ковчег нави

Они стояли на каменной площадке перед входом в гору, и холодный ветер со снежной крупой хлестал по лицам. София держала камень «Анадырь» на раскрытой ладони, и тот переливался тусклым серебром, словно принюхиваясь к каждому из британцев. — По одному, — сказала она. — Сжимаете. Думаете честно, о чём вы хороши. Без лжи. Камень решает. Первым подошёл Невилл. Камень вспыхнул зелёным — зверепревращение, воздух. Он облегчённо выдохнул. Потом Рон. Синий — ведьмак, работа с нечистью. Он хмыкнул, пряча облегчение за ворчанием. Пэнси сжала камень — и тот стал чёрным, как уголь. Чернокнижница. Она улыбнулась собственной тени. — Хорошо, — сказала София, не комментируя. А потом подошёл Драко. Он взял камень с обычной своей небрежностью, но пальцы дрожали. Камень вспыхнул серым — пепельным, тяжёлым, как свинцовое небо перед грозой. — Навь, — произнесла София, и в голосе её прозвучало нечто похожее на удовлетворение. — Мёртвые. Темная магия. Ты будешь говорить с теми, кто ушёл. И не сойдёшь с ума — или сойдёшь, но с пользой. Драко стиснул челюсть и отошёл в сторону, стараясь не показывать, как ему страшно. Следующим был Гарри. Он сжал камень крепко, как палочку, и закрыл глаза. Вспышка — серая, почти чёрная, с серебряными прожилками. Та же, что у Драко. София приподняла бровь. — И ты, Поттер. Навь. — она чуть склонила голову, разглядывая его. — Ты носил в себе частицу Тёмного Лорда. Ты видел смерть, касался её. Ты не боишься её так, как другие. Камень это понял. Гарри побледнел, но кивнул. Он посмотрел на Драко — тот отвернулся, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он не будет один. — Не может быть, — выдохнул Рон. — Он? С тёмной магией? — Камень не спрашивает твоего мнения, Уизли, — отрезала София. Гермиона шагнула вперёд. Она взяла камень со всей своей решимостью — и зажмурилась так сильно, что побелели костяшки. Камень вспыхнул — и залился ровным, густым серым светом. Тени заплясали по её лицу. — Я… — начала она, но София перебила. — Ты, Грейнджер, всю жизнь ищешь ответы. Ты хочешь понять всё, даже то, что лежит за гранью жизни. — София усмехнулась, и впервые в её голосе прозвучала не насмешка, а уважение. — Навь — это знание. И ты будешь в нём копаться, пока не найдешь истину. Или пока истина не найдёт тебя. Гермиона открыла рот, закрыла, сжала кулаки и отошла к Гарри и Драко. Трое. Все серые. — Четыре, — сказал Блейз, выходя вперёд с невозмутимым видом. Он сжал камень — тот вспыхнул серым, с синеватым отливом. — Навь, — подтвердила София. — Ты, Забини, притворяешься равнодушным, но внутри ты чёрная дыра. Мёртвые потянутся к тебе. Будешь им врать — они узнают. Блейз пожал плечами, но в глазах его мелькнула тень. — Четверо, — сказала София, оглядывая их: Малфой, Поттер, Грейнджер, Забини. — Все мои. Все на сером факультете. Судьба свела вас с мёртвыми — и друг с другом. Она перевела взгляд на остальных, продолжая распределение: Луна — белая, Лаванда — синяя, Падма — белая, Дин — красный… Но в воздухе висело напряжение. Четверо, которые раньше ненавидели друг друга, стояли в одной группе. Гарри и Драко смотрели друг на друга с недоверием, Гермиона сжимала книгу, которую держала в руках, словно щит, Блейз разглядывал ногти, но внутри каждого билась одна мысль: Навь. Мёртвые. Темная магия. И этот факультет возглавляет она. Когда все закончили, София убрала камень и встала перед ними, заложив руки за спину. Чёрное платье развевалось на ветру, и она казалась статуей, вырезанной из льда. — Четыре факультета Хогвартса врозь — здесь вы все начнёте с чистого листа. Но для вас четверых, — она указала на серых, — это не шутка. Вы будете работать с навью. С душами умерших. С теми, кто не ушёл. У вас есть тьма в душе — каждый по-своему. Грейнджер — одержимость знанием. Поттер — травма войны. Малфой — ненависть к себе и всем. Забини — пустота. Это не приговор. Это — ваш инструмент. Она шагнула к ним ближе. Холод её дыхания коснулся лиц. — Я не буду вашей нянькой. Но я буду деканом. И если вы облажаетесь — я приведу к вам ваших мёртвых родственников, и вы будете отчитываться перед ними. Поняли, мальчики и девочка? Драко сглотнул, представив отца, который смотрит на него из-за могилы. Гарри — Сириуса, который мог бы быть разочарован. Гермиона — родителей, которых она стёрла им память. Блейз — мать, которая умерла, когда он был ребёнком. Они кивнули. Молча. — Тогда идём, — София развернулась и шагнула в тёмный провал входа. — И не вздумайте отставать. Лес вас уже принял. Теперь пора показать, что вы можете принять его. И они двинулись вперёд — бывший гриффиндорец, бывшая гриффиндорка, бывший слизеринец и бывший слизеринец, которые больше не были «бывшими». Они были серыми. Они были навью. И они шли за женщиной, которая не обещала им ничего, кроме правды — и холода, который можно пережить, только если не бояться его. Они вошли в Колдотворец, и мир за спиной словно захлопнулся — звуки леса пропали, сменившись гулким эхом, которое терялось в бесконечных каменных коридорах. Воздух здесь был сухим, холодным, с привкусом старого камня и воска. По стенам горели синие светильники, их пламя не колебалось, и тени от них падали резко, без движения. София шла впереди — уверенно, бесшумно, её каблуки не издавали ни звука, хотя она ступала по каменному полу. Ученики Хогвартса плелись за ней, стараясь не отставать и не спрашивать лишнего. Все, кроме одного. Блейз Забини на пару шагов оторвался от группы, чтобы идти ближе к ней. Он несколько минут молчал, наблюдая, как она движется — плавно, грациозно, как тень. И когда она на мгновение исчезла из поля зрения, чтобы появиться уже через пять шагов, он не выдержал. — Как вы это делаете? — спросил он, и голос его звучал ровно, без обычной ленивой насмешки. — Перемещаетесь. Без палочки. Без взмаха. Вы просто… есть здесь, потом — там. София не остановилась. Но слегка повернула голову, и зелёные глаза блеснули в синем свете. — Здесь не используют кусок ветки, Забини, — сказала она, и в голосе её прозвучала презрительная усмешка. — Палочка — это костыль. Она ограничивает. Вы колдуете через неё, потому что вас научили, что без неё нельзя. Это как приучать волка к наморднику. Блейз нахмурился, но промолчал. София продолжила, и голос её стал глубже, словно она читала лекцию в полумраке: — В Колдотворце мы колдуем руками и сердцем. Магия идёт изнутри, из крови, из самого нутра. Мир делится на Явь и Навь. Явь — то, что вы видите, то, что живёт, дышит, стареет. Навь — то, что за гранью. Мир мёртвых, мир теней, снов и памяти. Между ними нет стены — есть только тонкая грань. Она остановилась внезапно, и Блейз чуть не столкнулся с ней. София развернулась и теперь смотрела на всю группу, но слова её были обращены к нему. — Когда я перемещаюсь, я ухожу в Навь. На мгновение. Там нет времени, нет расстояний, нет камней и стен. Там только путь, который я помню. Я прохожу его в Нави — и выхожу в Яви. Быстро. Без палочки. Потому что я не выкрикиваю заклинания, а тянусь к миру, как к старому другу. Она подошла к Блейзу почти вплотную, и он почувствовал холод, исходящий от неё — не от воздуха, а от самой кожи. — Попробуешь — сойдёшь с ума. В первый месяц. Если выживешь — станешь сильнее, чем любой твой преподаватель в Хогвартсе. — она отступила и снова двинулась вперёд, добавив уже спокойнее: — Это ваша новая реальность, Забини. Мы здесь не прячемся за ветками. Мы танцуем с тенями. Драко, который шёл позади, фыркнул. Его голос, полный яда, прорезал тишину: — Значит, вся ваша школа — это какой-то клуб самоубийц? Без палочек, в мире мёртвых, с риском сойти с ума? Очень заманчиво. София не обернулась, но в ответе её зазвучала ледяная ирония: — Зато мы не бегаем от Вольдемортов с дрожащими руками и не прячемся за магические щиты, Малфой. Мы смотрим смерти в лицо каждый день. И она нас уважает. Тебе бы не помешало этому научиться. Драко сжал зубы, но промолчал. Блейз же, напротив, чуть улыбнулся — одними губами, и в его взгляде мелькнул странный интерес. — Навь, — повторил он, пробуя слово на вкус. — И как же туда войти? София