Глубокое синее море

Автомобиль мягко катил по прибрежному шоссе, и ночь за окнами становилась всё гуще, всё темнее. Невиллет сидел на пассажирском сиденье, откинувшись на подголовник, и смотрел на огни далёких домов, проплывающие мимо. В салоне было тепло и тихо — только негромкое урчание двигателя да едва слышная классическая мелодия из динамиков. Ризли вёл машину уверенно, одной рукой держа руль, и его профиль в свете приборной панели казался высеченным из камня: резкая линия челюсти, прямой нос, серебряная прядь, упавшая на лоб. Невиллет поймал себя на том, что разглядывает его — украдкой, но пристально, — и поспешно отвёл взгляд. — Ты напряжён, — заметил Ризли, не поворачивая головы. — Почему молчишь? — Я всегда молчу, — ответил Невиллет. — Это другое молчание. — Ризли бросил на него быстрый взгляд, и в полумраке салона его глаза блеснули серебром. — Когда ты молчишь обычно, ты словно отсутствуешь. А сейчас ты здесь. Просто нервничаешь. — Я не нервничаю. — Конечно, нет, — Ризли усмехнулся уголком губ. — Верховный судья никогда не нервничает. Он просто… анализирует ситуацию. — Именно. — И к каким выводам пришёл твой анализ? Невиллет помолчал, глядя на дорогу. Фары выхватывали из темноты то ствол старого платана, то каменную ограду, то мелькнувший дорожный знак. — Я пришёл к выводу, что еду в машине с герцогом, который одновременно является начальником тюрьмы и владельцем БДСМ-клуба, — произнёс он наконец. — И что я добровольно согласился поехать к нему домой, что противоречит всем моим привычкам, инстинктам и, возможно, здравому смыслу. — И что ты чувствуешь по этому поводу? — Страх, — честно сказал Невиллет. — И любопытство. И… что-то ещё, чему я пока не подобрал названия. — Это хороший набор, — кивнул Ризли. — Особенно любопытство. Оно сильнее страха, если дать ему волю. Он переключил передачу, и машина плавно замедлилась, сворачивая с шоссе на более узкую дорогу. Здесь фонари были расставлены реже, и между ними лежали длинные провалы темноты. Где-то справа, за деревьями, угадывалось море — по солёному запаху, по далёкому ритмичному гулу прибоя. — Я хочу кое-что рассказать тебе, — произнёс Ризли, и его голос стал серьёзнее. — Прежде чем мы приедем. — Я слушаю. — Ты спрашивал за ужином, как люди договариваются о том, что будет происходить во время сессии. О переговорах, о границах. Я рассказал тебе в общих чертах. Но есть ещё кое-что, о чём я не упомянул. Договор. — Договор? — Невиллет нахмурился. — В каком смысле? — В юридическом, — Ризли усмехнулся краем рта. — «Меридиан» — это не просто место, где люди собираются, чтобы… поиграть. Это серьёзная организация. У нас есть свои юристы, свой кодекс правил и свои типовые документы. И один из ключевых документов — это Договор о сессии. Контракт, который подписывают доминант и сабмиссив перед тем, как начать любые практики. Невиллет повернулся к нему, и его брови приподнялись. Профессиональный интерес проснулся в нём мгновенно, перебивая все остальные эмоции. — Юридически обязывающий договор? — уточнил он. — Не в смысле государственного суда, — покачал головой Ризли. — Это не тот документ, с которым пойдёшь в обычный суд в случае нарушения. Но внутри сообщества он абсолютно обязывающий. Нарушение контракта — это изгнание из клуба без права возврата. А для многих «Меридиан» — единственное место, где они могут быть собой. Так что цена нарушения очень высока. — Что в нём прописано? Ризли на мгновение задумался, формулируя. — Во-первых, границы. Максимально подробно. Что разрешено, что запрещено, что находится в «серой зоне» — то есть разрешено только при определённых условиях. Телесный контакт, связывание, сенсорная депривация, воздействие болью, вербальное взаимодействие, сексуальный контакт — всё это расписывается по пунктам. Каждый пункт имеет три варианта: «да», «нет», «обсудить дополнительно». — И это заполняется до сессии? — За несколько дней. Чтобы у обеих сторон было время подумать, задать вопросы, провести переговоры. Договор — это не формальность. Это карта. Без карты не выходят в море. Невиллет кивнул, узнавая логику. Он сам в своей работе руководствовался тем же принципом: прежде чем принять решение, изучить все обстоятельства. — Во-вторых, — продолжил Ризли, — стоп-слова и сигналы. Они вписываются в договор и являются его неотъемлемой частью. Там же указываются жесты-заменители — на случай, если сабмиссив не может говорить. Например, два быстрых хлопка по бедру или по полу означают «немедленная остановка». — Разумно. — В-третьих, медицинская информация. Хронические заболевания, аллергии, травмы, противопоказания. Доминант обязан знать об этом до начала сессии. Если сабмиссив скрывает что-то важное — ответственность ложится на него. Если доминант игнорирует известную информацию — отвечает он. — А психологические аспекты? — Тоже в договоре. Триггеры, фобии, предыдущий травматический опыт — всё, что может повлиять на сессию. Это, пожалуй, самый важный раздел. Потому что физическая травма заживает быстрее, чем психологическая. Ризли сбавил скорость и повернул на подъездную дорогу, обсаженную старыми кипарисами. Фары выхватили из темноты высокие кованые ворота, которые медленно, бесшумно открылись перед ними. — И последнее, — сказал он, — aftercare. Последующий уход. В договоре прописывается, что будет происходить после сессии. Как долго. Какие потребности у сабмиссива. Кому-то нужно побыть в тишине, кому-то — разговаривать, кому-то — чтобы его укрыли пледом и принесли чай. Это тоже часть ответственности доминанта. И это тоже прописано. Машина проехала через ворота и покатила по гравийной дорожке, огибая старый дуб — тот самый, в дупле которого, по словам Ризли, жила сова. За дубом открылся дом, и Невиллет невольно задержал дыхание. Это была не высотка. Это был особняк — старинный, но явно отреставрированный, в три этажа, с мансардой, с увитым плющом фасадом, с высокими арочными окнами, в которых горел мягкий золотистый свет. Но Ризли не остановился у парадного входа. Вместо этого он проехал дальше, вдоль особняка, и свернул на узкую дорожку, ведущую в сторону современной стеклянной башни, которую Невиллет поначалу не заметил — настолько она была скрыта кронами деревьев. — Это что? — спросил он, вглядываясь вперёд. — Моя башня, — ответил Ризли. — Я живу здесь. Особняк — родовое гнездо Меропидов, но он слишком большой для одного человека. Я перестроил старую водонапорную башню в жилое пространство. Мне нравится высота и вид на море. Там есть и другие жильцы, место хорошее, тишина и прекрасный вид. Башня