Flesh of Mine

(Табель 1, пункт 5. Финальная часть.) Ночь опустилась на мир блоков быстро, как всегда бывает в этих краях. Небо успело окраситься в глубокий синий, почти чёрный, прежде чем Моб толкнул деревянную дверь своего дома. Скрип петель разрезал тишину, и этот звук показался ему слишком громким. Слишком резким. Он резанул по ушам, и Моб на мгновение зажмурился, чувствуя, как где-то внутри, под рёбрами, что-то сжалось. Он вошёл внутрь и закрыл за собой дверь. Щелчок прозвучал слишком громко. В доме было темно. Только луна светила в маленькое окно, заливая пол бледным, холодным светом, в котором танцевали пылинки. Моб стоял у порога и не двигался. Он смотрел вперёд, на пустую стену, но видел её с трудом — глаза не хотели фокусироваться. Тело казалось не своим. Лёгким, будто кости внутри были полые, как у птицы. Руки дрожали мелкой, едва заметной дрожью, и Моб сжал их в кулаки, чтобы унять это. Не помогло. Пальцы слушались плохо — они были ватными, будто принадлежали кому-то другому. Внутри, где-то внизу живота, порхали бабочки. Но это были не те тёплые, приятные бабочки, о которых говорят влюблённые. Нет. Эти были другими — холодными, с острыми крыльями, которые царапали его изнутри. Они бились о стенки желудка, о рёбра, о позвоночник, заставляя дыхание сбиваться и становиться поверхностным. Моб сделал глубокий вдох. Он знал, что в углу кто-то есть. Он чувствовал присутствие. Оно давило на него, как атмосферное давление перед грозой — невидимое, но осязаемое. От него хотелось сжаться, стать меньше, исчезнуть. Моб медленно повернул голову в сторону угла. Коснулся взглядом тёмного пространства и... ничего не увидел. Только пустота. Но он знал — он там. Он всегда был там. Он следил за ним, дышал в такт с ним, жил параллельно ему. В горле пересохло. Моб сглотнул, но слюны не было — язык прилип к нёбу, как сухой лист. Сердце билось быстро, слишком быстро, и каждый удар отдавался в висках глухим, монотонным стуком, который заглушал все остальные. Он не хотел включать свет. Не хотел смотреть. Не хотел говорить. Моб хотел просто стоять здесь, у двери, и надеяться, что если не будет двигаться, не будет дышать громко, то он его не заметит. А он всегда замечал. Тишина затянулась. Секунды растягивались, превращаясь в минуты, а он всё стоял, не в силах сделать шаг вперёд. Ноги казались тяжёлыми как после долгого бега, когда мышцы отказываются слушаться. Каждая часть тела напрягся. Плечи застыли где-то у ушей, не опускаясь, даже когда он пытался расслабиться. Деревянные половицы скрипнули под его весом, когда он наконец сдвинулся с места. Но этот скрип слышался ему словно издалека. Будто его тело двигалось само, отдельно от сознания, а он просто наблюдал со стороны. Моб остановился в центре комнаты. Луна светила ему прямо в лицо, и он закрыл глаза на мгновение, чтобы унять дрожь. Дыхание вырывалось из груди короткими, рваными толчками. И где-то внутри, в глубине подступала рвота. Он ждал. Всё его тело ждало. И тишина, наконец, разбилась. Голос пришёл не из угла, а отовсюду сразу — он будто исходил из стен, из половиц, из воздуха, которым Моб дышал. Он проникал в уши, как вода в щели, заполняя собой всё пространство. — Ты вернулся поздно. Голос его был тихим, ровным, почти ласковым — но в нём чувствовалась сталь. Такая же тонкая и острая, как лезвие. Ничего. Только абсолютная, пугающая уверенность в своём праве злиться сейчас. Моб дёрнул плечом, пытаясь сбросить это ощущение чужого голоса внутри головы. Он молчал. Вместо ответа он снял с плеча рюкзак и бросил его на пол, у стены, демонстративно повернувшись спиной к тому месту, где в темноте находилась жёлтая сфера. Он начал разуваться, медленно, будто это было самое важное занятие в данный момент. Нарочно тянул время. — Я сказал. Ты вернулся поздно, — повторил Верити, и голос его стал чуть громче, в нём появилась настойчивость. — Где ты был? Моб выпрямился. Он наконец повернулся к углу — и встретился