остановилась у высокой арки, за которой начиналась лестница, уходящая вниз, во тьму. Она повернулась и посмотрела прямо на него — и на этот раз в её взгляде не было насмешки. — Когда перестанешь бояться. Когда почувствуешь, что ты — не просто тело, а память. Когда впустишь холод внутрь. Тогда Навь откроется. Если захочет. Она махнула рукой, и синие огни вдоль лестницы зажглись один за другим, освещая путь вглубь Колдотворца. — А пока — привыкайте. Вас ждут комнаты. Отдыхайте. Завтра в пять утра начинается ваша новая жизнь. — она метнула взгляд на серую четвёрку: — Особенно у вас, мои Навийцы. Я приду за вами. Будьте готовы. И она шагнула в темноту лестницы, но прежде чем исчезнуть, на миг задержалась и бросила через плечо: — И, Забини. Ты правильно спросил. Это уже неплохое начало. Блейз смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри разливается холодный восторг. Рядом стояли Гермиона, Гарри, Драко — все серые, все с одной судьбой. И все они понимали, что их мир только что перевернулся. И что у них больше нет палочек, чтобы держаться за них. Есть только руки, сердца — и страх, который они должны преодолеть. Они вошли в Колдотворец, и воздух вокруг стал гуще, холоднее, словно сама гора сжалась вокруг них, принюхиваясь к чужакам. София шла впереди, не оглядываясь, и её голос эхом разносился по каменным коридорам, где синие огни светильников дрожали от каждого звука. — Сначала — ваши комнаты, — сказала она, сворачивая в боковой проход, который открылся прямо в стене, словно стена расступилась по её желанию. — Потом — объясню, что вас ждёт. И не отставайте. Здесь легко заблудиться. А если заблудитесь — вас найдут не те, кого вы хотели бы встретить. Драко фыркнул, но шаг ускорил. Коридоры вились лабиринтом. Своды уходили вверх, покрытые тёмными узорами — ветви, лица, какие-то символы, которые менялись под взглядом. Вдоль стен стояли высокие канделябры, но вместо свечей в них горели маленькие синие шары, которые парили в воздухе и мягко жужжали, словно живые. — Красиво, — прошептала Лаванда, но её голос сорвался, когда из-за колонны появилась тень. Это была нечисть. Высокая, тощая, с кожей серого цвета и глазами, горящими мутным белым светом. Она стояла неподвижно, глядя на них пустым взглядом, и от неё пахло сырой землёй. — Не останавливайтесь, — ровно сказала София, даже не взглянув на неё. — Это домовой. Он охраняет этот коридор. С ним на «вы» и молча. Кивните — и идите дальше. Гарри, который уже почти вытащил палочку, замер. Он коротко кивнул тени. Та, в ответ, чуть наклонила голову и растворилась в стене, оставив после себя запах мокрой листвы. — Что это было? — выдавил Рон. — Домовик, — повторила София, не оборачиваясь. — Здесь их много. Они не опасны, если соблюдать правила. Не трогать, не называть по имени, не смотреть в глаза дольше трёх секунд. Кивнул — и пошёл. Если начнёшь с ними разговаривать — они привяжутся. И будут ходить за тобой до самой смерти. А после неё — тоже. — Очаровательно, — пробормотал Драко, сжимая палочку в кармане. Они прошли ещё один поворот, и перед ними открылась широкая лестница, ведущая вниз. София остановилась на верхней ступени и повернулась к ним. Светильники отражались в её зелёных глазах, делая взгляд ледяным. — Комнаты для каждого факультета в разных крыльях. Слева — красный, стихийники. Справа — белый, светлые. Дальше по коридору — зелёный, зверепревращение. Синий — ведьмаки, в правом нижнем крыле. Чёрный — чернокнижники, в самом низу, там, где даже домовики не ходят без причины. — А серый? — спросил Блейз, чуть наклонив голову. София посмотрела на него — и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Серый — моё крыло. Восточное. Там тихо, холодно и не все выдерживают. Но вы мои. Так что идём. Она повела их дальше — по длинному коридору, стены которого были покрыты инеем. Дышать становилось всё труднее, пар вырывался изо рта, но София шла босиком по каменному полу и, казалось, не чувствовала холода. — Пока идём, слушайте, — начала она, и в голосе её зазвучала лекторская ровность. — Это ваше расписание. Запомните с первого раза, потому что второго не будет. Она начала перечислять, не замедляя шага: — Подъём в пять. Завтрак до шести. В шесть тридцать — тренировка с Ильёй Муромцем или Кощеем Бессмертным, по очереди. С девяти до часу — уроки. С половины второго до половины третьего — обед. С трёх до шести — уроки. С половины седьмого до половины девятого — вечерняя тренировка. Ужин с девяти до десяти. Отбой в десять. — Жестоко, — прошептал Невилл. — Дисциплина, — поправила София. — Выживут сильнейшие. Она подошла к массивной двери, покрытой резьбой: лица, ветви, какие-то звери сплетались в узор, и от двери исходил слабый серый свет. — Это ваш вход. Спальни общие, по двое. В каждой комнате кровати, стол, свечи. Горячая вода есть. Окна выходят во внутренний двор. Она толкнула дверь, и она открылась бесшумно. За ней действительно была гостиная — просторная, с низким потолком, залитая серым светом. По стенам висели гобелены с изображениями людей, чьи лица менялись, когда на них смотрели. В углу стоял огромный камин, но огня в нём не было — вместо него там мерцал голубоватый холодный свет. София вошла внутрь и обвела рукой пространство: — Это ваша общая гостиная. Дальше — спальни. Распределитесь сами, мне всё равно. Она повернулась, и в голосе её послышалась сталь: — Но прежде, чем вы разойдётесь, запомните главное: по дворцу ходят нечисть и домовики. Они — часть этого места. Не смейтесь над ними. Не спорьте. С ними — на «вы». При встрече — кивок и молчание. Если уважать их, они не тронут. Если нет... — она сделала паузу и усмехнулась уголками губ. — Жалеть будет некого. — А если мы случайно с кем-то заговорим? — спросил Рон, и голос его дрогнул. — Будешь ходить с тенью на плече до конца дней, — ответила София. — Она будет рассказывать тебе всё, что видела за тысячу лет. И ты сойдёшь с ума. Поэтому молчи и кивай. Она прошла в центр гостиной, и гобелены за её спиной колыхнулись, хотя ветра не было. — Теперь о предметах, — продолжила она, и голос её стал чуть мягче. — У всех курсов есть общие дисциплины. Их семь или восемь — не пересчитывайте, не важно. — Музыка — у Василисы Премудрой. Если начнёт играть — не двигайтесь. Это не приказ, это предупреждение. Её музыка заставляет танцевать до смерти. — Зельеварение — Баба Яга. Скажу сразу: если не будете смотреть в котёл, когда он кипит — она заставит вас туда заглянуть. Её зелья не прощают невнимательности. — История и литература — Кот Баюн. Он ростом с вас, любит наряжаться в камзолы и считает себя главным рассказчиком мира. Не перебивайте, не спорьте. А если уснёте на его уроке — он споёт вам колыбельную, и вы проспите до следующей весны. Гермиона замерла с открытым ртом. — Лекарство — Мирослава Святоликая. Она исцеляет руками и молитвами. Если она будет читать над вами — не перебивайте. Она может решить, что вы мешаете, и тогда лечить будет некого. — Растеневедение — Кикимора. Живёт в болоте. Будьте вежливы с травами — если она увидит, что вы сорвали лист без спроса, она спутает вам все корни в голове. — Плавание — Водяной. Учиться будете в подземном озере. Там холодно, темно и глубоко. Если начнёте тонуть — он вас спасёт. Если он решит, что вы не стараетесь — он не станет. — Защита дома — Чур. Он учит ставить обереги. Если при нём стукнете по дереву — он обидится. — Церковь и защита — Распутин. Он видит всё, что вы скрываете. Всё. Не пытайтесь врать. Он вытянет из вас правду даже через молчание. — Стрельба из автоматов — Илья Муромец. Да, это то, что вы думаете. Без палочек, без магии. Только руки и свинец. — Летание на берёзе — Змей-Горыныч. Он быстр, опасен и обидчив. Если рассмешите его — сожжёт случайно. Это не шутка. — Учебные бои — Илья Муромец же. Он будет учить вас драться. Руками, ногами, палкой, кулаком. Вы научитесь выживать. Или умрёте в попытке. — Контроль эмоций — Змей-Горыныч. Он чует страх, ярость, смех. Если вы напуганы — он сожжёт вас неумышленно. Не бойтесь. Невозможно. Но пытайтесь. Драко, стоящий у камина, хмыкнул: — Значит, наша задача — не смеяться, не бояться, не злиться и не смотреть в глаза нечисти. А утром — бегать и стрелять. Вы уверены, что это школа магии, а не отборочный лагерь для самоубийц? София медленно повернулась к нему. Зелёные глаза блеснули, и на губах заиграла усмешка. — Это Колдотворец, Малфой. Здесь вы научитесь не только магии. Здесь вы научитесь жить. Или умрёте. В любом случае — без вас легче. Она подошла к выходу и уже взялась за дверь, но задержалась на мгновение. — Завтра в пять утра я жду вас во дворе. И запомните: если на пути встретится нечисть — кивните и идите молча. Если домовик попросит что-то — не отвечайте. Если кто-то окликнет вас по имени — не оборачивайтесь. Это не ваше имя. Это голос из Нави. — А если мы не послушаем? — спросил Рон, побледнев. София улыбнулась — и в этой улыбке было столько льда, что у Рона перехватило дыхание. — Тогда вы быстро научитесь, — сказала она. — Всегда можно учиться на своих ошибках. Но здесь ошибки часто стоят жизни. Спокойной ночи, британцы. Она шагнула за дверь, и та закрылась сама собой, оставив их в сером, холодном зале, где гобелены на стенах продолжали шевелиться, а из-за дверей доносился тихий, неразборчивый шёпот. Гарри выдохнул и повернулся к остальным. — Мы справимся, — сказал он, но в голосе его не было уверенности. Гермиона сжала кулаки, глядя на дверь, за которой исчезла София. — Она дала нам шанс, — сказала она. — Сложный. Но шанс. — Она дала нам расписание на девяносто часов в неделю, — поправил её Блейз, садясь в кресло. — Это не шанс. Это вызов. Драко молчал. Он смотрел на гобелены, где бледные лица меняли выражения, и думал о том, что через семь часов ему придётся бегать по морозу и учиться стрелять из автомата. — Ну что ж, — сказал он, криво усмехнувшись. — Добро пожаловать в Россию, Малфой. Здесь даже тени разговаривают. И у всех строгие правила. И в ответ на его слова из-под потолка донёсся тихий смех — чей-то древний, сухой, как шуршание листьев. Британцы замерли, и никто больше не произнёс ни слова. Только стук собственных сердец в тишине, которая была громче любого крика. Дверь за Софией закрылась с глухим, тяжёлым стуком, и в гостиной повисла тишина. Такая, в которой слышно, как тикают старые напольные часы в углу — хотя стрелки на них не двигались. И как шуршат гобелены на стенах, хотя ветра не было. Британцы стояли посреди серого зала, и никто не решался заговорить первым. Слишком много всего обрушилось за последние часы: лес, леший, мавки, мёртвые, камень, факультеты, расписание, автоматы и эта женщина с ледяными глазами и подзатыльником для Драко. Гарри первым двинулся к камину. Огонь в нём не горел, но от голубоватого свечения исходил странный, сухой холод. Он сел на низкий пуф, положил локти на колени и уставился в одну точку. Рон опустился рядом, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон. Гермиона стояла у стены, перечитывая своё расписание, которое она умудрилась записать на клочке пергамента прямо во время речи Софии. Невилл присел на подлокотник кресла рядом с Лавандой, которая тихо плакала. Парвати сидела рядом, обнимая её за плечи. Пэнси устроилась в глубоком кресле с такой грацией, будто всегда жила в этом ледяном дворце. Блейз стоял у окна, глядя в темноту, в которой ничего не было видно. Драко остался у двери. Он не сел. Он просто стоял, скрестив руки, и смотрел на всех свысока — но в его взгляде не было обычной спеси. Там была растерянность, которую он отчаянно пытался скрыть. — Итак, — начал он, и голос его прозвучал громче, чем он ожидал. — Мы здесь. В этом… ледяном склепе. С нечистью по коридорам, Бабой Ягой в лаборатории и расписанием, от которого у моего отца случился бы сердечный приступ. — У твоего отца был сердечный приступ, когда он увидел тебя в Азкабане, — буркнул Рон, не поднимая головы. — Очень остроумно, Уизли. Ты сам это придумал или тебе подсказала твоя книга с картинками? — Заткнитесь оба, — сказала Гермиона резко, и оба замолчали — даже Драко приподнял бровь. — Мы здесь на целый год. Если мы будем тратить энергию на склоки, мы не выживем и недели. — О, мы выживем, — усмехнулся Блейз, не отрывая взгляда от окна. — Вопрос только в том, сколько у нас останется пальцев к концу семестра. Гарри поднял голову и посмотрел на собравшихся. В гостиной сейчас были все, кто попал на серый факультет: он, Гермиона, Драко, Блейз, и ещё двое слизеринцев — Теодор Нотт и Дафна Гринграсс, которые держались отдельно, в углу у книжного шкафа. Остальные разошлись по своим факультетам: кто-то в красное крыло, кто-то в белое, синее, чёрное. — Она сказала, что мы будем работать с мёртвыми, — тихо произнесла Гермиона, и в голосе её дрогнула едва заметная нота страха. — Что это значит? На практике? — Это значит, что мы будем разговаривать с тенями, Грейнджер, — Драко наконец отошёл от двери и сел в кресло напротив камина. — Выходить в Навь. Смотреть на тех, кто умер. Слышать их голоса. — он помолчал, и его голос стал тише. — Не знаю, как вы, а я не горю желанием встретиться с отцом, который смотрит на меня из-за могилы. — А мне казалось, ты его любил, — заметил Блейз, поворачиваясь от окна. — Любил. Пока он не стал тенью себя самого. — Драко дёрнул плечом. — Не хочу видеть его таким. И особенно не хочу, чтобы он видел меня таким. Повисла неловкая пауза. Невилл кашлянул и спросил: — А что будет, если мы откажемся? Ну, если мы не пойдём на эти… тренировки? Не будем стрелять из автоматов, не полезем в Навь? — Умрём, — сказал Блейз просто. — Она не шутит. Ты видел её лицо, когда она говорила про Кощея? Она не угрожала. Она констатировала факт. — Она психопатка, — выпалил Рон, вскакивая с пуфа и начиная расхаживать по комнате. — Вы видели, как она разговаривала с лешим? Как с родственником! Как мы должны ей доверять? Она нас ненавидит! И у неё есть все инструменты, чтобы сделать нашу жизнь невыносимой! — А может, она нас не ненавидит, — тихо сказал Невилл. Все повернулись к нему. — Она могла оставить нас в лесу. Не прийти, когда мы кричали. Могла не дать подсказок. Но она пришла. И она даже… обняла лешего. Это ведь что-то значит. — Это значит, что у неё есть друзья среди чудовищ, — фыркнул Драко. — Что это меняет? — Это значит, что она не просто холодная стерва, — ответил Невилл, и в голосе его появилась неожиданная твёрдость. — У неё есть сердце. Просто… она его прячет. Наверное, чтобы выжить. Гермиона подошла ближе и села на край пуфа рядом с Гарри. — Я пыталась понять, — сказала она медленно. — Она говорит на безупречном английском. Без акцента. Она образована. Но она жестоко насмехается над нашей культурой, над нашими привычками. И при этом она дала нам настоящий шанс. — Шанс на что? — спросил Рон, останавливаясь. — На то, чтобы стать сильнее. — Гермиона посмотрела на него. — Она не врёт нам о том, что здесь опасно. Она не даёт нам ложных надежд. Но она могла бы просто игнорировать нас. А она объясняет, предупреждает, учит. Да, грубо. Но учит. — Она дала мне подзатыльник, — напомнил Драко, и в голосе его прозвучала обида, почти детская. — Потому что ты вёл себя как придурок, — сказал Гарри, и Драко вскинул голову, готовый огрызнуться, но Гарри продолжил: — Мы все здесь. И мы все напуганы. Она тоже, наверное. Просто она это скрывает. — Она не напугана, — усмехнулся Блейз. — Я видел её глаза. Там нет страха. Там только… усталость. И презрение. Но если подумать — я бы тоже презирала нас. Мы приехали в чужой мир с высокомерными лицами, с палочками, с убеждением, что мы всё знаем. А она одной фразой заставила нас замолчать. — Она нас не боится, — согласилась Гермиона. — И это самое страшное. Она нас не боится, потому что она сильнее. И она знает, что мы — проблема, которую ей навязали. Но она не снимает с себя ответственности. — Она нас нянчит, — сказала Пэнси, и в голосе её прозвучала странная смесь раздражения и уважения. — По-своему. Она говорит, что не нянька, но она нас вытащила из леса, спасла от мавок, отвела в комнаты. Она могла оставить нас ночевать под открытым небом. Не оставила. — Я всё равно не доверяю ей, — упрямо