действительно оказалась перестроенной водонапоркой — кирпичное основание, уходящее ввысь, и современный стеклянный верх, светящийся в ночи, как маяк. Ризли припарковал «Бентли» у подножия, и они вышли из машины. Ветер здесь был сильнее, он трепал волосы Невиллета и бросал в лицо запах моря, кипарисов и далёкого дождя. — Идём, — Ризли кивнул на стеклянную дверь. — Лифт внутри. Они вошли в вестибюль — небольшой, но безупречно оформленный: тёмный мрамор пола, одна картина на стене (абстракция в серых и синих тонах, напоминающая штормовое море), и лифт — современный, из матовой стали и зеркального стекла. — Ты сказал, что договор подписывается до сессии, — произнёс Невиллет, когда двери лифта закрылись и кабина мягко тронулась вверх. — Что будет, если мы… если я… Он запнулся. Ризли повернулся к нему, и в тесном пространстве лифта его присутствие ощущалось особенно остро — тепло его тела, запах мускуса и сандала, низкая вибрация голоса. — Если мы решим попробовать, — мягко подсказал он. — Да. Если мы решим. Как это будет происходить? — Я дам тебе типовой договор, — ответил Ризли спокойно. — Ты изучишь его. Внимательно. Не спеша. Один. Без меня. Ты отметишь свои границы, свои вопросы, свои «да» и «нет». Потом мы встретимся и обсудим каждый пункт. Это займёт столько времени, сколько тебе понадобится. Я не буду торопить. — А если я никогда не заполню этот договор? — Значит, мы никогда не перейдём к практикам. И я приму это. — Ризли посмотрел на него прямо, без тени манипуляции. — Я не коснусь тебя до тех пор, пока ты сам, осознанно и добровольно, не поставишь свою подпись под этим документом. И даже после этого — у тебя всегда будет стоп-слово. Лифт мягко гудел, поднимаясь всё выше. Номера этажей сменяли друг друга на цифровом табло: 7, 8, 9. Невиллет молчал, переваривая услышанное. Договор. Контракт. Юридически оформленные границы. Впервые за эти два безумных дня что-то показалось ему знакомым, понятным, укладывающимся в его систему координат. Он понимал язык договоров. Он жил в этом языке. И то, что Ризли предлагал ему войти в этот новый мир через документ, через структуру, через правила — это успокаивало. — Ты специально рассказал мне о договоре? — спросил он вдруг. — Чтобы я почувствовал себя… в своей тарелке? — Возможно, — Ризли улыбнулся уголком губ. — Я знал, что юристу будет спокойнее, если он увидит знакомые формы. — Это манипуляция. — Это забота. Разница в намерении. Невиллет хотел ответить что-то ироничное, но не успел. Что-то изменилось в воздухе. Едва уловимо, но безошибочно. Ризли вдруг перестал улыбаться. Его взгляд, до этого тёплый и открытый, стал глубже, темнее, интенсивнее. Он смотрел на Невиллета так, словно только сейчас по-настоящему его увидел — не как собеседника, не как потенциального партнёра по переговорам, а как… добычу? Нет, не добычу. Как нечто желанное. Остро, мучительно желанное. Невиллет знал этот взгляд. Он видел его вчера, за секунду до поцелуя. — Ризли? — произнёс он тихо, и собственный голос показался ему слабым, неуверенным. — К чёрту договор, — прошептал Ризли, и это было не грубо, а скорее обречённо — как будто он сдался после долгой внутренней борьбы. — Я не могу. Не сейчас. Не с тобой. Он шагнул вперёд. В тесном пространстве лифта этот шаг съел всё расстояние между ними. Невиллет инстинктивно отступил, но спиной упёрся в прохладную поверхность зеркала, покрывавшего заднюю стену кабины. Ризли навис над ним, упираясь ладонями в зеркало по обе стороны от его головы, запирая в клетке своего тела. — Что вы… — начал Невиллет, но договорить не успел. Ризли взял его запястья — оба сразу, одним точным движением, — и поднял их над головой, скрещивая и прижимая к холодному стеклу. Ладони Невиллета оказались зафиксированы над головой, беспомощные, как крылья подбитой птицы. Хватка была крепкой, но не грубой — ровно настолько, чтобы удерживать, но не причинять боли. Красный браслет с волчьей головой впился в запястье, и холод серебряной подвески контрастировал с жаром пальцев Ризли. — Ты хоть понимаешь, — прошептал Ризли, наклоняясь к самому его лицу, — что ты делаешь со мной? Ты стоишь здесь, в моём лифте, в моей башне, и говоришь о договорах, а я смотрю на твои губы и не слышу ни слова. Невиллет судорожно вздохнул, и в этот момент Ризли поцеловал его. Этот поцелуй был другим, чем вчера. Тот, первый, был клеймом — быстрым, властным, публичным. Этот же… этот был взрывом. Ризли целовал его так, словно хотел выпить душу, — глубоко, жадно, отчаянно. Его губы впились в губы Невиллета с силой, граничащей с болью, но именно граничащей — не переходящей черту. Язык скользнул в рот, и вкус вина смешался с чем-то тёмным, терпким, неуловимо знакомым. Невиллет застонал. Стон вырвался помимо воли — приглушённый, сдавленный, полный того самого желания, которое он так старательно подавлял весь вечер. Его тело предало его полностью. Спина выгнулась, прижимаясь к твёрдой груди Ризли. Запястья дрогнули в захвате, но не пытались вырваться — наоборот, они подались навстречу, словно прося держать крепче. Ризли почувствовал это. Он довольно рыкнул в поцелуй — низкий, горловой звук, похожий на мурлыканье большого хищника, — и усилил напор. Его бёдра вжались в бёдра Невиллета, притискивая его к зеркалу ещё плотнее. Сквозь ткань брюк Невиллет ощутил жар чужого возбуждения, и это ощущение прострелило его электрическим разрядом от паха до позвоночника. Голова закружилась. Мысли разбежались, как перепуганные птицы. Осталось только тело — и Ризли. Его губы, терзающие рот. Его пальцы, сжимающие запястья. Его колено, внедрившееся между ног Невиллета и раздвинувшее их, заставляя принять более открытую, более уязвимую позу. Ризли оторвался от его губ лишь для того, чтобы пройтись языком по линии челюсти, спуститься к шее, прикусить кожу над пульсирующей жилкой — не больно, но ощутимо, так, что Невиллет ахнул и запрокинул голову, ударяясь затылком о зеркало. Его глаза, широко раскрытые, встретились с собственным отражением: он увидел себя — растрёпанного, с алыми губами, с затуманенным взглядом, с руками, заломленными над головой, — и это зрелище было настолько эротичным, настолько непривычным, что он застонал снова, громче, и задрожал. — Ризли… — выдохнул он, сам не зная, чего просит — остановиться или продолжать. — Я знаю, — прошептал тот ему в шею, и его дыхание обожгло влажную от поцелуев кожу. — Я знаю, знаю… Его рука, отпустив запястья, скользнула вниз, по плечу, по боку, по талии, и остановилась на бедре, сжимая с той же собственнической хваткой, что и вчера. Пальцы впились