взглядом с пустыми чёрными кругами, которые смотрели на него из темноты. Они не моргали. Они никогда не моргали. — В шахте я был, — ответил Моб, и голос его прозвучал резко. — Добывал железо. Ты меня за язык не тянул, чтобы я перед тобой отчитывался. Какая тебе разница? Он специально говорит грубо. Бросая слова, как камни, надеясь, что они хотя бы царапнут эту гладкую жёлтую поверхность. Верити замер. Его сфера чуть пульсировала в темноте, и на мгновение Мобу показалось, что он видит, как внутри неё что-то движется. Что-то тёмное и живое. Но это длилось лишь долю секунды — а затем Верити снова стал неподвижен. — Ты злишься на меня, — сказал он. Это прозвучало как утверждение. Излишне спокойное. — Ты злишься из-за него. Он пропал. Эти слова попали в цель. Моб почувствовал, как в груди что-то сжалось — тугая, болезненная пружина, которая тянула рёбра внутрь, к позвоночнику. Он сжал челюсти так сильно, что зубы заскрипели. Казалось, что они стираются в труху. — Не твоё дело, — бросил он сквозь зубы. — Ты не имеешь права говорить о нём. Это ты! Голос его сорвался на крик. В тишине дома этот крик прозвучал как выстрел. Моб стоял и тяжело дышал, чувствуя, как его трясёт. Холодные бабочки в животе превратились в раскалённый ком, который жёг его изнутри. Но Верити не дрогнул. Он даже не шевельнулся. Он просто висел в углу, глядя на Моба своими пустыми глазами, и молчал несколько долгих секунд. А потом заговорил снова. Но уже не о том. — Ты говоришь, что был в шахте, — протянул он, и в голосе его послышалась странная, пугающая мягкость. Медовая, липкая, как сироп, в котором тонут мухи. — Но я знаю, что это неправда. Я не знаю, где ты был. У реки, в лесу, у края мира — мне всё равно. Но в шахте тебя не было. Там пусто. Ты не копал. Ты не добывал ресурсы. Ты просто исчез из моего поля зрения, и это... это мне не нравится, Моб. Моб замер. Внутри него что-то оборвалось. Холод пробежал по спине, и он почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. Хорошо, Верити не знал, где он был. От этого не становилось легче — значит, Верити следил за ним. Моjет не глазами. Он чувствовал его отсутствие. Как пустоту в зубной лунке. — Ты не был в шахте, — продолжал Верити, и голос его становился всё тише, всё глубже. — Ты избегаешь меня? Я не знаю, где ты был, но я знаю, что ты лгал. Зачем? Зачем ты врёшь мне, Моб? Я всё равно узнаю. Всегда узнаю. Ты не можешь скрыть от меня ничего. Моб сглотнул. В горле сухость, он не мог выдавить из себя ни слова. Только смотрел на эту жёлтую сферу в углу и чувствовал, как пол уходит из-под ног. — Я не буду с тобой говорить об этом, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал хрипло, сломленно. — Заткнись. Просто заткнись. Я ухожу. Он развернулся, быстро, резко, и направился к двери. Его руки тряслись, когда он тянулся к засову, пальцы скользили по дереву, не слушались. Но за его спиной Верити засмеялся. Тихий, булькающий звук, похожий на кипение воды в котле. Смех был стрёмным, неправильным, и он эхом разносился по комнате, проникая в самые дальние уголки сознания Моба. — Ты не уйдёшь, Моб, — прошептал Верити. — Ты никогда не уйдёшь. Ты знаешь это. Моб замер на мгновение. Каждое слово Верити впивалось в него, как заноза под кожей. Но он не позволил себе остановиться. Рывком распахнул деревянную дверь. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, сырой, пахнущий травой и землёй. Свобода. Она была так близко. Он сделал шаг. И в тот же миг что-то жёлтое со свистом пронеслось мимо его уха, ударив в дверной косяк с такой силой, что щепки разлетелись в стороны. Дверь захлопнулась сама собой. Моб дёрнулся назад. Сердце пропустило удар. Верити больше не в углу. Он парил прямо перед лицом Моба, на уровне его глаз, и жёлтая сфера его чуть подрагивала. Чёрные круги глаз были расширены — больше, чем обычно, и в них не было ни зрачков, ни жизни, только эта пугающая, абсолютная пустота. — Ты думаешь, я позволю тебе