрамом, — был спокойным, тёплым и бесконечно довольным. — Ты пришёл, — произнёс он, и в его низком голосе прозвучало что-то очень похожее на счастье. — Я же обещал, — ответил Невиллет, всё ещё стоя у порога. Ризли затушил сигарету в тяжёлой хрустальной пепельнице, стоявшей на подлокотнике, отставил стакан и поднялся. Двумя широкими шагами он преодолел расстояние между ними и заключил Невиллета в объятие — крепкое, надёжное, пахнущее дымом, мускусом и домом. Невиллет замер на мгновение, а потом позволил себе ответить — обвил руками его плечи и прижался ближе, чувствуя, как напряжение последних дней начинает отпускать. — Я скучал, — прошептал Ризли куда-то в его волосы. — Прошла всего неделя. — Я знаю. Но я всё равно скучал. Он отпустил Невиллета и отступил на полшага. Его взгляд упал на портфель, который тот всё ещё прижимал к груди. — Это мне? — спросил он, кивая на конверт, выглядывающий из портфеля. — Да. — Невиллет достал конверт и протянул ему. Его пальцы слегка дрогнули, но голос остался ровным. — Контракт. Я заполнил. Там… довольно много. — Много — это хорошо, — Ризли взял конверт и, не распечатывая, провёл пальцами по надписи — «Ризли», выведенной аккуратным, судейским почерком. — Я прочитаю. При тебе. Садись пока. Он указал на кресло напротив своего, и Невиллет опустился в него, чувствуя, как мягкая кожа принимает его тело. Ризли вернулся на своё место, вскрыл конверт — аккуратно, не разрывая бумагу, — и вытащил папку. Волчий силуэт на обложке блеснул в свете камина. Он начал читать. Невиллет наблюдал за ним, затаив дыхание. Он видел, как глаза Ризли скользят по строчкам — быстро, но не торопливо. Как он переворачивает страницы, иногда задерживаясь на чём-то дольше. Как на его губах появляется лёгкая улыбка, когда он доходит до какого-то пункта. Как его бровь приподнимается, когда он видит пометки на полях — «Обсудить», «Только под наблюдением мастера», «Начать с самого мягкого». Один раз он тихо хмыкнул, и Невиллет невольно напрягся — что именно его позабавило? Пункт о наказании? Пометка про порку? Или его наивные, уязвимые признания на последней странице? Наконец Ризли закрыл папку и поднял глаза. В них не было ни насмешки, ни разочарования, ни того ужасного, снисходительного «слишком много», которого Невиллет боялся всю неделю. Только удовлетворение. Глубокое, спокойное удовлетворение, смешанное с нежностью. — Ты не представляешь, как я рад, — произнёс он негромко. — Не тому, что ты согласился на всё это. А тому, что ты так серьёзно к этому подошёл. Ты изучил каждую практику. Ты написал комментарии. Ты вложил себя в этот документ. — Он похлопал ладонью по папке. — Это лучший контракт, который я когда-либо получал. И дело не в галочках. Дело в том, что ты был честен. Невиллет выдохнул — он и не заметил, что задержал дыхание. — Я боялся, что там… слишком много, — признался он. — Слишком много? — Ризли приподнял бровь. — Невиллет, здесь нет «слишком много». Здесь есть «я доверяю тебе настолько, чтобы сказать, чего хочу». Это не много. Это драгоценно. Он встал и протянул Невиллету руку. — Пойдём. Я покажу тебе кое-что. Невиллет вложил свою ладонь в его, и Ризли повёл его через спальню к дальней стене, где между двумя книжными шкафами висела тяжёлая тёмно-бордовая штора. Он отдёрнул её одним плавным движением, и за ней открылась дверь — невысокая, обитая железными полосами, словно вход в старинную сокровищницу. — Это комната для сессий, — произнёс Ризли, берясь за кованую ручку. — Моя личная. Не клубная. Здесь никогда не было никого, кроме меня и тех, кому я доверяю. Он толкнул дверь и пропустил Невиллета вперёд. Тот шагнул внутрь и замер, оглядываясь. Комната была размером с небольшую квартиру — просторная, но не пустая. Высокий потолок с деревянными балками, стены обиты тёмно-серым текстилем, похожим на замшу, который мягко поглощал звуки. Пол устилал толстый чёрный ковёр с алыми вставками, и на нём, в центре комнаты, лежал низкий широкий мат, обтянутый чёрной кожей. В углу стояла массивная деревянная рама с кольцами для верёвок — очевидно, для связывания. На стеллаже у стены аккуратными рядами были разложены флоггеры, стеки, мотки пеньковой и шёлковой верёвки, свечи в стеклянных банках, флаконы с маслом. Вдоль другой стены тянулся низкий комод с множеством ящичков — видимо, для более мелких принадлежностей. У окна стояла широкая кушетка, обитая чёрным бархатом, а рядом с ней — маленький столик с графином воды и двумя стаканами. Но самым поразительным было освещение. Его источников Невиллет не заметил — свет, казалось, шёл отовсюду и ниоткуда одновременно, мягкий, рассеянный, слегка золотистый. И в этом свете кожаные поверхности блестели, металлические кольца мерцали, а тени ложились глубокие, бархатные. — Здесь красиво, — прошептал Невиллет, не узнавая собственного голоса. — Я хотел, чтобы это место внушало покой, — ответил Ризли, закрывая за ними дверь. — Не страх. Покой и безопасность. Он подошёл к Невиллету и встал за его спиной. — Теперь, — произнёс он низко, — начнём подготовку. Его руки легли на плечи Невиллета, прошлись по лацканам пиджака и начали медленно, методично раздевать его. Пиджак соскользнул с плеч и был аккуратно повешен на спинку стула у входа. Рубашка — пуговица за пуговицей, — Ризли расстёгивал их неторопливо, и кончики его пальцев касались