в податливую плоть, притягивая бёдра Невиллета ещё ближе, вдавливая их в свои. Дыхание обоих стало рваным, частым, синхронным — словно они дышали одним воздухом на двоих. Невиллет перестал понимать, где заканчивается он и начинается Ризли. Их тела слились в одно — жаркое, дрожащее, напряжённое до предела. Его пальцы, освобождённые из захвата, вместо того чтобы оттолкнуть, вцепились в плечи Ризли, комкая дорогую ткань пиджака. Он сам притянул его ближе — жест, который удивил его самого больше, чем Ризли. — Вот так, — выдохнул Ризли ему в губы и поцеловал снова — на этот раз медленнее, глубже, словно пробуя на вкус каждую секунду. А потом лифт дзинькнул. Звук был таким обыденным, таким неожиданным, что Невиллет вздрогнул, словно от удара током. Ризли отреагировал мгновенно — его тело напряглось, и он отстранился быстрее, чем Невиллет успел моргнуть. Двери лифта начали разъезжаться в стороны. — Это не наш этаж, — прошептал Ризли, и в его голосе прозвучала смесь досады и веселья. Одним молниеносным движением он поправил воротник рубашки Невиллета, одёрнул его пиджак, убрал упавшую на лицо серебряную прядь с его лба. Затем поправил собственный пиджак и провёл рукой по волосам. Всё это заняло не больше трёх секунд — и когда двери полностью открылись, они стояли рядом, словно ничего не произошло. Два респектабельных джентльмена, возвращающиеся домой поздно вечером. В лифт вошли двое — мужчина в возрасте, с седыми висками и добротным твидовым пальто, и женщина, очевидно его жена, с маленькой собачкой на руках. Собачка тявкнула и завертела головой. — Добрый вечер, — произнёс мужчина, кивая. — Добрый, — отозвался Ризли, и его голос звучал совершенно ровно, словно минуту назад он не целовал верховного судью до потери пульса. Невиллет стоял рядом, стараясь дышать как обычно. Его губы всё ещё горели. Его колени всё ещё дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, и он был уверен, что его лицо пылает так ярко, что освещает весь лифт. Он боялся поднять глаза — боялся, что эти двое всё увидят, всё поймут по одному взгляду на него. Но они не видели. Женщина поправляла бантик на голове собачки, мужчина смотрел на табло этажей. Лифт мягко гудел, поднимаясь всё выше. Невиллет медленно, очень медленно перевёл взгляд на Ризли. Тот смотрел на него. И на его губах играла едва заметная, почти неуловимая улыбка — уголки губ приподняты, в серых глазах пляшут искры. Улыбка заговорщика. Улыбка сообщника. Улыбка человека, который только что поцеловал тебя так, что земля ушла из-под ног, и ни капли об этом не жалеет. Губы Невиллета дрогнули в ответ. Он не мог сдержать этого — улыбка сама проступила на лице, лёгкая, почти незаметная, но абсолютно красноречивая. Он чувствовал себя подростком, которого застукали за чем-то запретным, но вместо стыда испытывал только лихорадочное, пузырящееся в крови веселье. Ризли едва заметно подмигнул ему. Невиллет прикусил губу, подавляя смешок. Соседи вышли на пятнадцатом этаже — мужчина пожелал им спокойной ночи, женщина прижала собачку к груди, двери закрылись. Лифт тронулся дальше. И как только они остались одни, Ризли тихо, низко рассмеялся. Невиллет, не выдержав, фыркнул, и это перешло в смех — нервный, облегчённый, почти счастливый. — Это было… близко, — сказал Ризли, всё ещё улыбаясь. — Вы сумасшедший, — ответил Невиллет, качая головой. — Вы абсолютно сумасшедший. — Возможно. Но тебе ведь понравилось. Невиллет не ответил. Но его улыбка, всё ещё не сошедшая с губ, ответила за него. Лифт мягко остановился на последнем этаже, и двери разъехались, открывая просторный холл с панорамными окнами и видом на море.

***

Невиллет шагнул в пространство, которое меньше всего ожидал увидеть в перестроенной водонапорной башне. Это был не просто пентхаус — это было гнездо, свитое человеком с безупречным вкусом и глубоким, почти религиозным уважением к тишине. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывали вид на ночное море, раскинувшееся до самого горизонта чёрным бархатом, расшитым лунным серебром. Где-то далеко внизу, у самого берега, пульсировал одинокий маяк — красная точка, вспыхивающая и гаснущая с размеренностью сердцебиения. Волны, невидимые в темноте, дышали где-то там, внизу, и их ритмичный гул проникал сквозь стекло приглушённым, убаюкивающим басом. Пол здесь был из тёмного, почти чёрного дерева — широкие доски, уложенные ёлочкой, покрытые ворсистыми коврами глубоких бордовых и серых тонов. Ковры были ручной работы, с персидскими узорами, выцветшими от времени ровно настолько, чтобы выглядеть драгоценными, а не потрёпанными. Стены — частично кирпичные, оригинальной кладки XIX века, с сохранившимися следами времени: трещинками, которые никто не пытался заштукатурить, и затёртыми клеймами давно исчезнувших кирпичных заводов. Частично — стеклянные, и в них отражался огонь камина, дробился, множился, создавая иллюзию, что комната плывёт в тёплом золотистом мареве. Высокие потолки терялись в полумраке, но по массивным деревянным балкам перекрытий, потемневшим от времени, угадывалось, что помещение занимает весь этаж — просторное, дышащее, свободное. В центре гостиной зоны, куда они вышли из лифта, стоял массивный камин, сложенный из необработанного серого камня — такого, каким его добыли в какой-нибудь горной каменоломне. В нём уже горел огонь, живой, потрескивающий, пахнущий дубовой корой и дымом, и этот запах смешивался с ароматом старой древесины, книжной пыли и того самого мускуса, который, казалось, был неотъемлемой частью Ризли. Перед камином стояли два глубоких кожаных кресла — честерфилды с высокой спинкой и подлокотниками, обитыми тёмно-коричневой кожей, потрескавшейся на сгибах от долгого использования. Рядом — низкий столик из цельного слэба красного дерева, на котором уже стояли два бокала и запотевшая бутылка белого вина в серебряном ведёрке со льдом. — Ты подготовился, — заметил Невиллет, оглядываясь. Его голос прозвучал тихо в этом огромном пространстве, но не потерялся — акустика здесь была мягкой, обволакивающей. — Я надеялся, что ты приедешь, — просто ответил Ризли, проходя к камину. — Если бы не приехал, пил бы один. Но я рад, что не придётся. Не люблю пить в одиночестве — это наводит на мрачные мысли. — Какие же мрачные мысли могут быть у герцога Меропида, начальника образцовой тюрьмы и владельца самого известного БДСМ-клуба в стране? — Например, о том, что титулы и должности не греют постель, — усмехнулся Ризли, беря кочергу и поправляя поленья. Огонь вспыхнул ярче, и тени заплясали по стенам быстрее, словно