уйти? — голос Верити дрогнул, в нём появились странные, механические нотки, будто где-то внутри его сферы ломались шестерёнки. — Ты думаешь, я просто так... просто так отпущу тебя? Моб попятился. Его спина упёрлась в стену, и он выставил руки перед собой, пытаясь отгородиться от этой жёлтой сферы, которая всё приближалась. — Отойди, — выдавил он, и голос его сорвался. — Отойди от меня! Но Верити не слушал. Он закружился вокруг Моба — быстро, бешено, как волчок, оставляя за собой жёлтый светящийся след, который на мгновение застывал в воздухе, а затем исчезал. Он кружил вокруг него, сужая круги, приближаясь всё ближе и ближе. Его жёлтое тело мерцало в темноте, отбрасывая странные, неестественные тени на стены. — Ты врёшь мне, — бубнил Верити, и голос его становился всё громче, всё истеричнее. — Ты постоянно врёшь мне! Ты думаешь, я не замечаю? Ты думаешь, я не чувствую, как ты избегаешь меня, как ты прячешься, как ты... как ты ненавидишь меня? Моб зажмурился. Голова шла кругом — этот бесконечный круговорот жёлтого света вокруг него вызывал тошноту. Холодный пот выступил на лбу, и он почувствовал, как его ноги подкашиваются. — Прекрати, — прошептал он. — Прекрати, пожалуйста... Но Верити не прекращал. Он кружил всё быстрее, и его голос превратился в сплошной гул, в котором невозможно было разобрать отдельные слова. А затем — он закричал. Это был не крик человека. Это был звук, который, казалось, исходил из самой глубины его существа — высокий, пронзительный, режущий уши, как стекло, разбивающееся о камень. Он пронзил голову Моба насквозь, ударив прямо в центр черепа, и Моб почувствовал, как его веки сами собой распахнулись, а тело перестало слушаться. Он отшатнулся назад, потерял равновесие и упал. Но не на спину — он успел выставить руки назад, облокотиться на них, чтобы смягчить падение. Так он и застыл — сидя на полу, опираясь на дрожащие руки, глядя снизу вверх на жёлтую сферу, которая наконец остановилась. Верити замер прямо над ним. Его поверхность переливалась, пульсировала, и на ней начали проступать какие-то линии. Трещины. Или узоры. Или... черты лица, которые складывались в жуткую, неестественную улыбку, которой у него никогда не было раньше. — Ты не уйдёшь, — проскрипел Верити. Голос его изменился — стал низким, хриплым. — Ты никогда не уйдёшь. Ты будешь принадлежать мне. Всегда. Навсегда. Я не позволю тебе сбежать. Никогда. А затем жёлтая сфера начала плавиться. Верити издал звук. Это не было словом. Это было нечто среднее между хрипом, стоном и треском ломающихся костей. Жёлтая сфера начала вытягиваться вниз, как плавящийся воск, и Моб заворожённо смотрел на это, не в силах отвести взгляд. Сначала появилась шея. Тонкая, неестественно длинная, с выступающими позвонками, которые проступали сквозь жёлтую кожу. Затем плечи — широкие, костлявые, с острыми ключицами, торчащими, как обломанные ветки. Руки вытянулись следом — слишком длинные, с пальцами, которые были на сустав длиннее, чем у нормального человека. На пальцах не было ногтей — только гладкая, бледно-жёлтая кожа, которая тускло мерцала в лунном свете. Туловище формировалось медленно, болезненно. Рёбра проступали сквозь кожу, как клавиши пианино, и Моб видел, как они поднимаются и опускаются при каждом вдохе. Живот был впалым, почти провалившимся, а ноги — длинными, с неестественно вывернутыми коленями, которые смотрели в разные стороны. И всё это тело было жёлтым. Жёлтым, как тот самый шар, который висел в углу комнаты последние несколько месяцев. Как будто Верити вылепил себя из собственной плоти, вытянул, искривил, сделал человеком — но не смог до конца избавиться от своей истинной природы. Всё это заняло не больше минут. А затем Верити открыл глаза. Они были такими же чёрными, пустыми кругами, как и всегда — но теперь они располагались на человеческом лице, там, где должны быть глаза. Рта у него по-прежнему не было. Только гладкая жёлтая поверхность, которая слегка пульсировала, когда