сказал Рон. — Она русская. Она из Советского Союза. Она — часть той системы, о которой мы ничего не знаем. Она нас не поймёт. — А ты её? — спросил Блейз, и Рон замолчал. Гарри глубоко вздохнул и встал. — Мы здесь на год. Один год. Это не вечность. Мы должны найти в себе силы принять правила, или мы просто не выживем. — он посмотрел на Драко, на Блейза, на Гермиону. — Мы — четыре человека, которые ненавидели друг друга почти семь лет. И мы теперь на одном факультете. На самом сложном факультете. Если мы не научимся работать вместе, нас сломают. И она будет права. — Она уже права, — сказал Блейз. — Просто мы ещё не готовы это признать. Драко молчал несколько секунд. Потом поднялся и отошёл к окну. — Она назвала меня кроликом, — сказал он тихо, глядя в темноту. — В лесу. И я чувствовал себя кроликом. Это унизительно. Но она была права. Он обернулся. — Если она даст мне шанс стать сильнее — я его использую. Даже если для этого мне придётся терпеть её ледяные взгляды и дурацкие тренировки в пять утра. — Она сказала, что Навь открывается, когда перестаёшь бояться, — добавила Гермиона. — Может быть, она не просто учит нас магии. Может быть, она учит нас жить с тем, что мы прячем. Наступила тишина. Гобелены на стенах чуть колыхнулись. И из-под потолка донёсся тот же шёпот, что и раньше — древний, неразборчивый. Рон вздрогнул. — Я слышу голоса, — сказал он. — Это стены, — ответил Драко, но голос его дрогнул. — Или Навь. Или домовики. — он усмехнулся криво. — Добро пожаловать в Колдотворец, Уизли. Здесь даже тишина говорит. — Гарри, — сказала Гермиона, глядя на него с тревогой. — Ты видел, как она смотрела на нас, когда мы держали камень. Она видела что-то. Что-то, чего мы сами о себе не знаем. Ты чувствуешь? Гарри кивнул. Он чувствовал. Тяжесть в груди, холод в руках и голос, который шептал изнутри: «Ты не боишься смерти, Поттер. Ты боишься жизни.» — Она знает нас лучше, чем мы сами, — сказал он тихо. — И это самое страшное. Они разошлись по спальням. Гарри и Рон — в одну, Гермиона — с Лавандой, Драко — с Блейзом, Пэнси — с Дафной. Но перед сном, когда они уже лежали в темноте, каждый думал об одном и том же: о серой женщине с зелёными глазами, которая смотрела на них как на детей, которым предстоит вырасти или умереть. И где-то в восточном крыле, в комнате с окнами, выходящими на пустой двор, София Романова сидела в кресле и смотрела на звёзды. Она не спала. Она ждала. И знала, что они придут к ней — не завтра, так послезавтра. Они придут, когда поймут, что она — единственная, кто может дать им ответы на вопросы, которые они не решались задать сами себе. И тогда начнётся настоящая работа. Серый факультет спал. Точнее, пытался спать. Гарри лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, где тени от мерцающих светильников складывались в причудливые узоры. Рядом, на соседней кровати, Рон тихо похрапывал, иногда вздрагивая во сне. Где-то за стеной слышались шаги — мягкие, крадущиеся — но никто не решался проверить, кто там бродит. Драко не спал уже третий час. Он лежал на спине, сжимая в руке палочку — единственную привычную вещь в этом чужом, холодном мире. Блейз спал спокойно, с ровным дыханием, и Драко завидовал его способности отключаться даже в аду. Гермиона сидела на кровати, поджав ноги, и перечитывала свои записи при свете маленького голубого шара, который парил над её плечом. Она пыталась найти логику в происходящем, хоть какую-то систему, но чем больше она думала, тем больше понимала: здесь нет системы. Здесь есть только правила выживания. За окном стояла глубокая тьма. По идее, уже должно было светать, но небо над Колдотворцем оставалось чёрным, словно ночь здесь не собиралась уступать место дню. И тут раздался стук. Громкий, уверенный, три удара костяшками по дереву. — Вставайте, — голос Софии был ледяным, но не громким. Он проникал сквозь стены, как холод через щели. — Через десять минут вы должны быть во дворе. Рон вздрогнул и сел на кровати, растрёпанный и сонный. — Что за... — пробормотал он, пытаясь сообразить, где он. — Закрыто! — выкрикнул Драко, не поднимаясь с кровати, и голос его прозвучал раздражённо. — Мы спим! Иди отсюда! Ответа не было. Тишина длилась ровно три секунды. А потом дверь — массивная, дубовая, с железными петлями — содрогнулась. Раздался глухой удар, и она слетела с петель, словно картонная. Она упала на пол с гулким грохотом, взметнув облачко пыли. Пластом. Ровно, без единой трещины, будто её аккуратно сняли и положили на пол. На пороге стояла София. В чёрном спортивном костюме, на каблуках — да, всё тех же, нечеловеческих, — с идеально собранным хвостом. Она переступила через дверь и обвела взглядом комнату, в которой четыре человека таращились на неё с открытыми ртами. — Ну почему закрыто, — сказала она с лёгкой, почти ласковой насмешкой. — Вполне открыто. Она шагнула в центр комнаты и хлопнула в ладоши. Звук был резким, как выстрел. — У вас семь минут. Переодеться, умыться, построиться у входа в гостиную. Если кто-то опоздает — он пойдёт на утреннюю тренировку к Кощею. — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько льда, что Драко мгновенно вскочил с кровати. — Я жду. Она развернулась и вышла. Через сломанную дверь. Перешагнула через неё с той же грацией, с какой могла бы перешагнуть лужу. Рон смотрел на дверь, которая лежала на полу, и открывал рот, как рыба. — Она... она просто снесла дверь, — прошептал он. — Одним ударом. — Она могла бы снести нас, — ответил Гарри, уже натягивая одежду. — Шесть минут. Шесть минут, Рон, вставай! Через семь минут — все серые, дрожащие от холода и недосыпа, стояли у входа в гостиную. София ждала их снаружи, прислонившись к стене, и, когда они вышли, молча развернулась и пошла вперёд. Они побежали за ней. Двор Колдотворца был огромным. Каменная площадка, засыпанная снегом, окружённая высокими скалами, на которых росли кривые сосны. В центре уже стояли остальные британцы — все, кто приехал вчера, — и несколько десятков учеников Колдотворца в чёрной форме. Они стояли ровными рядами, молча, не шевелясь, и от них исходил такой холод, что у Гермионы зубы застучали. Впереди всех стоял мужчина. Огромный. Под два метра ростом, широченный в плечах, с бородой, седой и густой, и глазами, которые, казалось, видели сквозь время. На нём была простая рубаха, подпоясанная ремнём, сапоги и ничего больше. Он держал в руках две гири, каждая размером с голову Рона, и не выглядел напряжённым. — Илья Муромец, — тихо произнесла София, когда они подошли ближе. — Утром — вы у него. Вечером — у Кощея. Удачи. Она шагнула назад и встала рядом с остальными преподавателями, которые наблюдали за происходящим с края площадки. Илья Муромец медленно обвёл взглядом британцев. Его голос, когда он заговорил, был низким, густым, как лесной гул: — Вы — слабые, — сказал он без предисловия. — Это не оскорбление. Это факт. Вы не умеете драться, не умеете бегать, не умеете терпеть боль. Я научу вас. Или вы умрёте. Он поставил гири на землю, и они ушли в снег по самую рукоять. — Сегодня — вводная. Вы делаете всё, что я скажу. Без вопросов. Без нытья. Без попыток договориться. Если кто-то остановится — начнёт сначала. Если кто-то упадёт — встанет. Если кто-то заплачет — не подниму. Он сделал паузу и обвёл взглядом толпу. — Начинаем. Двести пятьдесят кругов вокруг Колдотворца по тропинкам. Бегом. Кто отстаёт — догоняет. Кто не догоняет — тот идёт к Кощею. И он махнул рукой. Рон первым рванул вперёд, но через сто метров уже начал задыхаться. Гарри бежал рядом, стараясь держать ровный темп. Драко, к его чести, бежал молча, хотя лицо его было красным от напряжения, а дыхание сбивалось. Блейз бежал легко, словно пантера, и это бесило Драко даже больше, чем всё остальное. — Сколько... кругов? — выдохнул Рон, когда они пробежали уже час, и ноги его горели огнём. — Двести... пятьдесят, — ответила Гермиона, и в голосе её слышалась такая же мука. — Мы... где-то на... сотом. Илья Муромец стоял в центре и хлопал в ладоши, задавая ритм: — Быстрее! Медленнее, медленнее! Не останавливаться! После двух