разбуженные. — Или о том, что можно построить идеальную систему и остаться в ней одному. — Он повернулся к Невиллету, и в свете камина его шрам на глазу казался почти золотым. — Но сегодня мне не придётся об этом думать. Потому что ты здесь. Невиллет отвёл взгляд, не зная, что ответить, и начал медленно обходить гостиную, изучая детали. Ему нужно было чем-то занять руки и глаза, чтобы не думать о том, что только что произошло в лифте — и о том, что может произойти дальше. Его губы всё ещё горели. Его колени всё ещё дрожали. Красный браслет на запястье, казалось, пульсировал в такт сердцу. Книжные шкафы занимали целую стену от пола до потолка — настоящая библиотека, не хуже той, что в кабинете «Меридиана», а может быть, даже богаче. На полках теснились тома в кожаных переплётах с золотым тиснением, их корешки были затёрты от частого чтения. Современные издания в мягких обложках соседствовали с фолиантами, выглядевшими так, словно их купили на аукционе антиквариата. Какие-то папки с документами, явно рабочими, были аккуратно расставлены по цветовым меткам. Одна полка была целиком отведена под юриспруденцию — Невиллет узнал несколько классических трудов: «О духе законов» Монтескьё, комментарии Блэкстона, трёхтомник по пенитенциарному праву. И — он замер, не веря своим глазам, — его собственный комментарий к Гражданскому кодексу, в твёрдой обложке, с закладкой, торчащей примерно на середине. — Вы читали мой комментарий? — спросил он, оборачиваясь. — Разумеется, — Ризли пожал плечами. — Ты один из лучших юристов страны. Я слежу за твоими публикациями уже много лет. Ещё до того, как Чжун Ли рассказал мне о тебе. — Это… неожиданно. — Почему? Я тоже юрист по образованию. И я привык знать, с кем имею дело. — Он помолчал и добавил с лёгкой улыбкой: — Твой анализ статьи двести тридцать пятой был блестящим. Я до сих пор ссылаюсь на него в своих внутренних инструкциях для охраны тюрьмы. Невиллет не нашёлся что ответить. Он отвернулся к стене, чтобы скрыть румянец, и продолжил осмотр. Над каминной полкой висела большая карта мира — старинная, в массивной деревянной раме, с пожелтевшими от времени краями и забавными морскими чудовищами, нарисованными в углах океанов тушью. Рядом с картой — несколько фотографий в серебряных рамках, расставленных небрежно, но явно с любовью. Вот Ризли — моложе, волосы без серебряной пряди, — стоит с группой людей в форме на фоне мрачного серого здания с вывеской «Форт-Меридиан». Вот он же с Чжун Ли: оба смеются, на обоих нет пиджаков, рукава рубашек закатаны, и в руках у них не бокалы с шампанским, а простые пивные кружки. А вот маленькая, выцветшая от времени карточка в простой деревянной рамке: суровый мужчина с седыми висками и такими же серыми глазами, как у Ризли, держит на руках мальчика лет пяти — черноволосого, с упрямым подбородком и тем самым, ещё не рассечённым шрамом, взглядом, который Невиллет уже научился узнавать. — Это вы? — спросил он тихо, указывая на снимок. Ризли подошёл ближе и встал рядом, так что его плечо почти касалось плеча Невиллета. От него пахло мускусом, сандалом и вечерней прохладой. — Я и отец, — кивнул он. Его голос смягчился. — Мне там лет пять. Это снято за год до его смерти. Сердце. Ему было всего сорок восемь. — Мне жаль. — Давно было. — Ризли не отвёл взгляда от фотографии, но что-то в его лице дрогнуло — тень старой, затянувшейся раны. — Он был хорошим человеком. Строгим, но справедливым. Именно от него я унаследовал титул и, наверное, представления о том, как должна работать власть. Он говорил: «Быть герцогом — это не привилегия. Это ответственность. Ты отвечаешь за всех, кто живёт на твоей земле, кто работает на тебя, кто зависит от тебя. И если ты не готов нести эту ответственность — ты не имеешь права называться герцогом». — Он усмехнулся уголком губ. — Думаю, ты бы с ним поладил. Он тоже был помешан на справедливости. — Я не помешан, — возразил Невиллет. — Конечно, нет. Ты просто посвятил этому всю свою жизнь. Невиллет хотел возразить, но осёкся. Потому что Ризли был прав. Тот взял бутылку из ведёрка и разлил вино по бокалам — то же шардоне, что они пили в ресторане, или очень похожее. Вино было бледно-золотистым, с крошечными пузырьками, поднимающимися по стенкам хрусталя. Один бокал он протянул Невиллету, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. — Располагайся, — сказал он. — Чувствуй себя как дома. Я сейчас принесу то, о чём мы говорили. Он исчез за одной из дверей — их в гостиную выходило три: одна, судя по всему, вела в спальню, другая — в ванную, третья — в кабинет. Невиллет остался стоять посреди гостиной, держа бокал и чувствуя, как его сердце постепенно успокаивается, возвращаясь к нормальному ритму. Он сделал глоток вина — холодного, освежающего, с тонким фруктовым послевкусием, — и медленно выдохнул. Он всё ещё ощущал фантомное давление на запястьях — там, где пальцы Ризли прижимали их к холодному зеркалу лифта. Губы всё ещё помнили жар и вкус того поцелуя — глубокого, голодного, невозможного. Он провёл языком по нижней губе и почувствовал лёгкую припухлость. Его тело всё ещё звенело от возбуждения, которое он так старательно подавлял и которое Ризли, казалось, умел извлекать из него одним прикосновением. Ризли вернулся через минуту, держа в руках увесистую чёрную папку. Она была формата А4, из дорогой матовой бумаги, с тиснёным волчьим силуэтом на обложке — тем же, что на серебряной подвеске красного браслета. Волк был изображён в профиль, с оскаленной пастью и рубиновым глазом — крошечным камушком, вставленным в бумагу. — Вот, — сказал Ризли, кладя папку на столик у камина. — Типовой договор «Меридиана». Последняя редакция, утверждённая юристами клуба в этом году. Шестнадцать страниц, не считая приложений. Невиллет опустился в одно из кресел — кожа скрипнула, приняв его вес, и сиденье оказалось удивительно удобным, словно его делали по индивидуальной мерке — и взял папку. Она была тяжёлой, солидной. Он провёл пальцами по волчьему силуэту на обложке — тиснение было чуть шероховатым на ощупь, — и открыл первую страницу.

ДОГОВОР О БДСМ-СЕССИИ

Настоящий документ регулирует отношения между Доминантом и Сабмиссивом в рамках одной или нескольких сессий, проводимых на территории клуба «Меридиан» или в ином месте по соглашению сторон. Документ имеет обязательную силу в рамках внутреннего регламента клуба и является основанием для допуска к любым практикам на территории клуба. Нарушение условий настоящего Договора влечёт за собой санкции вплоть до пожизненного исключения из членов клуба».

