Музыка нас связала

Казань дышала морозом и гарью. Конец декабря восемьдесят девятого выстудил город до звона, превратив снег в спекшийся наст, который ломался под ногами с хрустом раздавленной яичной скорлупы. В районе автобазы, где гаражи жались друг к другу, как спичечные коробки, выключили фонари — не то в целях экономии, не то местная шпана опять разбила плафоны из рогаток. Теперь переулок тонул в абсолютной, почти осязаемой черноте. Лишь одинокая лампочка на столбе у поворота мигала желтым, больным светом, выхватывая из мрака то ржавый бок «Москвича», то заледенелую кучу мусора. Алёна шагнула в эту темноту, потому что гордость не позволяла ей струсить и обойти длинным путем. Пять часов в музыкальной школе выжали из неё все соки. Плечо ломило от ремня тяжелой сумки, где лежала папка с нотами, а закоченевшие пальцы уже не чувствовали ручки. Она глубоко засунула руки в карманы пальто и упрямо вздернула подбородок. Колючий мохеровый шарф Марата, который она стащила у брата, потому что свой промочила, тер шею, и от него пахло домом — маминым стиральным порошком и отцовским табаком. Сзади скрипнула ржавая петля. Звук резанул по нервам, но Алёна заставила себя не обернуться. Ветер дунул в лицо, принося с собой запах мазута и кислого, спертого дыма. А потом из черноты, перекрывая дорогу, выдвинулась фигура. Он появился не бесшумно — подошвы тяжелых ботинок раздавили наст с отчетливым, враждебным хрустом. Высокий парень в распахнутой ветровке с нашивкой на спине, в вязаной шапке, натянутой на лоб. Мигающий свет лампочки скользнул по широким плечам и замер на лице. Зеленые глаза смотрели прямо, без тени сомнения, а рот кривился в брезгливом, оценивающем оскале. От него несло дешевым одеколоном и табаком, а на сбитых костяшках кулаков, небрежно торчащих из карманов спортивных штанов, темнела запекшаяся кровь. Чужая или своя — не важно. — Ну и куда прешь, малявка? — голос у него был низкий, с хрипотцой, и прозвучал он скорее утвердительно, чем вопросительно. Слова упали в морозный воздух тяжело, как камни в сугроб. Алёна подняла голову. Он оказался на голову выше, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом. Внутри все оборвалось и ухнуло куда-то в пятки, но лицо осталось неподвижным. Огромные голубые глаза сузились, стали колючими и оценивающими. Она скрестила руки на груди — не столько для защиты, сколько чтобы скрыть предательски задрожавшие пальцы. — Домой иду, — ответила она ровно, намеренно растягивая гласные. — А ты что, дорогу перекрыл? Или тут твоя личная проходная? Незнакомец качнулся с пятки на носок. Коротко, резко выдохнул в ледяной воздух, и изо рта вырвался густой клуб белого пара. Он рассматривал её так, как рассматривают диковинного зверька, случайно забредшего на чужую территорию, — с холодным, оценивающим интересом, в котором не было ни капли сочувствия. — Языкастая, гляжу, — произнес он, и в его тоне проскользнула тень невольного уважения. — Район чей, знаешь? — Советский район, — отчеканила Алёна. — Мне на географию плевать. Дай пройти. Она попыталась шагнуть влево. Он сделал шаг туда же, перекрывая путь корпусом — небрежно, даже лениво, словно это движение стоило ему не больше усилий, чем отогнать назойливую муху. Попыталась вправо — перед ней выросла рука, ухватившаяся за ржавую трубу гаражной стены. Алёна оказалась в ловушке. За спиной — холодный бетон, перед лицом — пропахшая табаком и бензином ветровка. «Только не смотри на его кулаки. Только не опускай глаза. Он же как те отморозки у автобазы, такие же, просто одет по-другому. Если покажу страх — сожрет. Вовка… Вовка бы его зашвырнул на асфальт, но Вовка далеко, в Афгане. Марат придет домой за полночь, как всегда, и будет прятать под матрас свои железки. Я одна. Сама. Ну же, Алёна, скажи что-нибудь такое, чтобы этот амбал подавился своей наглостью». Незнакомец наклонился ближе. Теперь она могла разглядеть его лицо в деталях: тяжелую челюсть, темную щетину на щеках, тонкий шрам над правой бровью — старый, побелевший от времени. От него пахло табаком, соляркой и чем-то еще — едва уловимым, похожим на запах озона после грозы. — Деньги есть? — спросил он, и его голос стал тише, опаснее. Он цедил слова сквозь зубы, как будто каждое из них имело вес и цену. — Плати за проход. Или, может, сумку твою проверить? Что ты там таскаешь, а? Алёна прижала сумку к боку. Внутри поднялась волна такой чистой, обжигающей ярости, что на секунду перекрыла страх. Она представила, как этот чужак роется в её нотах, в её этюдах, которые она готовила к зачету, — и от одной мысли об этом кровь закипела. — А ты кто