с половиной часов бега, когда ноги уже не слушались, а в лёгких горел огонь, они прибежали на площадку. Илья Муромец стоял с секундомером в руке. — Плохо, — сказал он. — Но для первого раза — сойдёт. Теперь — отжимания. Пятьсот. — Пятьсот?! — выдохнул Драко, сгибаясь пополам. — Это... это невозможно! Илья Муромец посмотрел на него. Взгляд его был спокойным, но в нём читалась сталь. — Ты уже пожалел, что приехал, мальчик? — спросил он. — Это только начало. Драко хотел ответить, но вместо этого упал на снег и начал отжиматься. Потому что он понял: если он сейчас не начнёт, его заставят. А заставлять здесь умели. Отжимания. Пятьсот. Руки дрожали, локти ходили ходуном, но они делали. Сначала — первые пятьдесят. Потом — ещё. Где-то на двухсотом у Рона подкосились руки, и он упал лицом в снег. — Встать, — сказал Илья Муромец. Он не повысил голоса. Он просто сказал. И Рон встал. Подтягивания. Двести пятьдесят. Перекладина была холодной, металлической, и руки примерзали к ней. Гермиона делала на двадцать меньше — Илья Муромец разрешил девушкам сокращённую норму, но с условием: у них будет больше берпи. Она согласилась, и теперь жалела об этом. Пресс. Двести пятьдесят. Лёжа на снегу, на голой земле, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду и въедается в кожу. Счёт шёл на тысячи, и каждое движение отзывалось болью в мышцах, которых они не знали. Приседания. Двести пятьдесят. Потом — ещё сто пятьдесят с гантелями. Гантели были тяжёлыми, железными, и когда Драко попытался их поднять, он чуть не уронил их на ногу. Илья Муромец подошёл, поправил его хват и сказал: — Не сдавайся, мальчик. Ты сильнее, чем думаешь. И Драко впервые не нашёл, что ответить. Берпи. Триста. Это было хуже всего. Прыжки, отжимания, прыжки снова. Сердце билось так, что казалось — оно выпрыгнет из груди. Рон упал на снег и лежал, глядя в небо, пытаясь отдышаться. — Вставай, — сказал Гарри, протягивая ему руку. — Мы не можем сдаться. Не здесь. Рон взял его руку. Встал. Альпинист. Триста. Ноги двигались, как в тумане. Сознание плыло. Но они продолжали. Потому что впереди стоял Илья Муромец, который смотрел на них без жалости, и за его спиной — София, которая слегка улыбалась, и в этой улыбке было нечто большее, чем насмешка. Там было ожидание. — Молодцы, — сказал Илья Муромец, когда они закончили. — Для первого раза — сносно. Теперь рукопашный бой. По парам. Вы — британцы, вы — мои. Он указал на учеников Колдотворца, которые стояли неподвижно всё это время, и те шагнули вперёд. Они не выглядели уставшими. Они выглядели готовыми. — Гарри — с Михаилом. Рон — с Дмитрием. Драко — с Алексеем. Гермиона — с Анастасией. Остальные — по очереди. Илья Муромец подошёл к Гарри и посмотрел ему в глаза. — Ты дрался с Тёмным Лордом, — сказал он тихо. — Но ты не дрался с русским. Дерись сейчас. Или тебя убьют. Гарри сглотнул и поднял руки. Первый удар пришёлся ему в челюсть — быстрый, точный, словно молния. Он упал. Снег обжёг лицо. Где-то рядом упал Рон, и Драко — тоже. Но они встали. Все встали. И продолжали драться. До крови, до синяков, до того момента, когда ноги перестали держать. А когда они уже не могли стоять, Илья Муромец сказал: — Хорошо. Сделаем перерыв. Два часа на восстановление. Потом — снова. Драко лёг на снег и закрыл глаза. Он чувствовал, как его тело гудит, как каждая клетка кричит от боли, но в груди было странное, незнакомое чувство. Гордость. Он не сдался. Никто из них не сдался. София прошла мимо, бросила короткий взгляд на четверых серых, лежащих на снегу, и сказала тихо, так, чтобы слышали только они: — Неплохо для кроликов. Сегодня выжили. Завтра — постарайтесь не умереть. Она ушла, оставив их лежать на холодной земле, глядя в серое утро, которое только начиналось. И все они — Гарри, Рон, Гермиона, Драко, Блейз — одновременно подумали об одном: они выжили первый день. И это было уже победой. Они шли по коридору — серые, хромые, с синяками под глазами и едва сдерживаемой дрожью в коленях. Утренняя тренировка оставила на них следы: у Гарри распухла губа, у Рона — ссадина на скуле, у Драко ныло плечо, куда пришёлся удар Алексея, а Гермиона едва переставляла ноги после трёхсот альпинистов. Блейз двигался легче всех, но даже он потирал запястье. София шла впереди, чуть замедляя шаг, чтобы они успевали. На ней снова было чёрное платье — узкое, с высоким разрезом, и каблуки цокали по камню, но теперь этот звук не казался британцам угрожающим. Он стал привычным. Почти успокаивающим. — Вы пережили первую тренировку, — сказала она, не оборачиваясь. — Это уже достижение. Илья Муромец сказал, что вы не позорились. Я почти горжусь. — Почти? — выдохнул Рон, и в голосе его послышалась обида. — Почти, — повторила она. — Потому что завтра будет Кощей. Он не будет делать скидку на то, что вы британцы. Драко хмыкнул, хотел сказать что-то язвительное, но передумал — плечо болело слишком сильно, чтобы тратить на это энергию. — Сейчас я отведу вас на первый профильный урок, — продолжила София. — Но пока мы идём, я расскажу, что вас ждёт по факультетам. Чтобы вы знали, куда попали и кому обязаны своей будущей бессонницей. Она свернула в широкую галерею, где стены были покрыты инеем, а в воздухе витал запах сухих трав. За очередной колонной мелькнула тень — домовик. София кивнула ей, не сбавляя шага. Британцы повторили. Тень исчезла. — Начнём с нас, — сказала она, и в голосе её появилась едва заметная гордость. — Серый факультет. Навь. Работа с мёртвыми и тёмная магия. Это не для слабонервных. Она подняла руку и начала загибать пальцы. — Тёмная магия — ведёт Кощей Бессмертный. Вы его увидите на вечерней тренировке. Рост — два с половиной метра, скелет, обтянутый кожей. И — да, он мой отец. Гарри споткнулся. Гермиона открыла рот. Драко остановился на мгновение, а Блейз присвистнул. — Ваш отец? — переспросил Гарри, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Биологический, — уточнила София, и в голосе её прозвучала странная смесь холода и тёплой иронии. — Он не любит, когда его называют «папочкой». Так что не пробуйте. Она продолжила, не давая им времени переварить: — Создание заклинаний — Чернобог. Тёмный бог, если верить легендам. Он научит вас плести магию без палочек, с нуля. Он строг и не терпит неуважения. Если он скажет «делайте» — делайте. Если скажет «не делайте» — бегите. Он не шутит. — Работа с Навью — Серый Волк. Вы его увидите. Он не всегда приходит в человеческом обличье. Иногда он — волк. Иногда — тень. Если он заговорит с вами — отвечайте честно. Он чует ложь. — Защита от тёмной магии — Вий. Он — хранитель границ. Его взгляд убивает, если вы не готовы. На его уроках вы будете учиться смотреть в глаза страху. Если отвернётесь — он отправит вас в Навь на неделю. — Магловская химия и физика — Упырь. Да, тот самый. Он любит взрывать колбы и рассказывать анекдоты про учёных. Если вы будете смеяться над его шутками — он поставит вам зачёт. Если нет — будете пересдавать на кладбище. — Общение с мёртвыми — Баба Яга. Она же ведёт зельеварение у всех. Но для нас — она научит вас разговаривать с теми, кто ушёл. И не сойти с ума. — Психология — Мирослава Святоликая. Она будет лечить ваши головы, пока вы не сошли с ума от Нави. Если у вас будут кошмары — она их уберёт. Если у вас будут видения — она научит их контролировать. София остановилась и повернулась к ним. В её зелёных глазах горел ледяной свет. — Это семь предметов только для серого факультета. Плюс общие, которые я перечисляла вчера. Вы будете заняты с утра до ночи. И это — минимум, который позволит вам выжить. Она перевела взгляд на остальных британцев, которые шли позади, прислушиваясь к разговору. — Для других факультетов — всё иначе. Но знать это полезно, потому что вы будете пересекаться на общих предметах. Она махнула рукой, и в воздухе зажглись светящиеся строки — она явно любила это делать. — Светлый факультет. Явь. Василиса Премудрая — она учит светлой магии, работе с жизнью и порядком. Психология — Мирослава Святоликая, для всех. Создание заклинаний — Распутин. Химия и физика — Упырь. Светлая