Ниже — шапка с полями для имён, дат, подписей свидетелей. Всё как в настоящем юридическом документе: преамбула, определения сторон, предмет договора, права и обязанности, ответственность, порядок разрешения споров. Невиллет пролистал несколько страниц, и его брови поползли вверх. — Здесь раздел о конфиденциальности, — пробормотал он, читая. — «Стороны обязуются не разглашать информацию о содержании сессий, личных данных друг друга и самом факте заключения настоящего Договора третьим лицам, за исключением случаев, предусмотренных регламентом клуба». И раздел об ответственности: «Доминант несёт полную ответственность за физическую и психологическую безопасность Сабмиссива в течение сессии…» И о порядке разрешения споров: «Все споры, вытекающие из настоящего Договора, разрешаются Этическим комитетом клуба «Меридиан»…» Вы это серьёзно? — Абсолютно, — Ризли сел в соседнее кресло и отпил из бокала, закинув ногу на ногу с той небрежной элегантностью, которая выдавала аристократа. — Как я говорил, «Меридиан» — серьёзная организация. Мы не хотим, чтобы кто-то пострадал из-за недоразумения или недопонимания. И мы не хотим, чтобы нас можно было обвинить в непрофессионализме. Поэтому у нас есть юристы, этический комитет и типовая документация. Всё как в большой корпорации. Только вместо прибыли — безопасность и удовольствие участников. Невиллет перевернул ещё страницу и замер. Перед ним был список — длинный, на несколько листов, структурированный по категориям. Практики. Десятки, возможно, сотни наименований, сброшюрованные в таблицу из четырёх колонок. Первая — название практики. Вторая, третья и четвёртая — пустые клетки для отметок: «Разрешено», «Запрещено», «Требует дополнительного обсуждения». — Это… — Невиллет запнулся, пробегая глазами по списку. — Это очень подробно. — А ты ожидал меньшего? — Ризли приподнял бровь. — БДСМ — это не «давай попробуем и посмотрим, что выйдет». Это дисциплина. В ней есть структура, правила и, да, бюрократия. Много бюрократии. Потому что чем сложнее взаимодействие, тем чётче должны быть договорённости. Невиллет покачал головой и начал читать. Некоторые термины были ему интуитивно понятны: «связывание рук», «повязка на глаза», «вербальные команды», «удержание в определённой позе». Некоторые звучали странно, но догадаться было можно: «сенсорная депривация» — вероятно, отключение органов чувств; «фиксация» — обездвиживание. А некоторые были совершенно, абсолютно незнакомыми. Он задержался взглядом на одной строке и нахмурился. — Что такое «петплей»? — спросил он, поднимая глаза на Ризли. — Это ролевая практика, при которой сабмиссив принимает роль животного, — спокойно объяснил Ризли. Он отставил бокал и подался вперёд, явно довольный возможностью просвещать. — Чаще всего собаки или кошки, реже — лошади или других животных. Сабмиссив в этой роли не пользуется человеческой речью — только звуки, которые издаёт выбранное животное. Не ходит на двух ногах, а передвигается на четвереньках. Может есть из миски, играть с игрушками, выполнять команды. Это форма глубокой ролевой игры и добровольного отказа от человеческой социальной роли. Для некоторых это способ снять стресс и на время перестать быть человеком со всеми его проблемами и обязательствами. — И вам это нравится? — Невиллет прищурился, пытаясь представить Ризли с кем-то на четвереньках. — Не особенно, — честно ответил тот. — Я пробовал — и как доминант, и как наблюдатель. Это интересный опыт, но не моё. Мне важнее вербальный контакт. Я хочу слышать партнёра — его дыхание, его стоны, его голос. Петплей исключает речь, а для меня это слишком большое ограничение. Но многие мои коллеги по клубу практикуют его с большим удовольствием. У нас даже есть специальные вечера — «Звериные игры», когда весь нижний зал превращается в площадку для петплея. Невиллет кивнул и вернулся к списку. Через несколько строк он снова остановился. — А «иглоукалывание»? — прочитал он. — Это в медицинском смысле? — В БДСМ-контексте — это использование стерильных одноразовых игл для создания болевых ощущений или эстетического эффекта, — ответил Ризли тоном лектора. — Иглы вводятся под кожу на небольшую глубину, обычно на спине или руках. Это практически безболезненно, если делать правильно, но создаёт очень интенсивное ощущение — смесь покалывания, тепла и лёгкого жжения. Некоторые сабмиссивы описывают это как «электричество под кожей». Но это очень продвинутая практика, требующая специальной подготовки и знания анатомии. Я ей не занимаюсь. — Почему? — Потому что для этого нужно медицинское образование, которого у меня нет. Игла, введённая не в то место или не на ту глубину, может повредить нерв или вызвать инфекцию. Хороший доминант знает свои ограничения. Я знаю свои. — Ризли пожал плечами. — Я могу связать тебя так, что ты не сможешь пошевелиться. Могу заставить твоё тело вибрировать от одного прикосновения. Но иглы — это не моё. Невиллет перелистнул страницу. Там было ещё больше незнакомых слов — некоторые звучали как иностранные, некоторые как технические термины. — «Шибари»? — прочитал он по слогам. — А, это японское искусство связывания, — глаза Ризли загорелись, и он отставил бокал, жестикулируя обеими руками. — Очень красивое, очень сложное. В отличие от западного связывания, которое в основном функционально — зафиксировать и удерживать, — шибари фокусируется на эстетике. Рисунок верёвок на теле, их натяжение, то, как они подчёркивают линии тела. Это почти как скульптура. Только материал — не камень, а живой человек. И ощущения от правильно завязанного шибари совершенно особые: верёвка ложится на определённые точки, создавая давление, которое может быть и болезненным, и невероятно приятным одновременно. — И вы этим владеете? — На среднем уровне, — скромно ответил Ризли, но в его голосе прозвучала гордость. — Я учился у мастера из Токио, приезжал к нему трижды. Базовые обвязки — руки за спиной, грудь, бёдра — я делаю сам. Для сложных подвесов приглашаю его или кого-то из его учеников. Подвес — это когда сабмиссив полностью отрывается от земли и висит на верёвках. Это требует высочайшего мастерства, потому что ошибка может привести к травме. — Подвес, — медленно повторил Невиллет, пытаясь это представить. — Человек висит на верёвках? — Да. Это невероятно красиво. И ощущения, говорят, непередаваемые — чувство полёта, полной беспомощности и абсолютного доверия к тому, кто тебя подвесил. Но я пока не решаюсь делать это сам. Мне нужно ещё несколько лет практики, прежде чем я возьму на себя такую