он дышал. Верити стоял над Мобом. Высокий. Слишком высокий. Его тень накрыла Моба полностью, и тот почувствовал, как воздух вокруг стал тяжёлым, почти осязаемым. — Ты смотришь на меня, — произнёс Верити, и голос его стал почти человеческим. Почти. — Ты всегда смотришь на меня. Но теперь ты будешь видеть меня по-настоящему. Он сделал шаг вперёд. Его босые ступни бесшумно коснулись деревянного пола, но Мобу показалось, что весь дом содрогнулся. Он попытался отползти назад, но руки подкосились, и он снова упал на спину, глядя снизу вверх на эту жёлтую фигуру, которая нависала над ним. — Я долго ждал, — сказал Верити, и в голосе его послышалась странная, детская обида. — Я ждал, пока ты примешь меня. Пока ты перестанешь убегать. Но ты не принимаешь. Ты врёшь. Ты прячешься. Ты пытаешься уйти! Он медленно опустился на колени рядом с Мобом. Его лицо — если это можно было назвать лицом — оказалось на расстоянии вытянутой руки от лица Моба. Круги глаз смотрели прямо в глаза Моба, и в них не было ничего. Только абсолютная пустота, которая хотела заполнить собой всё. — Поэтому я больше не хочу ждать. Я хочу, чтобы ты понял. Его длинные пальцы легли на плечо Моба — и сжались. Крепко, почти до боли, но не ломая кости. — Я хочу, чтобы ты понял, кто ты на самом деле, — сказал Верити. — Ты моя плоть. Ты всегда был моей плотью. Ты просто забыл об этом. Слова Верити повисли в воздухе, тяжёлые, как мокрая ткань. Моб смотрел в эти имитации глаз, которые нависали над ним, и чувствовал, как его тело заливает ледяная волна страха. Но где-то глубоко внутри, под слоем ужаса, тлел уголёк сопротивления. Маленький, но ещё живой. Он дёрнулся. Резко, отчаянно, всем телом попытался вырваться из хватки твари. Рука Моба взметнулась вверх, пытаясь оттолкнуть жёлтую фигуру, но Верити даже не шелохнулся. Его пальцы всё так же лежали на плече Моба — холодные, неестественно длинные, сжимающие плоть с той же лёгкостью, с какой человек держит хрупкую вещь, которую может раздавить в любой момент. — Не трогай меня! — выкрикнул Моб, и голос его сорвался на хрип. — Убери руки! Отойди! ОТОЙДИ ОТ МЕНЯ! Он забился. Тело его извивалось на полу, ноги дёргались, пытаясь найти опору, чтобы оттолкнуться, чтобы встать, чтобы сбежать. Но Верити легко, почти играючи, прижал его к полу своим весом. Он не давил сильно — просто держал, как кошка держит мышку, которую ещё не решила убить. Его длинные пальцы скользнули с плеча на грудь Моба, прижимая его к деревянным половицам. — Ты сопротивляешься, — произнёс Верити, и в голосе его послышалось удивление. Настоящее, почти искреннее удивление, будто он не ожидал этого. — Ты всё ещё сопротивляешься. Даже сейчас. Даже когда Я рядом. Даже когда я говорю тебе, что НЕ надо делать. Моб не ответил. Он пытался вырваться, дёргался, пинался, но каждое его движение встречало неподвижное, жёсткое тело Верити. Это как пытаться сдвинуть с места каменную стену. Ноги скользили по полу, руки цеплялись за воздух, дыхание сбивалось и вырывалось из груди хрипом. — Зачем ты сопротивляешься? — голос Верити стал тише, почти нежным. В нём появилась та самая липкость, от которой по коже бежали мурашки. — Я ведь не хочу тебя убивать. Я хочу, чтобы ты был со мной. Чтобы ты перестал пытаться. И понял Он наклонился ближе. Его лицо — без рта, без носа, только гладкая жёлтая кожа и белые круги глаз — приблизилось к лицу Моба. Моб почувствовал запах. Металлический, влажный, тягучий запах, который напоминал старую кровь или ржавую воду. — ...что мой, — закончил Верити. — Ты всегда был и будешь. Моб рванулся в последний раз. В отчаянии. Он извернулся, освободил правую руку и изо всех сил ударил Верити кулаком в лицо — туда, где у нормального человека должен быть нос. Удар пришёлся по гладкой жёлтой поверхности, и Моб почувствовал, как костяшки пальцев пронзила острая боль — будто он ударил по камню. Верити не пошевелился. Только его голова чуть повернулась, следя за рукой Моба, а затем снова вернулась в исходное положение. Его глаза сузились — всего на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы Моб понял: это было ошибкой. — Ты УДАРИЛ меня, — прокричал Верити. И в голосе его что-то другнуло.