обнажающейся кожи, вызывая мурашки. Когда рубашка была снята, он провёл ладонями по груди Невиллета, по его плечам, по рёбрам, словно стирая остатки внешнего мира. Брюки, ремень, бельё — всё было снято с той же медитативной тщательностью, и каждое прикосновение было не эротическим, а почти ритуальным. Словно Ризли не раздевал его, а очищал. Когда Невиллет остался полностью обнажённым, Ризли отступил на шаг и взял с комода нечто лёгкое, струящееся — халат из синего шёлка. Того самого синего, что и браслет Чайльда. Того самого, с которого всё началось. — Это для тебя, — сказал он, накидывая халат на плечи Невиллета. Ткань скользнула по коже прохладой и мягкостью, заструилась до щиколоток. Ризли запахнул полы и завязал пояс свободным узлом. Затем он мягко, но настойчиво положил ладони на плечи Невиллета и надавил вниз. — Опустись, — прошептал он. — На колени. Пожалуйста. Невиллет подчинился. Ковёр под коленями был толстым, податливым — явно продуманным для долгого стояния. Он опустился на корточки, чувствуя, как шёлк халата растекается вокруг него синей лужицей. Ризли стоял над ним, глядя сверху вниз, и его лицо было серьёзным, сосредоточенным. — Вот так, — произнёс он одобрительно. — Это поза ожидания. Перед сессией сабмиссив проводит некоторое время в этой позе, в этой комнате, наедине со своими мыслями. Это часть ритуала. Он достал из кармана брюк простую чёрную резинку и, обойдя Невиллета сзади, начал собирать его серебристые волосы в низкий хвост. Движения были бережными, почти ласковыми, — он не тянул, не дёргал, а мягко пропускал пряди сквозь пальцы. Затем он заплёл их в лёгкую, свободную косу и перебросил через плечо Невиллета вперёд, так что она легла на синий шёлк, серебро на синем. — Вот теперь ты готов, — сказал он, отступая и любуясь результатом. Невиллет поднял на него глаза. Стоять на коленях перед этим человеком было… странно. Но не унизительно. Скорее — умиротворяюще. Словно он наконец-то оказался там, где должен был быть. — Теперь слушай внимательно, — Ризли опустился перед ним на корточки, так что их лица оказались на одном уровне. — Это важно. Невиллет кивнул. — Сессию начинаешь ты, — сказал Ризли. — Не я. Я могу привести тебя в эту комнату. Я могу подготовить тебя. Но первый шаг — твой. Когда ты будешь готов, ты произнесёшь стоп-слово — особое, для начала сессии. Это будет «зелёный». Как только ты его скажешь, сессия начнётся. До этого — ничего не произойдёт. Даже если я буду рядом. — «Зелёный», — повторил Невиллет. — Да. А для остановки мы используем французский. Ты говорил, что немного знаешь язык. — Читаю со словарём. — Этого достаточно. Стоп-слово будет «escale» — «остановка». Если ты произнесёшь его — всё прекратится немедленно. Полностью. Без вопросов. Я остановлюсь, сниму все фиксации и перейду к заботе. — «Escale», — произнёс Невиллет, пробуя слово на вкус. Оно звучало мягко, но твёрдо. — Хорошо. Теперь — как мы будем обращаться друг к другу. — Ризли помедлил, и его глаза потемнели. — Вне сессии мы общаемся как обычно. На «ты», по именам, без формальностей. Но во время сессии… я хочу, чтобы ты называл меня «Мой герцог». Это не про титул. Это про принадлежность. Про то, что ты — мой, а я — твой. Невиллет почувствовал, как по спине пробежала дрожь. «Мой герцог». Он попробовал беззвучно, одними губами. Это звучало… правильно. — А я, — продолжил Ризли, — буду называть тебя «mon trésor». Это значит «моё сокровище». Невиллет опустил глаза. Его щёки вспыхнули. В этом было что-то настолько интимное, настолько далёкое от его обычной жизни, что он не знал, куда деваться от смущения. И одновременно — от тепла, которое разлилось в груди. — Mon trésor, — повторил он тихо. — Это… это очень… — Слишком? — Нет. Не слишком. Просто… неожиданно. — Ты — сокровище, — сказал Ризли просто. — Ты не представляешь, насколько. И во время сессии я хочу, чтобы ты это слышал. Чтобы ты знал. Он поднялся, наклонился и поцеловал Невиллета в висок — легко, почти невесомо. — Я оставлю тебя, — сказал он, направляясь к двери. — Посиди здесь. Подумай о том, чего ты хочешь. О том, что ты готов отпустить. Когда я вернусь, я буду ждать твоего слова. — Сколько… сколько времени? — спросил Невиллет. — Сколько тебе нужно. Я не тороплюсь. — Ризли взялся за ручку двери. — И Невиллет… я горжусь тобой. Дверь закрылась. Невиллет остался один. Тишина в комнате была абсолютной. Даже треска камина отсюда не было слышно — только его собственное дыхание да тихое шуршание шёлка, когда он менял позу. Он сидел на коленях, на толстом чёрном ковре, и смотрел перед собой. Его серебристая коса лежала на груди, и кончики волос щекотали ключицы. Синий халат струился вокруг, прохладный и гладкий. Красный браслет с волчьей головой по-прежнему обхватывал запястье. Он закрыл глаза. Прислушался к себе. Сердце билось ровно, спокойно. Страха не было. Только предвкушение — глубокое, тягучее, почти медитативное. Он попытался представить, что будет дальше, но образы ускользали. И он вдруг понял: ему не нужно представлять. Ему не нужно ничего планировать, ничего контролировать, ничего решать. Впервые в жизни он мог просто быть. И этого было достаточно. Время текло незаметно. Может быть, прошло пять минут. Может быть, пятнадцать. А потом дверь отворилась. Ризли вошёл бесшумно, но его присутствие заполнило комнату