ответственность. Невиллет перевёл взгляд на следующую строку. — «Вакуумная кровать»? — прочитал он. — Что это вообще такое? — Специальное устройство из латекса. Представь себе большой герметичный мешок с отверстием для головы. Сабмиссив ложится внутрь, воздух откачивается, и латекс обтягивает тело, как вторая кожа. Движения становятся практически невозможными — ты можешь только дышать, моргать и говорить. Это форма глубокой сенсорной депривации и обездвиживания. Очень интенсивный опыт. — Ризли помолчал и усмехнулся. — Не моё. Слишком клаустрофобично. — Вы пробовали? — Один раз. В качестве сабмиссива — это было частью моего обучения. Чтобы понять, что чувствует человек, которого я связываю или обездвиживаю. Хороший доминант должен хотя бы раз побывать на месте сабмиссива. — И как это было? — Невиллет смотрел на него с искренним интересом. — Ужасно, — честно ответил Ризли. — Я продержался ровно четыре минуты, а потом использовал стоп-слово. Меня немедленно вытащили, завернули в плед и дали чай с коньяком. Это был важный урок. Я понял, что некоторые вещи, которые кажутся мне эстетичными, на деле могут быть невыносимыми для человека. И я никогда не предложу партнёру то, чего не испытал бы сам — хотя бы отчасти. Невиллет задумчиво кивнул. Он начал улавливать логику классификации, связь между терминами, спектр от мягких практик к более интенсивным. Ризли отвечал на каждый вопрос терпеливо, подробно, без тени смущения или снисходительности. Он говорил о БДСМ так, как профессор говорил бы о своей дисциплине — с уважением, с точностью, с очевидной любовью к предмету и глубоким пониманием его нюансов. — «Флоггинг»? — спросил Невиллет, дойдя до очередного термина. — Порка с использованием флоггера — специальной плётки с множеством мягких хвостов. В отличие от стереотипов, это не обязательно больно. В зависимости от типа флоггера — из замши, из кожи, из верёвок — ощущения могут варьироваться от лёгкого покалывания до глубокого, разогревающего массажа. Это одна из самых распространённых практик, потому что она очень гибкая. Можно сделать почти нежно. Можно — очень интенсивно. Зависит от инструмента и от того, что хочет сабмиссив. — У вас есть такие… инструменты? — У меня целая коллекция, — Ризли усмехнулся. — Хочешь посмотреть? — Не сейчас, — быстро ответил Невиллет, и Ризли понимающе кивнул. — Не тороплю. Невиллет продолжал читать. Некоторые термины вызывали у него лёгкую дрожь, некоторые — любопытство, некоторые — и то, и другое одновременно. «Wax play» — использование горячего воска. «Edge play» — практики на грани риска, включая дыхательный контроль. «Aftercare» — последующий уход, о котором Ризли уже упоминал. — Здесь есть раздел «Сексуальный контакт», — заметил он, добравшись до соответствующей страницы. — Да. И это отдельный блок, — подтвердил Ризли. — Потому что БДСМ и секс — не одно и то же. Можно практиковать БДСМ вообще без какого-либо сексуального контакта. Многие так и делают. Для них БДСМ — это про власть, доверие, эстетику, ощущения, но не про секс. — А вы? — Я предпочитаю, чтобы возможность была, — честно ответил Ризли. — Для меня эти две сферы естественно связаны. Но это всегда обсуждается отдельно и заранее. В договоре это тоже отражено: можно отметить, что сексуальный контакт разрешён полностью, частично (с уточнением, что именно разрешено) или запрещён вовсе. Никаких сюрпризов. Никаких «ну, это же само собой разумелось». В БДСМ ничто не разумеется само собой. — Это… очень отрезвляющий подход. — Отрезвляющий, да. Но именно он позволяет людям расслабиться. Парадоксально: чем больше правил и ограничений, тем свободнее ты можешь быть внутри них. Потому что ты знаешь, что границы установлены и они не будут нарушены. Ты можешь отпустить контроль не в неизвестность, а в безопасное пространство. Невиллет задумался над этими словами. Они звучали почти как юридическая максима — свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого. Только здесь свобода не заканчивалась, а расцветала в чётко очерченных пределах. Он перевернул ещё страницу и вдруг остановился на предпоследнем пункте, который отличался от других. Это была не таблица с колонками, а пустая страница — целый лист дорогой кремовой бумаги без единой строчки, только с заголовком вверху: «Личные предпочтения, фантазии и пожелания сабмиссива (заполняется в свободной форме от руки)». — Это что? — спросил он тихо, и его голос дрогнул. Ризли, сидевший в соседнем кресле, повернулся к нему. Его лицо смягчилось. — Это самое важное, — сказал он. — Всё, что в таблицах — это техника. Структура. Границы. А это, — он кивнул на пустую страницу, — это твоя душа. То, что ты сам хочешь. О чём мечтаешь. Что тебе интересно. Чего ты боишься, но хотел бы преодолеть страх. Таблицы могут показать, где ты заканчиваешься. Но только этот раздел показывает, кто ты есть на самом деле. Невиллет смотрел на пустую страницу, и она смотрела на него. Белая. Чистая. Ждущая. Его пальцы, державшие папку, слегка дрогнули. — Я… — начал он и осёкся. Ризли ждал, не торопя, не подгоняя. Тишина была наполнена только треском камина и далёким, ритмичным гулом прибоя за окнами. — Я не знаю, что писать, — произнёс Невиллет наконец. Его голос прозвучал глухо, и он сам услышал в нём ту беспомощность, которую так ненавидел. — Я не знаю, что мне интересно. Я не знаю, о чём я мечтаю. Я даже не знаю, есть ли у меня фантазии. Я никогда… никогда не позволял себе думать об этом. — Никогда? — переспросил Ризли, и в его голосе не было осуждения — только мягкое, терпеливое любопытство. — Никогда. — Невиллет отвёл взгляд, уставившись в камин. Пламя отражалось в его глазах, и они казались стеклянными — не от слёз, а от колоссального внутреннего напряжения. — Я подавлял это. Всегда. Я говорил себе, что это не важно. Что работа важнее. Что отношения — это для других людей, не для меня. Что я не создан для близости. Что мне это не нужно. Он глубоко вздохнул и продолжил: — А потом… когда я понял, что, возможно, мне это всё-таки нужно… было уже поздно. Я не знал, с чего начать. Я не знал, как знакомиться, как строить отношения, как… как быть с кем-то. Я чувствовал себя инопланетянином, который пытается выучить чужой язык во взрослом возрасте. И я сдался. Решил, что это не для меня. Что я обречён на одиночество и что это нормально. Он горько усмехнулся. — Но это не нормально, да? Это не нормально — в тридцать пять лет не знать, каково это, когда кто-то тебя касается. Не в смысле рукопожатия или — или пощёчины. А по-настоящему. Интимно. Я не знаю, как это — быть