такой, чтобы мои вещи проверять? — прошипела она, и слова вылетели раньше, чем она успела их остановить. — Участковый? Дружинник? Или просто шпана из подворотни, которая трясет школьниц, потому что на нормального мужика кишка тонка? Глаза незнакомца полыхнули. В тусклом свете мигающей лампочки она увидела, как расширились его зрачки — на долю секунды, но этого было достаточно. Её слова попали в цель. Челюсть его сжалась так, что на скулах вздулись желваки. Он оттолкнулся от стены и всем телом навис над ней, сократив дистанцию до предела. Сбитые кулаки вынырнули из карманов — она заметила, что костяшки сбиты в кровь, свежие ссадины перемежались со старыми шрамами, и подумала: «Сколько же людей он избил этими руками?» — За словами следи, чушпанка, — процедил он. Каждое слово било, как удар под дых. — Я тебя сейчас в этот сугроб уложу так, что мать родная не узнает. Поняла? В его голове крутилось одно: «Мелкая совсем. Один толчок — и рассыплется. Но смотрит же, смотрит, как медведь какой то. Другие бы уже ревели и кошелек доставали. А эта… Кто она вообще? Слишком чистая для наших дворов. И пахнет от неё не табаком, а чем-то сладким, домашним. Выпечкой, что ли. И шарф этот… точно такой же, как у Маратки. Может, сестра? Да нет, не может быть. У Адидаса младшая еще совсем ребенок, он рассказывал. Нельзя отпускать просто так — авторитет не позволяет. Но трогать… трогать тошно. Пацан должен уметь решать вопросы без того, чтобы девчонок пальцем трогать. Но напугать обязан. Иначе завтра каждая пигалица будет через наш район шастать». — Не уложишь, — голос Алёны прозвучал тихо, но твердо. Она наконец опустила взгляд на его кулаки — сознательно, нарочно, — а потом снова подняла глаза и посмотрела прямо в его зрачки. — Тебе просто скучно, и ты самоутверждаешься. Нашел с кем. Герой. Она видела, как у него дернулась щека. Что-то в её словах задело его сильнее, чем она ожидала. Не страх — скорее, раздражение пополам с невольным, злым любопытством. Он не привык, чтобы ему отвечали. Не привык, чтобы девчонки — тем более такие мелкие, домашние — смотрели на него без трепета. Это было непривычно. Это было почти интересно. Он резко выбросил руку вперед и выхватил из её ослабшей хватки сумку. Алёна вскрикнула, рванулась, но он уже отступил на шаг, расстегнул молнию и вытащил оттуда толстую картонную папку с нотами. Раскрыл. Пробежался взглядом по нотным линейкам, исписанным карандашом — старательно, аккуратно, с пометками на полях. — Музыкальная школа, — прочитал он вслух и коротко, невесело хмыкнул. — Пианистка, значит. Ладно, слушай сюда, пианистка. Деньги мне твои не нужны. Сумку и папку эту твою я забираю. Хочешь вернуть — пусть твой парень придет и попросит. Или брат. Есть ведь кто-то, кто за тебя спросит? Алёна замерла. В груди кольнуло. Парень? Брат? Марат бы… Марат бы пришел и попросил. Но Марат не знает, где она ходит по ночам. И она не хочет, чтобы Марат знал. Не хочет, чтобы он видел её слабой, напуганной, загнанной в угол. — Отдай, — сказала она, и голос наконец дал трещину. — А то что? — незнакомец сунул папку за пазуху. — Приходи завтра сюда же. В это же время. Придешь — верну. Не придешь — спалю в костре. Все поняла? Он отступил в темноту. Сделал пару шагов, потом остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — И не ходи через гаражи больше.Тут такие, как я, не самые страшные. Подошвы его ботинок захрустели по снегу, удаляясь, и вскоре звук растворился в вое ветра. Алёна осталась стоять, прижавшись спиной к ледяной бетонной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Сумка. Папка. Там были все её наработки, тот самый этюд, который она готовила к зачету. Если он сожжет… Она прикусила губу и тут же почувствовала, как щиплет кожа, потрескавшаяся от мороза. «Он не сжег. Он дал мне повод вернуться. Зачем? Что ему на самом деле нужно? И почему он не ударил? Мог бы — и никто бы не узнал. Никто бы не заступился. Но он не ударил. Странный. Красивый, но странный. Стоп.. ничего он не красивый. И шарф мой он тоже заметил — я видела, как он на него посмотрел. Надо завтра же поменять шарф. Ну вот о чем я вообще думаю? Какой завтра? Папка… этюд… мама, наверное, уже с ума сходит. Надо идти домой. Надо успокоиться. Но как успокоиться, когда сердце до сих пор колотится где-то в горле?» Она отклеилась от стены и почти бегом бросилась прочь из переулка, к освещенной улице. Ветер хлестал по щекам, снег скрипел под ногами, а в ушах все еще стоял его голос — низкий, хрипловатый. Она не знала его имени. Не знала, кто он такой. Но одно знала точно: она придет завтра. Обязательно придет.