магия — Чур. — Чёрный факультет. Чернокнижники. Баба Яга — работа с бесами и мёртвыми. Серый Волк — навь. Вий — психология бесов. Иван Царевич — общение с бесами. Кот Баюн — навь. У них тоже семь. — Зелёный — зверепревращение. Серый Волк — превращения. Он же — перемещение во времени и мире. Кот Баюн — общение с Навью. Баба Яга — зельеварение для сдерживания инстинктов. Она свернула свиток и улыбнулась — одними глазами. — Вы поняли главное: у каждого свой путь. Но все мы — часть одного целого. Здесь нет вражды факультетов, как в Хогвартсе. Здесь конкуренция — но она честная. Если вы будете помогать друг другу — выживете. Если будете грызться — утонете в Нави. Драко посмотрел на Гарри. Гарри — на Гермиону. Гермиона — на Блейза. Никто не сказал ни слова, но каждый понял: они теперь не враги. Они — команда. Хотят они этого или нет. — А теперь — на первый урок, — сказала София, поворачиваясь и ведя их вниз по лестнице, где из-под земли доносился низкий, глухой гул. — Тёмная магия с Кощеем. Он ждёт. И он не любит опаздывать. Они пошли за ней — хромые, уставшие, напуганные. Но в глазах каждого горел странный огонь. Тот, который зажигается, когда ты понимаешь: ты перестал быть жертвой. Ты стал учеником. Даже если учитель — скелет в два с половиной метра ростом. Они шли по длинному, извилистому коридору, где стены были покрыты инеем, а воздух с каждым шагом становился плотнее, холоднее, словно сама гора выдыхала ледяные облака. Серые британцы — Гарри, Гермиона, Драко, Блейз, а за ними Теодор Нотт и Дафна Гринграсс, которые держались чуть поодаль, — едва переставляли ноги после утренней тренировки. Мышцы гудели, колени дрожали, но София шла впереди, не оборачиваясь, и они знали: если они остановятся — она просто продолжит идти. Они не хотели проверять, что будет, если они отстанут. Остальные британцы разошлись по другим крыльям, когда София указала им направление — кратко, без лишних объяснений, просто махнула рукой и сказала: «Красные — налево, белые — прямо, синие — вниз, зелёные — наверх. Не потеряйтесь. Потеряетесь — не ищите меня». И они ушли, оставив серых наедине с Софией и её ледяным спокойствием. — Мы идём к Кощею, — сказала София, когда они вошли в тёмный коридор, где синие огни сменялись фиолетовыми, а тьма по углам сгущалась до состояния жидкого бархата. — Это будет первый урок по тёмной магии. В классе будут ученики Колдотворца — ваши сокурсники по факультету. С ними на «вы», кивать, не лезть в разговоры без нужды. Они вас не любят, но уважать заставят. — Уважать? — фыркнул Драко, но голос его дрогнул. — Они уже смотрят на нас как на еду. — Они смотрят на вас как на слабых, — поправила София. — Это хуже. Но вы — мои. Так что они будут смотреть, но не трогать. Пока. Она собиралась добавить что-то ещё, но в этот момент из-за поворота вышли двое. Парень — высокий, широкоплечий, с русыми волосами и дерзкой усмешкой, и девушка с длинной русой косой, одетая в чёрную форму, с серебряной вышивкой на рукавах. Они шли быстро, но не бежали, и когда увидели Софию, оба замедлились и улыбнулись с плохо скрываемым предвкушением. — София Романова, — протянул парень, подходя ближе и обводя взглядом британцев. — А это твои подопечные? Британские кролики? — Ваня, — сказала София, и голос её стал на два градуса холоднее. — Не начинай. — Я только хотел сказать, — Ваня шагнул вперёд, встал напротив Драко и наклонился к нему, почти касаясь носом, — что вам пизда, ребята. Кощей сегодня в жутком настроении. На утренней тренировке он заставил нас делать в три раза больше вашего. Три. Раза. Даша, стоящая рядом, кивнула, подкручивая кончик косы: — Он сломал три перекладины, когда отжимался сам. Мы все молились, чтобы он не заметил, что мы дышим. Драко побледнел. Рон открыл рот, но звука не издал. Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Гарри почувствовал, как внутри разрастается знакомый холод — тот, что предшествует страху. — Кощей разозлился, — продолжил Ваня с усмешкой, — потому что какой-то первокурсник назвал его «дедушкой». Не советую повторять, если хотите сохранить зубы. И голову. София медленно повернулась к Ване. Её зелёные глаза полыхнули сталью. — Ваня, закрой рот, — сказала она, и в голосе её послышалась ледяная угроза. — Да что я такого сказал? — удивился тот, пожимая плечами. — Я просто предупреждаю, чтобы они знали... Он не договорил. В ту же секунду раздался глухой, тяжёлый удар — как если бы в стену врезался таран, — и Ваня, схватившись за затылок, рухнул на каменный пол, как подрубленное дерево. Голова его стукнулась о камень, и из-под пальцев начала сочиться тёмная кровь. Даша взвизгнула и отскочила назад, прижимая руки к груди. Британцы замерли, окаменев от шока. Гарри схватился за палочку, но не вытащил — слишком быстро всё произошло. Из конца коридора, где висела массивная дверь с резными символами, доносился фиолетовый свет. Дверь была чуть приоткрыта, и в просвете виднелся трон. На нём сидел Кощей Бессмертный. Он не двигался, но его глазницы горели фиолетовым пламенем, и он смотрел прямо на Ваню, который пытался подняться, постанывая от боли. София перевела взгляд на поверженного парня и сказала спокойно, почти буднично, с лёгкой ноткой усталости: — Я же говорила, он слышит все диалоги в Колдотворце. Ты же знаешь, Ваня. — она чуть склонила голову, и в голосе её появилась сухая ирония: — Зачем ты это сделал? Ваня, сидя на полу с окровавленным затылком, прохрипел: — Я думал... он не услышит. Он же был в кабинете. — Он всегда слышит, — сказала София и бросила взгляд на дверь, где фиолетовые глаза всё ещё смотрели в их сторону. — Вставай. Иди к Мирославе, она подлечит. И в следующий раз думай, прежде чем говорить. Даша, подхватив Ваню под руку, помогла ему подняться. Тот шатался, держась за голову, и она повела его прочь по коридору. Перед тем как исчезнуть, она бросила на британцев короткий взгляд — смесь предупреждения и любопытства. Британцы поняли без слов: здесь не шутят. Здесь слова стоят крови. София повернулась к двери, которая теперь была распахнута настежь, и жестом пригласила их войти: — Заходите. Кощей ждёт. И помните: он слышит всё. Даже то, что вы думаете. Особенно это. Держите мысли при себе. Они вошли. Кабинет оказался огромным — потолок терялся в фиолетовой мгле, стены были покрыты письменами, которые слабо пульсировали, а в центре на возвышении стоял трон из костей. На нём сидел Кощей — больше двух метров ростом, кожа да кости, обтянутые высохшей кожей, в которой проступали тёмные вены. Глазницы — два фиолетовых огня. Вокруг трона в несколько рядов стояли каменные скамьи. На них уже сидели ученики Колдотворца — человек тридцать, все в чёрной форме с серой вышивкой. Они смотрели на входящих британцев с одинаковым выражением: смесь любопытства, презрения и холодного расчёта. Никто не улыбнулся. Никто не поздоровался. — Садитесь, — произнёс Кощей, и голос его звучал как скрип высохших веток. — Вы опоздали на две минуты. Я запомню. Британцы поспешно заняли свободные места на задних рядах. Гарри сел рядом с Гермионой, Драко — между Блейзом и Теодором. Дафна опустилась на скамью позади. Воздух в кабинете был сухим и холодным, и каждый вдох отдавался болью в лёгких. Кощей поднялся с трона. Медленно, с хрустом, который разносился по всему кабинету. Он спустился по ступеням и прошёл между рядами, и когда он проходил мимо, ученики Колдотворца опускали глаза. Британцы тоже опустили. — Сегодня мы говорим о природе тёмной магии, — сказал Кощей, остановившись в центре. — Вы, британцы, думаете, что знаете её. Вы видели её, боялись её, может быть, даже использовали. Но вы никогда не понимали её сути. Он повернулся к Гарри и посмотрел на него в упор. Гарри чувствовал, как взгляд Кощея проникает сквозь кожу, добирается до самых глубин. — Ты носишь в себе частицу того, что лежит за гранью, — сказал он тихо, но слышно каждому. — Ты — мост. Ты уже говорил с мёртвыми. Ты слышал их. Но ты не умел отвечать. Теперь научишься. Он прошёл дальше, за спину Драко, и наклонился к его уху: — Ты, мальчик, ненавидишь себя. Это даёт