— Ты действительно ударил меня? После всего, что Я для тебя сделал... Он замолчал. И в этой тишине до Моба дошло. Нет, не дошло — его накрыло осознание, как холодная волна, как вода, которая заливает лёгкие, когда ты тонешь. Он понял, что пересёк какую-то невидимую черту. Хотя , что для Верити "черта"? А сейчас это уже не важно. Важно то, что он сделал что-то, что нельзя было делать. Он прикоснулся к Верити с ненавистью. И что будет теперь? А "теперь" будет? Моб запаниковал. Он забился под весом Верити, дёргаясь, извиваясь, пытаясь выскользнуть из длинных пальцев, которые сжимали его грудь. Его ноги бешено колотили по полу, пятки стучали по дереву, оставляя тёмные следы пота и грязи. — Нет-нет-нет, — забормотал он, и голос его сорвался на истерический шёпот. — Пожалуйста, НЕТ! Верити, я не хотел! Я не хотел ударить тебя! Я не специально, я просто испугался, я просто... Он захлёбывался словами, не давая себе закончить, потому что знал — если он остановится, если он замолчит хотя бы на секунду, случится что-то ужасное. Он должен говорить. Должен оправдываться. Должен убедить Верити, что он не хотел, что это была ошибка, что он просто дурак, просто трус. — Я знаю, Я ЗНАЮ, что ты не хотел мне зла, — тараторил Моб, и слёзы выступили на его глазах, но он не мог заплакать, он просто не мог остановиться. — Ты же знаешь, я всегда с тобой, я всегда возвращаюсь, я просто... Я ПРОСТО БОЮСЬ! Я боюсь тебя, ВЕРИТИ! Но это не значит, что я хочу уйти! Я не хочу, слышишь? Я НЕ ХОЧУ УХОДИТЬ! Он схватился за руку Верити, сжимавшую его плечо, и попытался оторвать её, отодрать от себя, но пальцы скользили по гладкой жёлтой коже, и он не мог ухватиться, не мог найти точку опоры. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым, он почти задыхался от собственных слов. — Пожалуйста, — выдавил он, и голос его стал тоньше и слабее. — Пожалуйста, не делай ничего... я исправлюсь! Я буду лучше! Я не буду больше уходить, не буду врать, я всё скажу, я всё расскажу, только... Он затих. Потому что понял — его слова ничего не меняют. Верити не двигается. Не отвечает. Не реагирует. Он просто смотрит сверху вниз своими пустыми шариками глаз, и в этой тишине Моб слышит только собственное прерывистое дыхание, стук собственного сердца, и где-то далеко — крик ночной птицы за окном. — Ты правда думаешь, что это поможет? — спросил Верити, и голос его был тихим, ровным, почти скучающим. — ты думаешь , что я забуду это? Что ты хотел убежать? Моб сглотнул. Язык прилип к нёбу, и он не мог выдавить из себя ни слова. Только смотрел в эти провалы и чувствовал, как его тело покрывается потом. Верити медленно наклонился. Его длинные пальцы легли на плечо Моба — то самое, которым Моб бил его — и сжались. Крепко. — Ты должен понять, — прошептал Верити, и в голосе его послышалась мягкость. Страшная, липкая, мерзкая.— Ты должен понять, что не можешь сопротивляться мне. Что твоя воля — моя. Что твоё тело — моё. Что каждая твоя мысль, каждое движение принадлежат мне. Он приблизил своё лицо к лицу Моба. Тот чувствовал его дыхание. Тёплое, влажное. — И если ты поднимешь на меня руку, — сказал Верити, и голос переломился, — я заберу эту руку. Я возьму её себе. Потому что ты — моя плоть. А моя плоть не бунтует. Моя плоть подчиняется. Он сжал пальцы. И Моб почувствовал, как холодная сталь захватывает его плечо. А затем Верити открыл рот. Гладкая жёлтая кожа на его лице дрогнула. Затрепетала, как поверхность воды, в которую бросили камень. А затем она разорвалась. Прямо там, где должен быть рот — от скулы до скулы, широко, неестественно широко. Края разрыва были неровными, рваными, словно плоть лопнула под давлением изнутри. И из этой тёмной, зияющей дыры на Моба уставились зубы.