мгновенно. Он был одет иначе — только в свободные чёрные шёлковые штаны, низко сидящие на бёдрах. Его торс был обнажён, и в мягком золотистом свете комнаты каждая мышца, каждый шрам, каждая линия его тела были видны отчётливо. Он подошёл и встал прямо перед Невиллетом — так близко, что тот чувствовал жар его кожи и видел, как вздымается и опускается его грудь. Он смотрел на Невиллета сверху вниз, и в его серых глазах, в тонком шраме, пересекающем радужку, горел огонь — сдержанный, контролируемый, но обжигающий. Невиллет поднял лицо. Встретил его взгляд. На мгновение прикрыл глаза, сделал глубокий вдох — и выдохнул, отпуская всё. Затем открыл глаза и произнёс: — Зелёный. Слово сорвалось с губ Невиллета тихо, но отчётливо, и едва оно прозвучало, как воздух в комнате переменился. Он стал плотнее, тяжелее, словно само пространство признало: роли установлены, договор активирован, пути назад нет — и не хочется. Свет, льющийся невидимыми источниками, словно потускнел на полтона, тени стали глубже, а тишина — звонче. В этой тишине каждый звук теперь имел значение: шорох ткани, сбивчивое дыхание, стук сердца, которое Невиллет слышал так отчётливо, словно оно колотилось не в груди, а прямо в висках. Ризли стоял перед ним — босой, обнажённый по пояс, в одних лишь свободных чёрных шёлковых штанах, низко сидящих на бёдрах. Ткань мягко переливалась в золотистом свете при каждом его движении, и Невиллет не мог отвести взгляд от того, как перекатываются мышцы его живота, как напрягаются и расслабляются плечи, как бьётся жилка на шее. Мягкий золотистый свет обрисовывал каждый мускул его торса, каждую тень под рёбрами, каждый старый шрам — на плече, на предплечье, на боку, длинный и тонкий, похожий на след от ножа. Он смотрел на Невиллета сверху вниз, и в его серых глазах, в тонком вертикальном шраме, пересекающем радужку левого, горел огонь — сдержанный, контролируемый, но обжигающий. Это был взгляд человека, который точно знает, что будет делать, и точно знает, что его партнёр этого хочет. Взгляд хищника, который не нападает, а ждёт, когда добыча сама подойдёт ближе — добровольно, доверчиво. — Хорошо, — произнёс он низко, и его голос прозвучал иначе, чем прежде: глубже, резонанснее, словно он пропускал каждое слово через грудную клетку, прежде чем выпустить наружу. — Сессия началась. С этой минуты ты — mon trésor, и ты больше не принимаешь решений. Ты не контролируешь происходящее. Ты не думаешь о том, что будет дальше. Ты только чувствуешь. Ты понял? — Да, — выдохнул Невиллет. И, вспомнив, добавил: — Мой герцог. Слова дались легче, чем в прошлый раз, когда он пробовал их беззвучно, одними губами. Теперь они скатились с языка мягко, почти естественно, и Ризли едва заметно улыбнулся — уголками губ, одними глазами. Эта улыбка была скупой, но в ней читалось столько удовлетворения, что у Невиллета перехватило дыхание. — Умница, — произнёс он. — А теперь встань. И сними халат. Невиллет поднялся с колен. Шёлковый халат струился вокруг него прохладной синей волной, касаясь щиколоток, скользя по коже с тихим, едва уловимым шелестом. Он взялся за пояс, пропустил шёлк между пальцами, распустил узел — пальцы почти не дрожали, что удивило его самого, — и развёл полы в стороны. Ткань скользнула по плечам, по рукам, по бёдрам и растеклась у ног синей лужицей. Он остался стоять полностью обнажённым — если не считать красного кожаного браслета на левом запястье, который, казалось, стал частью его тела. Он не снимал его всю неделю, и теперь серебряная волчья голова тускло блестела в золотистом свете, словно наблюдая за происходящим своими рубиновыми глазами. Ризли обошёл его по кругу — медленно, изучающе, и его взгляд скользил по телу Невиллета, как горячая ладонь. По плечам — он задержался на изгибе трапеции, отметив, как напряжены мышцы. По лопаткам — провёл взглядом по позвоночнику, выступающему под бледной кожей. По ягодицам — оценивающе, но без пошлости. По бёдрам — задержался на задней поверхности, где ещё виднелись слабые следы от прошлой порки. Он не касался — только смотрел, — но от этого взгляда кожа Невиллета начинала пылать, а дыхание становилось чаще. Казалось, сам воздух между ними наэлектризовался. — Ты прекрасен, — произнёс Ризли, останавливаясь перед ним. Его голос прозвучал буднично, как констатация факта. — Я говорил это раньше и скажу снова. Твоё тело создано для этого. Для красоты. Для удовольствия. Для меня. Он поднял руку и коснулся лица Невиллета — легко, самыми кончиками пальцев. Провёл по скуле, по линии челюсти, по подбородку. Большой палец скользнул по нижней губе, чуть надавил, и Невиллет инстинктивно приоткрыл рот. Палец прошёлся по влажной внутренней стороне губы, и это прикосновение отозвалось где-то глубоко внизу живота. — Вот так, — прошептал Ризли. — Ты уже начинаешь понимать. Твоё тело знает, что делать. Оно отвечает мне. Он убрал руку и кивнул в сторону массивной деревянной стойки в углу комнаты. Это была не та рама с кольцами, которую Невиллет заметил при первом осмотре, а другая конструкция — вертикальный столб из тёмного, почти чёрного дерева, вмонтированный в пол и потолок. Дерево было старым, благородным, отполированным до зеркального блеска, и в его глубине угадывались годовые кольца — свидетельства прожитых лет. На разной высоте к нему были прикреплены