силу. Но если ты не научишься контролировать ненависть, она сожрёт тебя изнутри. Ты станешь пустой оболочкой. Навь будет твоим домом, а не инструментом. Драко напрягся, но не двинулся. Только сжал зубы так, что на скулах проступили желваки. — Сегодня мы учимся слушать, — продолжил Кощей, возвращаясь в центр. — Закройте глаза. Все. Не дышите громко. Слушайте. Класс замер. Даже ученики Колдотворца подчинились — они закрыли глаза и затаили дыхание. Первые секунды ничего не было. Тишина. А потом — голоса. Тихие, далёкие, как шёпот из-под земли. Они росли, заполняли пространство, и в них слышались фразы, которые невозможно было понять до конца, но смысл проникал в сознание: «Ты не вернёшься домой». «Твой отец не был героем, Поттер». «Ты знаешь, что умрёшь молодым, но боишься признаться». Гарри сжал кулаки. Гермиона тихо застонала — она услышала голос родителей, которых стёрла себе из памяти. Рон побелел, будто увидел призрака. Драко дёрнулся, но удержался. А голоса продолжали звучать — в головах, в стенах, в воздухе, заполняя кабинет до краёв. — Не открывайте глаз, — сказал Кощей. — Это — голоса Нави. Они всегда с вами. Если вы научитесь их слышать — вы научитесь управлять ими. Если нет — они будут кричать до конца ваших дней. Урок длился долго. Когда они вышли — все серые, и британцы, и местные — были бледными, мокрыми от пота, дрожащими. София ждала их у дверей. Она не спросила, как прошло. Она просто посмотрела на них — на Гарри, на Гермиону, на Драко, на Блейза — и сказала: — Вы выжили. Это уже хорошо. Теперь — на обед. И не вздумайте смотреть в глаза мертвецам по дороге. Они не ваши друзья. Ещё нет. Британцы пошли за ней, хромая, едва переставляя ноги. Но внутри каждого тлело что-то новое — не страх, а осознание. Они начали понимать, что Навь — это не угроза. Это язык. И они только что сделали первый шаг к тому, чтобы заговорить на нём. Они спустились ещё на два уровня вниз, и воздух стал влажным и тяжёлым, с привкусом горелых трав и гнилой листвы. Коридор здесь был узким, стены — каменными, покрытыми мхом, и из-за каждой двери доносились странные звуки: бульканье, шипение, иногда — приглушённые крики. София остановилась перед низкой дверью, обитой медными листами, и повернулась к серым, которые плелись за ней с бледными лицами. — Это лаборатория Бабы Яги. Зельеварение. Общий предмет для всех факультетов, но у нас — углублённое, — сказала она и посмотрела на них так, что у Гарри похолодело внутри. — Запомните главное: не смотрите на неё в слепой глаз, не смейтесь над тростью и не трогайте котлы, которые не кипят. Если она ударит вас палкой — не вздрагивайте. Если ударит второй раз — благодарите. — Ударит палкой? — переспросил Рон, и голос его сорвался. — В смысле — ударит?! — В прямом, Уизли. Яга не церемонится. Она считает, что через боль знание входит быстрее. И она права, — София усмехнулась, но в глазах её не было веселья. — Внутри неё есть ученики Колдотворца. Британцы — только вы. Остальных я отвела к их деканам для профильных уроков. Здесь — только вы и мои сокурсники. Держитесь. Она открыла дверь, и их окутал густой, удушающий пар, пропитанный запахами полыни, коры, крови и чего-то сладкого, что было почти тошнотворным. Лаборатория оказалась огромной, как пещера. По стенам тянулись полки с банками, в которых плавали неопознаваемые вещи — глаза, корни, органы, свернутые в спирали. В центре стояли длинные каменные столы, на которых булькали котлы. С потолка свисали связки трав, и тихо покачивались, будто от дыхания невидимого ветра. За одним из столов стояла она. Баба Яга. Она была низкой, сгорбленной, с седыми космами, которые падали на лицо. Один глаз — тёмный, живой, цепкий — смотрел с нечеловеческой проницательностью. Второй — белый, мутный, без зрачка, застывший в вечной слепоте. Одна нога была обычной, обутой в лапоть, вторая — металлическая, с резным узором, который заканчивался когтями. В руке она держала трость — длинную, сучковатую, с набалдашником в виде волчьей головы. Она повернулась к вошедшим, и трость коротко стукнула о каменный пол. — Пришли, голуби, — сказала она, и голос её звучал как шорох сухой листвы. — Навьи птенцы. И британские выродки. Ну, становись, не топчись. Гарри не понял ни слова. Но через мгновение он почувствовал, как по телу пробежала тёплая, почти невесомая волна, и в ушах раздался голос Софии, которая стояла у двери, уже с палочкой в руке и шептала короткое, гортанное заклинание. Её глаза сверкнули — и в следующий миг слова Яги обрели смысл. Они зазвучали так, будто он всегда знал этот язык, хотя никогда не слышал его раньше. — Спасибо, София, — сказала Яга, посмотрев на девушку, и в голосе её появилась сталь. — А то эти головастики ничего бы не поняли. Значит, теперь все слышат, что я говорю? Хорошо. Тогда слушайте. Она подошла к первому столу, где стояли ученики Колдотворца — трое, все в чёрном, с невозмутимыми лицами. Яга ткнула тростью в котелок одного из них. — Ты что наварил, Пётр? Это вода? Это же не зелье, это… вода! — она подняла трость и с силой ударила по руке ученика, державшую ложку. Удар был точным и хлестким. Парень вздрогнул, но не издал ни звука. Он только опустил глаза и, когда Яга отвернулась, продолжил мешать, не шевельнув даже мышцей лица. Рон побледнел и отступил на полшага, но Гарри схватил его за рукав. — Тихо, — шепнул Гарри. — Не дёргайся. Яга обошла столы, цокая протезом. Она остановилась за спиной Гермионы, которая стояла у своего котла с застывшим лицом. — Эта, с книжными глазами, — сказала Яга, не оборачиваясь к Софии, — ты будешь делать зелье? Или будешь смотреть, как оно делается само? Гермиона быстро взяла нож и начала резать корешок, который лежал на столе. Ей казалось, она делает всё правильно, но через секунду трость опустилась на её руку — боль была острой, пронзительной, и она вскрикнула, едва сдерживая слёзы. — Плохо режешь! Ровнее, корень не терпит кривых рук! — Яга ткнула тростью в разделочную доску. — Режь! Гермиона, закусив губу, перехватила нож и попробовала снова. На этот раз Яга только фыркнула и двинулась дальше. Она дошла до Драко. Он стоял ровно, пытаясь сохранить высокомерный вид, но руки его дрожали. Яга замерла напротив него и долго смотрела одним глазом. — Бледный, — сказала она. — Слишком бледный. Это от страха или от крови? Ты такой же, как твой отец? — Вы знаете моего отца? — спросил Драко, и голос его дрогнул. — Я знаю всех, кто умер, — ответила Яга, и трость взметнулась вверх, опустившись на макушку Драко с глухим стуком. — А ты — живой. Значит, слушай живых. Мешай против часовой стрелки, пока я не сказала иначе. Драко схватился за голову, из глаз брызнули слёзы, но он взял ложку и начал мешать, стараясь не смотреть на Ягу. — А ты, — сказала Яга, подходя к Гарри и ткнув тростью ему в плечо так, что он пошатнулся, — твой котёл дымит. Ты что, забыл про корень? Или думал, что дым сам рассеется? Гарри быстро добавил корень, но опоздал — вторая трость прилетела по руке, обожгла кожу. — Быстрее! В жизни нет времени на раздумья! Она прошла вдоль ряда, оставляя за собой следы ударов, которые не пропускали никого. Блейз получил по пальцам, Теодор — по спине, Дафна — по предплечью. Каждый удар был точным, рассчитанным, и ни один ученик Колдотворца не издал ни звука. Они привыкли. Они знали, что это — часть урока. Британцы же — особенно Рон и Гермиона — стояли, стиснув зубы, и только тихо постанывали, когда трость касалась их кожи. Но они не убегали. Они не прятались. Они стояли, потому что знали: это был шанс. И в глубине души, когда очередная трость опускалась на руки Гарри или плечо Драко, каждый из них чувствовал странную, почти непонятную благодарность Софии, которая стояла у двери и наблюдала. Она могла бы предупредить их о том, как работает Яга. И она предупредила. Она не защитила их от боли, но дала им возможность её пережить. Яга, закончив обходить всех, вернулась к своему котлу в центре и сняла пробу. — Никто не взорвался, — сказала она, и в голосе её прозвучало почти удовлетворение. — Плохо работаете, но выжили. На сегодня — хватит. Завтра