желанным. Я не знаю, как это — желать кого-то так, чтобы терять голову. Ну, до вчерашнего дня не знал. — А вчера? — тихо спросил Ризли. — Вчера вы поцеловали меня, и я… — Невиллет осёкся, подбирая слова. — Я впервые в жизни почувствовал, что могу потерять контроль. Что кто-то может взять этот контроль и удержать. И мне это… понравилось. — Последнее слово он произнёс почти шёпотом, словно признавался в преступлении. Ризли медленно кивнул. Он не выглядел ни удивлённым, ни шокированным. Только очень, очень внимательным. — Ты никогда не был с женщиной? — спросил он прямо, но без нажима. — Ни с кем, — ответил Невиллет. — У меня даже поцелуй был один-единственный за всю жизнь. До вас. — Расскажи мне об этом, — попросил Ризли. Невиллет закрыл глаза. Пламя камина плясало на его веках алыми всполохами, и перед внутренним взором встало лицо — юное, красивое, обрамлённое мокрыми от дождя светлыми волосами. Навия. — Её звали Навия, — произнёс он, и имя прозвучало тепло, но с привкусом горечи, как старое вино, которое слишком долго хранили. — Она была дочерью моего друга. Он помолчал, собираясь с силами. Говорить о Калласе было трудно даже спустя столько лет. — Каллас был адвокатом. Блестящим. Одним из лучших. Он верил в меня так, как никто и никогда не верил — ни до, ни после. Когда я только начинал судейскую карьеру, он первым сказал: «Ты будешь верховным судьёй. Я вижу это в твоих глазах». И он поддерживал меня. Приходил на мои заседания. Советовал. Иногда спорил до хрипоты. Он был… как старший брат, которого у меня никогда не было. Как отец, которого я потерял в детстве. Как всё сразу. Невиллет открыл глаза и уставился в огонь. Его голос звучал ровно, почти монотонно — так он говорил в суде, когда зачитывал особенно тяжёлые приговоры. Это была его защита: превратить боль в слова, сухие и точные. — А потом Каллас стал свидетелем. Он давал показания против одной крупной преступной группировки. Они угрожали ему — открыто, письмами, звонками. Он не боялся. Он говорил: «Правосудие стоит того, чтобы рисковать». Но я боялся за него. Я подавал запросы на охрану — несколько раз, по всей форме. А бумаги… — Он замолчал, и его кулаки сжались на подлокотниках кресла. — Бумаги застревали. Их перекладывали из отдела в отдел, теряли, находили, снова теряли. Бюрократия. Человеческий фактор. Коррупция. Я не успел. Я ничего не успел. — Его убили, — тихо сказал Ризли. Это был не вопрос. — Его нашли в подворотне, в двух кварталах от здания суда. С ножом в сердце. — Невиллет сглотнул. — Я узнал об этом от следователя, который пришёл ко мне в кабинет. Просто пришёл и сказал: «Ваша Честь, свидетель Каллас мёртв». Вот так. Буднично. Как будто речь шла о потерянной папке с документами. Он взял бокал и сделал большой глоток, почти залпом. — Человека, который это сделал, посадили. Я лично вёл процесс. Я дал ему максимальный срок — пожизненное. Его отправили в тюрьму строгого режима. «Северный утёс». Тогда это была одна из худших тюрем в стране. Через полгода он был убит там — в драке между заключёнными. А я узнал об этом постфактум. Мне даже не сообщили вовремя. Я узнал случайно, из газеты. Ризли медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание — глубокое, мрачное, личное. — «Северный утёс», — повторил он. — Я слышал о нём. Это было ещё до того, как я возглавил Форт-Меридиан. До всех реформ. «Северный утёс» был адом на земле. Там процветала коррупция, насилие среди заключённых и произвол охраны. Его закрыли через два года после того, как я пришёл в систему. Но до меня он успел сломать тысячи жизней. — И одну из них — мою, — прошептал Невиллет. — Я винил себя в смерти Калласа. Я должен был защитить его. Должен был добиться охраны. Должен был следить за делом его убийцы. Но я не успел. Я всегда не успевал. Он помолчал, потом продолжил — глуше, тяжелее: — После его смерти я замкнулся. Перестал общаться с коллегами вне работы. Перестал ходить куда-либо, кроме суда и дома. Я решил, что моя работа — это всё, что у меня есть, и всё, что я заслуживаю. Что я не имею права на счастье, потому что не смог защитить человека, который верил в меня. Я поставил на себе крест. Выбросил ключ. Ризли молчал, но его молчание было не пустым — оно было наполненным. Он слушал так, как слушают только те, кто сам пережил потерю. — А Навия? — спросил он наконец. — Она была моложе меня, — Невиллет выдохнул, и его плечи опустились. — На двенадцать лет. Когда её отец погиб, ей был двадцать один год. Она пришла ко мне после похорон — мы стояли на кладбище, под дождём, и она сказала: «Отец знал, на что шёл. И он верил в тебя до конца. Он никогда не винил бы тебя. И я не виню». И поцеловала меня. — Это был твой первый поцелуй, — тихо произнёс Ризли. — Первый и единственный. До вчерашнего дня. — Невиллет закрыл глаза. — Это не было… романтикой. Это был акт прощения. Она знала, что я виню себя, и она хотела снять с меня эту вину — хотя бы частично. Я знал, что до всего этого она испытывала ко мне чувства. Я видел это в её глазах, в том, как она на меня смотрела, как искала встреч. Может быть, когда-нибудь… в другой жизни… если бы не случилось того, что случилось… но после смерти её отца это стало невозможным. Слишком много боли. Слишком много вины. Я не мог быть с ней. Я не имел права. — И что ты сделал? — Мы поговорили. По-честному, начистоту. Я сказал ей, что не смогу быть с ней — не после того, что случилось. Что между нами всегда будет стоять тень её отца. Что она заслуживает кого-то, кто не носит в себе столько тьмы. Она плакала. Я тоже. Но она приняла это. Она сказала: «Я всегда буду тебя любить. Но я понимаю». Он открыл глаза, и на его лице промелькнула тень улыбки — грустной, но светлой. — Она сейчас замужем. У неё двое детей — мальчик и девочка. Мальчика назвали в честь деда. Мы до сих пор общаемся — редко, но тепло. Раз в год встречаемся на могиле Калласа. Она счастлива. А я… я остался один. Решил, что одиночество — это моя судьба. Что я не создан для любви. Что моё тело — это инструмент для работы: сидеть в кресле, подписывать приговоры, перекладывать бумаги. Не для удовольствия. Не для ласки. Не для жизни. Он замолчал, тяжело дыша. Щёки его пылали — от вина, от стыда, от облегчения, что он наконец-то сказал это вслух. Слова, которые он хранил в себе годы — десятилетия! — вырвались наружу и теперь висели в воздухе между ними, как хрупкая стеклянная скульптура, готовая разбиться от одного неосторожного движения. Ризли молчал. Потом медленно, плавно поднялся с кресла, подошёл к Невиллету и аккуратно