серебряные кольца, матово блестящие в золотистом свете, а в изголовье, на уровне плеч, — две широкие кожаные манжеты на коротких цепях. Цепи были стальными, но покрытыми чёрной эмалью, чтобы не греметь без нужды. — Подойди к стойке, — сказал Ризли. — Встань лицом к ней. Невиллет подошёл. Его босые ноги мягко ступали по толстому ковру, и каждый шаг отдавался в груди гулким эхом. Дерево было гладким, отполированным, и от него пахло чем-то тёплым — воском или маслом, лимонным полиролем, может быть. Он встал вплотную, чувствуя прохладу древесины животом и грудью. Контраст между прохладой дерева и жаром собственной кожи был острым, почти электрическим. Ризли подошёл сзади, и его ладони легли на плечи Невиллета, мягко разворачивая их, поправляя осанку. Ладони были горячими, и большие пальцы прошлись по лопаткам, разминая оставшееся напряжение. — Плечи расправь. Грудь вперёд. Бёдра ровно. Ты не сжимаешься, ты открываешься. Принимаешь. — Он наклонился к самому уху и прошептал: — Покажи мне, что ты готов. Невиллет расправил плечи, выпрямил спину, поднял подбородок. Поза, которую он принял, была уязвимой, но в ней не было страха. Только ожидание. Только доверие. — Хорошо. Подними руки над головой. Возьмись за манжеты. Невиллет подчинился. Он поднял руки и ухватился за широкие кожаные петли, свисающие с верхних колец. Кожа под пальцами была тёплой — видимо, комната и всё, что в ней находилось, было нагрето до комфортной температуры. Ризли взял его за запястья — по очереди, сначала левое, потом правое, — и застегнул манжеты. Кожа была мягкой, подбитой изнутри чем-то ворсистым, похожим на флис, и она обхватила запястья плотно, но не давя, как надёжное рукопожатие. Цепи, на которых они висели, были короткими — всего несколько звеньев, — и не позволяли опустить руки. Невиллет мог слегка согнуть локти, но висеть на манжетах не получалось — слишком короткая цепь, слишком тугая фиксация. — Ноги на ширине плеч, — скомандовал Ризли, опускаясь на корточки позади него. Он взял лодыжки Невиллета — сначала левую, обхватив её пальцами, и пристегнул коротким кожаным ремешком к кольцу в основании стойки. Затем правую — так же аккуратно, проверив, чтобы ремешок лёг ровно, не впиваясь в ахиллово сухожилие. Теперь Невиллет стоял, прикованный к столбу: руки подняты над головой, ноги разведены на ширину плеч, тело вытянуто и открыто. Он не мог двинуться ни вперёд, ни назад, ни в сторону. Только стоять и ждать. Только дышать. Только чувствовать. Ризли обошёл его и встал перед ним. Его лицо было серьёзным, но не суровым — сосредоточенным, как у мастера, осматривающего свою работу. Он поправил манжету на левом запястье, чуть ослабив её. Затем провёл пальцами по цепочке, проверяя, не перекручена ли она. — Цвет? — спросил он. — Зелёный, — ответил Невиллет. Его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Страха не было. Только предвкушение. — Хорошо. Тогда начнём. Он отошёл к стеллажу у стены. Стеллаж был сделан из того же тёмного дерева, что и стойка, и на его полках аккуратными рядами лежали инструменты — свёрнутые мотки верёвок, несколько флоггеров разного размера и цвета, стеки, перья в высокой керамической вазе, свечи в стеклянных банках. Ризли взял флоггер — не тот, замшевый, что лежал с краю, а другой, с рукоятью из тёмного дерева и мягкими замшевыми хвостами. Те самыми, которые они обсуждали в контракте. Замша. Самая нежная. Для начала. Невиллет, повернув голову насколько мог, увидел его — многохвостую плётку, которая в руке Ризли выглядела почти невесомой. Ризли вернулся и встал позади него. Невиллет не видел его, но чувствовал его присутствие спиной — как жар, как давление воздуха, как электричество перед грозой. Он затаил дыхание. Первый удар был настолько лёгким, что он скорее угадал его, чем почувствовал. Флоггер опустился на левую лопатку — мягкий, почти невесомый шлепок, едва коснувшийся кожи, — и сразу же ушёл. За ним последовал второй — на правую лопатку, симметрично. Ризли работал с точностью хирурга: каждое прикосновение было выверенным, каждая точка — продуманной. Третий удар пришёлся чуть ниже, между лопаток, по позвоночнику — но так мягко, что позвонки даже не почувствовали давления. Четвёртый — по левой ягодице, и этот был уже ощутимее: не больно, но тепло. Пятый — по правой, симметрично. Шестой — снова по спине, теперь по рёбрам, и замшевые хвосты прошлись по коже, как несколько десятков крошечных пальцев. Ризли работал флоггером методично, как художник кистью. Он покрывал спину Невиллета лёгкими, ритмичными ударами, и каждый удар оставлял после себя тёплое, покалывающее пятно. Замшевые хвосты ложились на кожу мягко, почти ласково, и Невиллет чувствовал, как его тело начинает отвечать. Мышцы, напряжённые в ожидании боли, постепенно расслаблялись — плечи опустились, челюсть разжалась, пальцы, сжимавшие манжеты, разжались. Дыхание выравнивалось, становилось глубже, размереннее. Глаза закрылись сами собой. — Вот так, — прошептал Ризли, и его голос прозвучал у самого уха — интимно, почти интимно. — Ты расслабляешься. Ты отпускаешь контроль. Ты впускаешь меня. Молодец. Он продолжал наносить удары — теперь чуть сильнее, чуть чаще, — и кожа Невиллета начала разогреваться. Тепло растекалось от лопаток к плечам, от плеч к пояснице, от поясницы к ягодицам, от ягодиц — вниз, по задней