Музыка нас связала

Письмо пришло серым декабрьским утром. Мама вскрыла конверт дрожащими руками, пробежала глазами по строчкам и, прижав листок к груди, опустилась на табуретку. Алёна, которая в этот момент пила чай на кухне, уронила ложку — та звякнула о край блюдца, разбрызгивая заварку. — Дембель, — выдохнула Диляра, и по её лицу потекли слезы. — Вова демобилизовался. Едет домой. Кирилл Суворов, стоявший у окна с газетой, медленно сложил листы и положил их на подоконник. Его лицо, обычно строгое и бесстрастное, на секунду дрогнуло, уголки губ поползли вверх. — Когда? — спросил он коротко. — Через три дня. Поездом. Встречать надо на вокзале. Марат, услышав новость из коридора, влетел на кухню с таким грохотом, что с полки чуть не свалилась сахарница. Он переглянулся с Алёной, и на их лицах одновременно расплылись одинаковые, зеркальные улыбки. Три дня. Три дня до возвращения старшего брата. Все три дня квартира стояла на ушах. Диляра пекла, чистила и терла каждую поверхность до блеска. Кирилл, обычно не вмешивающийся в домашние дела, самолично съездил на рынок и привез дефицитную сервелатную колбасу и банку настоящего бразильского кофе. Марат пропадал на улице еще больше обычного, но возвращался с новостями — он выяснил точное время прибытия поезда и организовал «встречающих» из числа своих друзей.

***

На вокзале было шумно, людно и холодно. Поезд прибыл с опозданием на сорок минут, и Алёна успела отморозить себе все, что только можно, пока они ждали на платформе. Ветер гулял по перрону, задувая под пальто ледяные струйки воздуха. А потом из вагона вышел он. Вова спустился по ступенькам, тяжело ступая армейскими сапогами. Сине-белая тельняшка выглядывала из-под расстегнутого ворота бушлата. На плече висел вещмешок, в руке — тяжелая сумка. Он оглядел платформу, заметил семью, и его обветренное лицо осветилось такой широкой, открытой улыбкой, что Алёна на мгновение увидела перед собой не сурового солдата, а того Вовку, который когда-то катал её на плечах. Она сорвалась с места первой. Подбежала, не думая ни о каких приличиях, и повисла у него на шее. Вова крякнул, бросил сумку на землю и обнял её в ответ — крепко, до хруста ребер, до невозможности вдохнуть. От него пахло железной дорогой, солдатским сукном и еще чем-то неуловимым — войной, наверное. — Сестренка, — сказал он, и голос у него был хриплый, надломленный. — Вымахала как. Взрослая совсем. — А ты… а ты… — Алёна пыталась что-то сказать, но слова не шли, застревали где-то в горле. — Ты вернулся. — Вернулся, — Вова отстранил её от себя, держа за плечи, и заглянул в лицо. Его карие глаза блестели. — Все, Алёнка. Все позади. Подошли мама с отцом. Диляра плакала, прижимаясь к сыну, Кирилл молча пожал ему руку — крепко, по-мужски, и в этом рукопожатии было больше слов, чем в любых речах. Марат стоял чуть в стороне, сунув руки в карманы, но глаза его блестели, и он то и дело шмыгал носом, хотя уверял потом, что это просто от холода. — Ну что, брат, — сказал он, когда Вова перевел взгляд на него. — С возвращением на гражданку. Вова хлопнул его по плечу с такой силой, что Марат пошатнулся. — И ты вымахал. Смотри-ка, совсем мужик.

***

Вечером дома накрыли стол. Семья собралась в гостиной — в полном составе, впервые за два года. Кирилл сидел во главе стола, прямой, как жердь, но в его глазах читалось то редкое, почти забытое спокойствие, которое приходило только тогда, когда все дети под одной крышей. Диляра суетилась, подкладывая Вове самые лакомые куски, и тот ел, нахваливая каждое блюдо, хотя Алёна замечала, что иногда он замирает на полуслове, глядя куда-то сквозь стену. Туда, где остались афганские горы. После ужина Вова попросил чаю и устроился на диване. Он много говорил в тот вечер — о войне почти не вспоминал, зато с жаром рассуждал о политике. О том, что Горбачев затеял правильные реформы, что перестройка сблизит СССР с Америкой, что скоро заживем как люди. Он жестикулировал, размахивал руками, почти расплескивая чай из чашки, и его глаза горели тем самым огнем, который Алёна помнила с детства. Огнем человека, который верит в лучшее. Марат слушал молча, иногда кивая. Но когда Вова увлекся рассказом о том, как видел по телевизору выступление президента Рейгана, Алёна заметила, как Марат переглянулся с ней — и в этом взгляде промелькнуло что-то странное. Что-то, что она не могла расшифровать. — Марат, — негромко позвала она, когда они остались вдвоем на кухне перемывать посуду. — Ты что-то недоговариваешь. Что у тебя за секреты? Марат нахмурился, намыливая тарелку. Его движения были резкими, почти агрессивными. — Нет у меня никаких секретов, Алён. Живи спокойно. — А руки? — она кивнула на его костяшки. — Каждый вечер сбиты. Это что, по-твоему, «нет секретов»? — Я же сказал — не лезь, — Марат отложил тарелку и посмотрел на неё тем самым быстрым, тяжелым взглядом, от которого ей всегда становилось не по себе. — Ты еще маленькая. Не понимаешь, как устроен мир. — Я тебя только на пять минут младше, если что , — Алёна сжала губы. — Я твоя близняшка. И я вижу тебя насквозь. — Ничего ты не видишь, — отрезал Марат. — И не дай бог увидишь. Он бросил полотенце на стол и вышел из кухни, оставив Алёну одну. Она стояла над горой немытой посуды и чувствовала, как внутри закипает бессильная злость. Они все что-то скрывали от неё. Вова, Марат — все. И она была единственной, кто не знал правды.