взял у него из рук бокал с вином — пальцы Невиллета дрожали, и Ризли накрыл их своими, задерживаясь на мгновение дольше необходимого. Его ладони были горячими, сухими, надёжными. Он поставил бокал на столик, рядом с папкой, и опустился перед креслом на корточки — не на колени, но ниже уровня глаз Невиллета. Жест, который от него, доминанта, значил больше любых слов. Жест, который говорил: «Я не давлю. Я жду. Я здесь». — Посмотри на меня, — произнёс он тихо, но твёрдо. В его голосе не было приказа — только просьба. Невиллет подчинился. Их глаза встретились — серые, с вертикальным шрамом, пересекающим радужку левого, как трещина на старинном зеркале, и льдисто-голубые, блестящие от непролитых слёз, но упрямо сухие. — То, что ты рассказал, — сказал Ризли, и его голос прозвучал низко, проникновенно, — это не стыдно. Это не постыдно. Ты слышишь меня? Это трагично, это грустно, это чертовски несправедливо. Это злит меня — злит на систему, которая тебя подвела, на обстоятельства, которые украли у тебя годы жизни. Но это не стыдно. Это не делает тебя хуже. Не делает тебя сломанным. Он взял ладони Невиллета в свои и сжал — мягко, но уверенно, так, что тонкие пальцы судьи почти утонули в его хватке. Перстни на его пальцах были тёплыми от тепла тела. — Ты не сломан, Невиллет. Ты просто замёрз. Ты построил вокруг себя ледяную стену, чтобы выжить. И она помогла тебе выжить — я это признаю. Без неё ты бы не стал тем, кем стал. Но теперь она тебе больше не нужна. Ты можешь начать таять. Медленно. Постепенно. В своём темпе. Он сделал паузу и добавил — мягче, интимнее: — Девственность, когда тебе за тридцать — это не клеймо. Это не приговор. Это просто отсутствие опыта. А опыт — дело наживное. Вопрос не в том, «почему у тебя его нет». Вопрос в том, хочешь ли ты его получить. Хочешь ли ты, чтобы я помог тебе. — Я… — Невиллет запнулся. Его сердце колотилось где-то в горле, а в груди расползалось странное, давно забытое тепло — не жар возбуждения, а что-то более глубокое, более уязвимое. Надежда. — Я не знаю, с чего начать. Я не знаю, как. Я даже не знаю, что мне нравится. — Тебе и не нужно знать, — мягко перебил его Ризли. — Это моя работа. Моя ответственность. Моё удовольствие, в конце концов. — Он улыбнулся уголком губ. — Я хочу показать тебе, что это не страшно. Что физическая близость — это не экзамен, который можно провалить. Это просто… контакт. Двух тел. Двух душ. Без оценок, без судей, без приговоров. — Вы говорите так, будто это просто, — прошептал Невиллет. — Потому что это просто, — ответил Ризли. — Сложным это делаем мы сами. Наши страхи, наша неуверенность, наши травмы. Но тело знает, чего хочет. Тело не умеет врать. Ты вчера, в лифте, в моём кабинете — твоё тело говорило очень громко. Я его услышал. Невиллет вспыхнул и отвёл взгляд. Он вспомнил, как его руки сами вцепились в плечи Ризли. Как его бёдра подались навстречу. Как его спина выгнулась, прижимаясь к чужой груди. — Я хочу помочь тебе, — продолжил Ризли, и его голос стал ещё мягче, — исправить это недоразумение. — Недоразумение? — Невиллет приподнял бровь, и в его глазах промелькнула тень привычной иронии. — Ну да. Твоё полное отсутствие опыта при такой внешности, таком уме и такой душе — это явное космическое недоразумение. Вселенная ошиблась. Где-то в небесной канцелярии перепутали бумаги. Я берусь исправить эту ошибку. Если ты, конечно, не против. — Я… — Невиллет запнулся, чувствуя, как уголки его губ помимо воли ползут вверх. — Вы говорите как бюрократ, который нашёл ошибку в отчётности. — Я и есть бюрократ, — ухмыльнулся Ризли. — Только мой отдел — не налоги и не судебные иски. Мой отдел — человеческие желания. И у тебя, судья Невиллет, серьёзная нехватка исполненных желаний. Я намерен это исправить. Он поднялся и протянул ему руку — открытую ладонь, приглашающую. Жест, который он уже делал сегодня, и который становился их личным ритуалом. — Пойдём. — Куда? — В спальню, — произнёс Ризли просто, без пафоса, без давления. — Никаких сессий. Никаких договоров. Никаких браслетов, меток, правил. Просто кровать, тепло и я. Я хочу показать тебе, что прикосновения — это не больно. Что тело может чувствовать удовольствие. Что ты можешь расслабиться и ни о чём не думать. Невиллет смотрел на его ладонь, и внутри него боролись страх, желание, стыд и надежда. Пальцы Ризли — длинные, сильные, унизанные серебряными перстнями, — ждали. Не требовали. Не тянули. Просто ждали. — Вы уверены, что хотите возиться с таким, как я? — прошептал Невиллет. — Я же… я даже не знаю, как целоваться по-настоящему. Я не умею… — Зато я умею, — мягко перебил его Ризли. — И я с удовольствием тебя научу. Поверь, это не самая сложная наука. Гораздо сложнее было выучить Гражданский кодекс наизусть. Невиллет фыркнул — что-то среднее между смехом и нервным выдохом. — Вы невыносимы, герцог Меропид. — Я знаю, — Ризли улыбнулся во весь рот, и морщинки в уголках его глаз стали глубже. — Это часть моего обаяния. Так что? Позволишь мне исправить недоразумение? Невиллет медленно, словно входя в холодную воду, вложил свою ладонь в его. Пальцы Ризли сомкнулись — горячие, надёжные. — Идём, — сказал он, помогая ему подняться. Они пошли через гостиную, мимо камина, мимо книжных шкафов, мимо фотографии маленького Ризли на руках у отца. Невиллет двигался как во сне — ноги были ватными, голова лёгкой, сердце колотилось где-то в горле. Он всё ещё не верил, что это происходит с ним. Что он только что выложил свою самую тёмную, самую стыдную тайну — и его не отвергли. Не осмеяли. Не пожалели унизительной жалостью. А просто взяли за руку и повели в постель, как будто это было самым естественным делом на свете. Как будто он не был Ледяным Драконом, а Ризли — герцогом и доминантом. Как будто они были просто двумя людьми, которые нашли друг друга в огромном холодном мире. — Ризли, — позвал он тихо, когда они уже переступали порог спальни. — Ммм? — Вы сами — то ещё недоразумение, — пробормотал Невиллет, и в его голосе прорезалась та самая сухая, едкая ирония, которая всегда была его щитом и которая теперь, в этот странный, невозможный вечер, дала трещину. Ризли расхохотался — низко, искренне, с откровенным удовольствием. Его смех разнёсся по спальне, отразился от панорамного окна и, казалось, улетел в море. — О, да, — сказал он, оборачиваясь и глядя на Невиллета с теплотой, которая совершенно преображала его хищное лицо. — Я знаю. Я то самое недоразумение, которое тебе нужно. И знаешь что? — Что? — Я обещаю быть самым приятным недоразумением в твоей жизни.