поверхности бёдер. Он чувствовал, как кровь приливает к поверхности, как каждый удар отдаётся лёгкой пульсацией, и эта пульсация была приятной. Больше, чем приятной. Она была гипнотической. Она была как ритм, как музыка, как биение сердца — размеренная, убаюкивающая, уносящая куда-то глубоко внутрь себя. Он не заметил, как начал стонать. Тихие, низкие звуки срывались с его губ при каждом ударе, и он не пытался их подавить. Ему было всё равно. Мысли, которые обычно роились в его голове — о работе, о долгах, о прошлом, о будущем, о том, правильно ли он заполнил последний отчёт, не забыл ли он подписать апелляцию, — куда-то исчезли. Осталось только тело. Только кожа. Только тепло. Ризли остановился. Его ладонь легла на спину Невиллета — горячая, широкая, — и прошлась по разогретой коже. Прикосновение было почти невыносимо приятным. Ладонь скользнула по лопаткам, по позвоночнику, по ягодицам, оценивая температуру кожи, проверяя, нет ли где-то излишнего покраснения. Невиллет застонал громче и подался назад, навстречу руке. — Тебе нравится, — произнёс Ризли. Это был не вопрос. — Да, — выдохнул Невиллет. — Да, мне нравится. Мой герцог. — Хорошо. Тогда продолжим. Он отстегнул лодыжки Невиллета от колец в основании стойки — аккуратно, по очереди, поддерживая его, чтобы не пошатнулся. Затем освободил запястья из манжет — кожа отошла с тихим шорохом. Невиллет, всё ещё плывущий в тумане удовольствия, покачнулся, и Ризли придержал его за плечи — крепко, надёжно, прижимая к себе на мгновение, давая опору. — Теперь на кровать, — сказал он, разворачивая его к центру комнаты. — Ложись на спину. Кровать для сессий была низкой, широкой, с массивной деревянной рамой и множеством серебряных колец по боковинам — у изголовья, у изножья, по бокам. Матрас — чёрная кожа, прохладная и гладкая. Невиллет опустился на него, и его разогретая спина коснулась прохлады — контраст был острым, почти электрическим, и он вздрогнул всем телом. Ризли наклонился над ним, заслонив собой свет, и взял его за левое запястье. Аккуратно, несколькими витками мягкой пеньковой верёвки, он привязал его к серебряному кольцу в изголовье. Верёвка пахла морем и чем-то растительным — наверное, маслом, которым её обрабатывали. Он обернул её вокруг запястья трижды, пропустил между руками и завязал плоский, не давящий узел. Затем — правое запястье, к правому кольцу. Теперь руки Невиллета были разведены в стороны и зафиксированы, но не связаны между собой — он мог слегка сгибать локти, мог шевелить пальцами, но не мог опустить руки. Ризли проверил натяжение — просунул два пальца под верёвку на левом запястье, удостоверился, что они проходят свободно, но без зазора. Затем повторил проверку на правом. Удовлетворённо кивнул и перешёл к ногам. Он взял с комода металлическую распорку — ту самую, которую Невиллет заметил краем глаза ещё при первом осмотре комнаты. Это была полированная стальная перекладина длиной около полуметра, с кожаными манжетами на концах и регулируемым механизмом. Ризли расстегнул манжеты, обернул их вокруг лодыжек Невиллета — плотно, но не грубо, проверив, чтобы кожаные края не впивались в косточки, — и затянул пряжки. Затем раздвинул перекладину на полную длину и зафиксировал механизм. Теперь ноги Невиллета были разведены широко, открыто, уязвимо, и он не мог их свести, даже если бы захотел. Но Ризли ещё не закончил. Он взял короткую верёвку, пропустил её через кольцо в центре распорки — то самое, о назначении которого Невиллет догадался только сейчас, — и привязал другой конец к кольцу в изножье кровати. Натянул, зафиксировал. Теперь ноги Невиллета были не просто разведены — они были притянуты к изножью, так что колени оказались слегка согнуты, а бёдра приподняты. Он лежал, распятый и растянутый, полностью открытый, полностью доступный. Каждая часть его тела была выставлена напоказ — ни укрыться, ни сжаться, ни отвести взгляд. — Цвет? — спросил Ризли, выпрямляясь. Он смотрел на Невиллета сверху вниз, и в его глазах читался немой вопрос: «Ты всё ещё со мной?» — Зелёный, — прошептал Невиллет. Его голос звучал глухо, словно издалека. Он уже почти не ощущал себя в реальности. Только тепло кожи, только холод металла, только натяжение верёвок, только пульсация крови в висках. Ризли отошёл к комоду и вернулся с маленькой шкатулкой чёрного дерева, инкрустированной перламутром. Он открыл её, и Невиллет увидел две серебряные прищепки, соединённые тонкой цепочкой, — зажимы для сосков. Они были крошечными, изящными, с мягкими силиконовыми наконечниками и регулируемым винтом. Его дыхание участилось. — Ты отметил это в контракте как «обсудить», — сказал Ризли, доставая зажимы. Серебро блеснуло в его пальцах. — Но я помню твою реакцию в прошлый раз, когда я касался твоей груди. Ты выгибался навстречу. Твои соски очень чувствительны. Я хочу попробовать лёгкие зажимы. Не для боли. Для ощущения. Если будет неприятно — мы их снимем немедленно. Ты понял? — Да, — выдохнул Невиллет. — Да, мой герцог. — Тогда лежи смирно. Он наклонился над Невиллетом, заслонив собой свет, и взял в пальцы его левый сосок. Легонько покатал, пощипал, пока тот не затвердел, не стал тугим и приподнятым. Затем поднёс зажим, раздвинул его, аккуратно, очень осторожно, надел на сосок — не до конца, только чтобы держался, — и зафиксировал. Невиллет втянул воздух сквозь зубы. Ощущение было странным — давление, лёгкое покалывание, чувство, что сосок стал гиперчувствительным, — но боли не было. Скорее… острота. Как будто каждый нерв в груди проснулся и запел. Ризли повторил процедуру с правым соском — так же тщательно, так же бережно. Теперь оба соска были зажаты, и тонкая серебряная цепочка между ними холодила кожу груди, лежала на грудине, перекатываясь при каждом вдохе. Ризли слегка потянул за неё — самую малость, — и Невиллет застонал, низко, гортанно, чувствуя, как давление на соски усиливается, а потом ослабевает, когда цепочка возвращается на место. — Хорошо, — прошептал Ризли. — Очень хорошо. Ты реагируешь именно так, как я надеялся. Он взял с комода длинное павлинье перо, переливающееся синим и зелёным, с тонким гибким стержнем и бархатистыми бородками. Оно было длинным — почти в полметра, — и в свете ламп его цвета переливались, как бензиновая плёнка на воде. Ризли вернулся к кровати и встал у изножья, глядя на Невиллета — распятого, открытого, с зажимами на сосках и разведёнными ногами. — Закрой глаза, — приказал он. Голос его был мягким, но в нём звенела сталь. Невиллет закрыл. Темнота опустилась мгновенно, и он остался наедине со своим телом — распятым, открытым, ждущим. Без зрения все остальные чувства обострились: он слышал тихое дыхание Ризли, чувствовал запах масла и воска, ощущал каждое прикосновение воздуха к коже. Первое прикосновение пера было почти неощутимым. Кончик скользнул по внутренней стороне левой лодыжки — лёгкий, как вздох, как крыло бабочки, как дуновение ветра. Невиллет вздрогнул, но не открыл глаз. Перо поползло выше — по голени, по колену, по внутренней стороне бедра. Оно оставляло за собой дорожку мурашек, и кожа, которой оно касалось, становилась гиперчувствительной, словно каждый нерв выходил на поверхность. Ризли вёл пером медленно, непредсказуемо меняя направление. Он мог бы провести им по внутренней стороне бедра — и вместо этого касался колена. Мог бы подняться к паху — и вместо этого скользил по животу, обводя пупок, щекоча рёбра, едва задевая зажимы на сосках, заставляя цепочку позвякивать. Невиллет не знал, куда придётся следующее прикосновение, и эта неизвестность сводила с ума. Его дыхание стало частым, рваным, и тихие стоны срывались с губ, хотя он пытался их подавить. — Не сдерживайся, — прошептал Ризли, и его голос прозвучал у самого уха — он бесшумно подошёл к изголовью, пока Невиллет сосредотачивался на ощущениях. — Я хочу слышать тебя. Каждый звук. Каждый вздох. Перо коснулось цепочки, соединяющей зажимы, и легонько потянуло. Невиллет вскрикнул и выгнулся, насколько позволяли путы. Ощущение было пронзительным — давление на соски и одновременно лёгкое, дразнящее скольжение пера по животу. Ризли повторил движение, теперь медленнее, протаскивая каждую бородку пера по цепочке, и Невиллет застонал в голос, чувствуя, как возбуждение, до этого тлевшее внизу живота, разгорается в пожар. — Пожалуйста… — вырвалось у него. Слово сорвалось само, без ведома разума. — Пожалуйста — что? — раздался низкий голос у самого уха. Ризли наклонился над ним, и его дыхание обожгло шею — горячее, влажное. — Я не знаю… я не знаю, чего я прошу… — прошептал Невиллет, чувствуя, как краска заливает щёки. — Вот и хорошо. Значит, ты перестал думать, — Ризли поцеловал его за ухом — легко, поощрительно. — Именно этого я и добивался. Когда разум замолкает, начинает говорить тело. Он отложил перо и снова взял флоггер. На этот раз — другой, с чуть более жёсткими хвостами из тонкой кожи. Они были длиннее замшевых и заканчивались крошечными узелками. Невиллет открыл глаза и увидел его. — Это кожа, — сказал Ризли, заметив его взгляд. Он провёл хвостами по своей ладони, демонстрируя. — Немного жёстче, чем замша. Но всё ещё мягкий. Ощущения будут ярче, но я не сделаю тебе больно. Ты справишься. Он встал сбоку от кровати и начал наносить удары — теперь не по спине, а по передней поверхности тела. Первый удар пришёлся на левое бедро — хвосты легли на кожу, оставив после себя алое пятно, которое через секунду начало теплеть. Второй — на правое, симметрично. Третий — на живот, чуть ниже пупка. Четвёртый — на грудь, старательно избегая зажимов. Каждый удар был чуть сильнее, чем при работе с замшей, и кожа Невиллета, уже разогретая первой поркой, откликалась мгновенно — алела, теплела, начинала пульсировать. Ризли работал методично, покрывая его тело симметричными полосами — бёдра, живот, грудь, снова бёдра, — и Невиллет чувствовал, как тепло разливается по всему телу, сливаясь с возбуждением, которое уже невозможно было скрыть. Его плоть, всё это время полувозбуждённая, теперь стояла напряжённо, прижавшись к животу и истекая смазкой, и он знал, что Ризли это видит. Знал — и не стыдился. Наконец Ризли отложил флоггер. Его дыхание было чуть более частым, чем обычно, но движения оставались точными и выверенными. Он подошёл к изножью и посмотрел на Невиллета — распятого, разведённого, с зажимами на сосках, с алыми полосами на теле, с возбуждённой плотью, прижатой к животу. Его взгляд был полон удовлетворения и голода одновременно. — Ты готов для меня, — произнёс он низко. — Но я хочу подготовить тебя ещё больше. Я хочу, чтобы ты был полностью открыт, когда я войду. Он опустился на колени между ног Невиллета. Его ладони легли на бёдра, разводя их ещё шире — насколько позволяла распорка, — и он наклонился, касаясь губами внутренней поверхности бедра. Поцелуй пришёлся прямо на алую полосу от флоггера, и Невиллет дёрнулся, застонав. Ризли целовал разогретую, покрасневшую кожу — каждую полосу, каждый след, — и его язык проходился по чувствительным местам, заставляя Невиллета дрожать. Он поднимался выше, к паху, но не касался плоти — только целовал вокруг, дразня, обещая. Затем его губы сомкнулись вокруг напряжённой плоти, и Невиллет вскрикнул, подавшись бёдрами вперёд, насколько позволяла распорка. Ризли работал ртом так же методично, как флоггером. Он брал его глубоко, до самого горла, расслабляя глотку, и отпускал, обводя языком головку. Он ласкал ствол, спускался ниже, целовал мошонку, снова поднимался. Его правая рука легла на основание, контролируя ритм, а пальцы левой руки тем временем нашли флакон с маслом, стоящий на краю кровати, и он обильно смазал их. Когда первый палец коснулся входа, Невиллет застонал громче и попытался податься навстречу, но распорка держала крепко, не давая ни сдвинуться, ни закрыться. — Тише, — прошептал Ризли, отрываясь на мгновение. Его губы блестели. — Потерпи ещё немного. Палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, — и начал двигаться. Мышцы сжались вокруг него, но быстро расслабились, привыкая. За первым пальцем последовал второй. Ризли разводил их ножницами, растягивал, готовил, и при этом его рот не покидал плоть Невиллета ни на секунду. Сочетание ощущений — глубокий минет, проникновение пальцами, холод металлической распорки на лодыжках, тепло от флоггера на коже, давление зажимов на сосках — было почти невыносимым. Невиллет стонал не переставая, его тело металось в путах, и он уже забыл, как говорить, — только чувствовал. Только дрожал. Только ждал. Когда третий палец вошёл внутрь, Ризли наконец поднял голову. Его губы блестели, на подбородке — влага. Он посмотрел на Невиллета, оценивая его состояние, — зрачки расширены, дыхание частое, на глазах испарина. — Цвет? — спросил он хрипло. — Зелёный, — выдохнул Невиллет. — Пожалуйста… я хочу тебя… возьми меня… мой герцог… Ризли медленно вытащил пальцы — Невиллет всхлипнул от потери, — и выпрямился. Его собственное возбуждение было очевидным — шёлковые штаны давно полетели на пол, сброшенные нетерпеливым движением, и он стоял перед Невиллетом полностью обнажённый, готовый. Его плоть была тёмной, блестящей от смазки, и при взгляде на неё у Невиллета перехватило дыхание. Он хотел этого. До дрожи. До боли. До полного исступления. Ризли взял с комода маленький квадратный пакетик. Разорвал фольгу — резкий звук разорвал тишину, — и медленно, на глазах у Невиллета, раскатал презерватив по всей длине. Движение было привычным, но он не сводил глаз с лица судьи, словно хотел, чтобы тот запомнил этот момент. Затем взял флакон с маслом, смазал себя обильно — несколько капель упали на ковёр, — и опустился на кровать. Он устроился между ног Невиллета, которые всё ещё удерживала распорка, притянутая к изножью. Его ладони легли на бёдра, приподнимая их ещё выше, открывая доступ. Он приставил себя к входу и замер — головка коснулась растянутого кольца мышц, но не надавила. Его взгляд встретился со взглядом Невиллета. — Смотри на меня, — приказал он. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть тебя. Невиллет подчинился. И Ризли начал входить. Медленно. Мучительно медленно. Сантиметр за сантиметром. Головка преодолела сопротивление сфинктера и скользнула внутрь, и Невиллет зашипел сквозь зубы — не от боли, от интенсивности. Он чувствовал каждое движение, каждое растяжение, каждую волну заполненности. Это было глубже, чем в прошлый раз — поза с разведёнными ногами была более открытой, проникновение более глубоким, — и на мгновение ему показалось, что он не выдержит, что это слишком. Но Ризли, словно почувствовав это, замер и провёл ладонью по его бедру — успокаивающе, нежно. — Дыши, — прошептал он. — Ты справляешься. Ты молодец. Прими меня. Невиллет заставил себя выдохнуть и расслабить мышцы. И Ризли вошёл до конца — до самого основания, — и они замерли в этом положении. Невиллет чувствовал, как внутри него пульсирует чужая плоть, и это ощущение — полной, абсолютной заполненности — было ошеломляющим. Зажимы на сосках слегка давили при каждом вдохе. Верёвки держали запястья. Распорка разводила ноги. Он был зафиксирован, открыт, заполнен — и в этой полной несвободе он был свободен, как никогда. — Двигайся, — прошептал он. — Пожалуйста, мой герцог. И Ризли начал двигаться. Сначала — медленно, почти невесомо. Он выходил почти полностью и входил снова, давая телу Невиллета привыкнуть к ритму, и каждое погружение отдавалось волной удовольствия, расходящейся от простаты к позвоночнику, от позвоночника — к конечностям. Его ладони лежали на бёдрах Невиллета, контролируя глубину и темп, и большие пальцы поглаживали разогретую флоггером кожу. Затем темп начал нарастать — постепенно, неумолимо. Толчки становились глубже, чаще, настойчивее. Кровать скрипела под ними. Цепочка на зажимах позвякивала при каждом движении. Распорка поскрипывала. Верёвки натягивались, когда Невиллет пытался податься навстречу. Ризли наклонился над Невиллетом, опираясь на локти, и их лица оказались совсем близко. Он поцеловал его — жадно, глубоко, поглощая его стоны, — и начал двигаться быстрее. Его бёдра вбивались в бёдра Невиллета с размеренностью метронома, и каждый толчок сопровождался влажным, интимным звуком. Невиллет чувствовал, как внутри него нарастает давление — горячее, тягучее, невыносимое. Он был на грани, балансировал на лезвии ножа между удовольствием и безумием, и единственное, что удерживало его, — это взгляд Ризли. — Ещё, — прошептал он, сам не узнавая свой голос. — Пожалуйста… ещё… мой герцог… Ризли ускорился. Теперь он двигался резко, мощно, и кровать ходила ходуном. Его рука скользнула между их телами и обхватила плоть Невиллета — твёрдую, истекающую смазкой, — и начала двигаться в такт толчкам. Двойная стимуляция — изнутри и снаружи — была слишком сильной. Невиллет закричал — громко, без стеснения, — и закричал снова, когда рука Ризли сжалась вокруг него, а бёдра ускорились до предела. Оргазм накатил как цунами. Ослепительно, мощно, всепоглощающе. Он выгнулся в путах, насколько позволяли верёвки, и его тело содрогнулось в конвульсиях наслаждения, выплёскиваясь на живот, на грудь, на зажимы, на цепочку. Он чувствовал, как сперма течёт по коже, смешиваясь с потом, и как внутри него пульсирует плоть Ризли, кончающего вместе с ним. А потом мир погас. Это не было похоже на обморок или потерю сознания — скорее на то, как гаснет экран, когда заканчивается фильм. Просто в какой-то момент звуки исчезли, свет померк, и всё, что осталось — это глубокая, бархатная темнота и абсолютный покой. Ни мыслей, ни страхов, ни желаний. Только мир, который покачивался, как море в штиль. Когда Невиллет открыл глаза, прошло, как ему показалось, всего мгновение. Над ним склонялось лицо — встревоженное, бледное, с тонким шрамом через левый глаз. Ризли. Его губы шевелились, но слов Невиллет не слышал — уши всё ещё были заложены ватой. — Неви… Неви, посмотри на меня… ты меня слышишь? Голос доносился издалека, словно сквозь толщу воды. Невиллет моргнул. Перед его глазами появилась ладонь — широкая, с серебряными перстнями, — и двинулась влево, потом вправо. Он проводил её взглядом, но тело не слушалось. Он не мог пошевелить головой. — Неви, сколько пальцев ты видишь? Ладонь исчезла и сменилась тремя пальцами. Три. Он видел три пальца. Он знал, что это три. Но язык не поворачивался. Во рту было сухо, горло сжалось, и он не мог издать ни звука. Только смотрел на Ризли широко открытыми глазами, полными растерянности. — Три, — прошептал Ризли за него. — Ты видишь три. Хорошо. Ты молодец. Возвращайся ко мне. Лицо Ризли исчезло на мгновение, и Невиллет почувствовал, как его запястья освобождаются от верёвок. Одно за другим — бережно, без рывков. Затем Ризли отвязал верёвку от распорки, расстегнул манжеты на лодыжках. Металл звякнул, падая на ковёр. А потом он потянулся к груди Невиллета, и тот услышал собственный сиплый выдох — зажимы сняли. Боль, которую он даже не осознавал, пока они были на нём, схлынула, и по соскам разлилось тепло. — Тише, тише, — прошептал Ризли, и его ладонь легла на грудь Невиллета, согревая, успокаивая. — Всё закончилось. Я держу тебя. Невиллет почувствовал, как сильные руки подхватывают его — одна под коленями, другая под спиной, — и он оказался прижат к горячей, влажной от пота груди. Его голова безвольно запрокинулась, но Ризли немедленно придержал её, устраивая на своём плече. Запах мускуса, сандала и секса окутал его, как одеяло. Он плыл, его тело было невесомым, и только руки Ризли, крепкие и надёжные, удерживали его на плаву. Они прошли через дверь, скрытую за шторой, и оказались в спальне. Ризли опустил Невиллета на прохладные простыни, а затем взял с кресла мягкий серый плед и закутал его, как в кокон. Ткань была пушистой, пахнущей лавандой. — Сейчас, сейчас, — приговаривал Ризли, поправляя плед, подтыкая края. — Я принесу воду. Ты только не засыпай пока, хорошо? Посмотри на меня. Невиллет посмотрел. Язык всё ещё не слушался, но он смог моргнуть — медленно, осознанно. Ризли выдохнул, и на его лице промелькнуло что-то, похожее на облегчение. — Хорошо, — прошептал он, целуя его в лоб. — Ты молодец, Неви. Он принёс стакан воды с ломтиком лимона, приподнял голову Невиллета и поднёс край к его губам. Холодная влага потекла по пересохшему горлу, и Невиллет закашлялся, но сделал несколько глотков. Затем Ризли лёг рядом, притянул его к себе, зарываясь носом в его волосы, и начал поглаживать по спине — медленно, кругами. — Ты потерял сознание, — произнёс он тихо. — Всего на минуту, но я испугался. Такой глубокий сабспейс я вижу впервые. Ты был где-то далеко. Невиллет хотел ответить, что он здесь, что он вернулся, но слова всё ещё не шли. Вместо этого он прижался ближе, чувствуя, как слёзы катятся по щекам — не от страха, не от боли, а от переполнявшей его благодарности. Этот человек испугался за него. Этот человек держал его. Этот человек назвал его «Неви» — сокращением, которое никто и никогда не использовал, — и в этом сокращении было столько нежности, что у Невиллета перехватило дыхание. — Ризли, — прошептал он наконец, и слова дались с трудом, но всё же пришли. — Спасибо, мой герцог. Улыбнувшись, Ризли поцеловал его в макушку. — Все хорошо, — ответил он. — Я здесь, Неви. Теперь отдыхай. Это было последнее, что запомнил верховный судья прежде, чем погрузиться в блаженную темноту.