снова. И кто не принесёт мне готовый корень — сядет на этот котел сам. Она махнула рукой, и ученики Колдотворца начали собирать вещи, молча и сосредоточенно. Британцы, хромая и потирая ушибленные места, потянулись к выходу. София встретила их у двери и улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. — Болит? — спросила она, глядя на красные полосы на руках Гарри. — Как будто меня били дубиной, — сказал Гарри. — Бывало и хуже, — ответила София. — Она сломала трость о спину одного из первокурсников в прошлом году. С тех пор носит запасную. Так что считайте, что вам повезло. Рон, который шёл позади с покрасневшей рукой, на которой вздулся синяк, прошептал Гермионе: — Она разговаривает на каком-то странном языке. Я ничего не понимал, пока София не сказала заклинание. — Это старославянский, — сказала Гермиона, потирая руку. — Я читала о нём. Очень древний. И очень сложный. Она говорит на нём всегда, кроме заклинаний. София услышала и обернулась. — Это единственный способ учиться у неё. На современном русском она говорит, когда злится. Но злится она часто, так что к концу года вы её научитесь понимать и без заклинания. Она повела их дальше по коридору, где синие огни снова сменили фиолетовые, а в воздухе пахло сыростью и мёдом. — Что дальше? — спросил Блейз, потирая плечо. — Общение с мёртвыми, — ответила София, и в голосе её послышалась едва заметная тень сарказма. — Вас ждёт Серый Волк. Он мягче, чем Яга. Но если вы ему не понравитесь, он может укусить. Прямо на уроке. Британцы переглянулись. У них болели руки, голова, спина, но они шли вперёд, потому что знали: назад дороги нет. Они могли только идти, учиться и выживать. И, странное дело, когда они представляли, как могли бы сидеть в Хогвартсе, у камина, пить тыквенный сок и жаловаться на Снегга, — им становилось почти смешно. Они были здесь. В аду. И этот ад начинал казаться домом. Они шли по коридору, который становился всё уже, всё темнее, и стены здесь были не каменными, а… живыми. Они пульсировали, как ткань, туго натянутая на невидимый каркас, и от них исходил запах мокрой шерсти, сосновой смолы и чего-то древнего, что нельзя было описать словами. — Мы идём в Навь? — спросила Гермиона, и голос её дрожал, хотя она пыталась говорить ровно. — Мы идём к Серому Волку, — ответила София, не оборачиваясь. — Он обитает на границе миров. Его кабинет — это и есть Навь. Точнее, её преддверие. Вы увидите мёртвых. Не бойтесь их. Бойтесь себя. Она остановилась перед дверью — высокой, узкой, без ручки, с резным изображением волчьей морды. Морда смотрела на них пустыми глазницами, и от неё исходил слабый серый свет. — Заходите, — сказала София. — Я с вами. Пока. Она толкнула дверь, и та открылась беззвучно, впуская их в просторный зал, залитый ровным, тусклым сиянием. Это была не комната — это был лес. Или то, что осталось от леса. Сухие деревья с голыми ветвями тянулись к потолку, которого не было видно, а земля под ногами была покрыта слоем серого пепла, который хрустел при каждом шаге. В центре этого странного пространства сидел Серый Волк. Он был огромным — выше человека, с густой шерстью, которая переливалась от темно-серого до почти чёрного. Глаза его горели янтарным светом, и когда он повернул голову к вошедшим, каждый почувствовал, как внутри что-то переворачивается. — Садитесь, — сказал он, и голос его звучал не из пасти — он шёл отовсюду, из самого воздуха, как эхо. — Все, кто пришёл. Навьи. Британцы. Все равны здесь. Вокруг него на камнях сидели ученики Колдотворца — человек двадцать, все в серых мантиях, с лицами, которые ничего не выражали. Они были спокойны. Они были готовы. Британцы опустились на камни рядом с Софией. Она села чуть в стороне, не касаясь земли — просто парила над поверхностью, скрестив ноги, как будто это было естественно. Гарри заметил, что она не дрожала. Она вообще не проявляла эмоций. Только смотрела на Волка с уважением и чем-то, похожим на понимание. — Сегодня вы войдёте в Навь, — сказал Волк, и его голос стал глубже, почти завывающим. — Не все сразу. Вы будете видеть мёртвых. Тех, кто ушёл. Тех, кто не ушёл. Ваша задача — не отворачиваться. Не кричать. Не пытаться их прогнать. Просто быть рядом. Смотреть. Слушать. Он обвёл взглядом зал, и когда его янтарные глаза остановились на британцах, те почувствовали, как по коже пробежал холод. — Начнём с простого, — Волк повернул голову к Софии. — Ты, Романова. Покажи им, что значит смотреть в Навь. София кивнула, поднялась с места и вышла в центр. Она стояла прямо, с опущенными руками, и даже не закрывала глаз. Вокруг неё воздух начал рябить, как от жара, и через мгновение над ней появились фигуры. Тонкие, полупрозрачные, сотканные из серого света. Лица были размыты, но в них угадывались люди — старые, молодые, мужчины, женщины. Они кружили вокруг Софии, и она смотрела на них спокойно, без страха. — Это мои мертвецы, — сказала она тихо, но так, что было слышно всем. — Я их вижу каждый день. Иногда они говорят. Часто — молчат. Они не враги, если вы не боитесь. Она посмотрела на Волка, и тот чуть склонил голову. — Хорошо. Ты справилась быстрее всех, как всегда. Сядь. София опустилась на место, и фигуры рассеялись, как дым. Ученики Колдотворца смотрели на неё с уважением, и Гарри заметил, как одна девушка — та самая Даша — легко кивнула Софии. Это был жест признания. — Теперь — вы, — Волк повернулся к британцам. — Каждый по очереди. Выходите в центр. Откройтесь Нави. Первым, к его ужасу, вызвали Гарри. Он поднялся, чувствуя, как дрожат колени, и шагнул в центр. Воздух вокруг него сгустился, и он зажмурился, когда голоса начали просачиваться в его сознание. Потом — он увидел их. Сириус. Стоял в трёх шагах, молодой, живой, с улыбкой, которую Гарри помнил так хорошо. Он смотрел на Гарри, но не говорил. Просто стоял, и его глаза, полные любви и печали, были такими настоящими, что Гарри протянул руку, но рука прошла сквозь призрак. — Сириус, — прошептал Гарри, и в голосе его была вся боль, которую он прятал столько лет. — Не плачь, — сказал Волк. — Он не хочет твоих слёз. Он хочет, чтобы ты был сильным. Смотри на него. Он здесь. Он всегда здесь. Прими это. Гарри сглотнул и кивнул. И через мгновение Сириус исчез, оставив после себя серый свет и тишину. Драко вызвали следующим. Он вышел, пытаясь казаться уверенным, но Гарри видел, как дрожат его руки. Он закрыл глаза, и когда открыл — перед ним стоял Люциус. Но не тот Люциус, каким Драко запомнил его — бледный, сгорбленный, затравленный. Тот Люциус, который был когда-то, который водил его по Малфой-мэнору и учил гордости. Мертвый Люциус смотрел на него с сожалением. — Ты стал слабее, — сказал призрак, и голос его был не громче шёпота. — Ты носишь серое. Ты рядом с ними. Я думал, ты лучше. Драко замер. Он хотел закрыть глаза, отвернуться, но Волк сказал: — Смотри. Не отворачивайся. Это твой страх. Если ты отвернёшься сейчас, он будет преследовать тебя всю жизнь. Драко смотрел. Смотрел на отца, который разочарован в нём, и не кричал. Не плакал. Он просто смотрел, пока призрак не начал таять. Когда он сел на место, он был бледнее обычного, но в глазах его горел странный огонь. Гермиона увидела родителей. Тех, чьи лица она стёрла себе из памяти, чтобы защитить их, и теперь они стояли перед ней — живые, настоящие, с растерянными лицами. Они смотрели на неё без осуждения, только с вопросом. И Гермиона поняла: они не злятся. Они ждут. — Я верну вам память, — прошептала она, и голос её сорвался. — Я обещаю. Блейз увидел мать. Она стояла с той же улыбкой, что и при жизни, и смотрела на него с лёгкой насмешкой. — Ты всё ещё притворяешься, сынок? — спросила она, и Блейз услышал её голос впервые за много лет. — Иногда, — ответил он, и в голосе его впервые прозвучала нежность. Волк смотрел на них всех, и когда последний британцы вернулся на место, он поднялся с земли. Он был огромен, и его тень накрывала всех. — Вы справились, — сказал он. — Не идеально. Но вы выжили. Вы увидели тех, кого боитесь. Вы не побежали. Это начало. Он повернулся к Софии, которая сидела с непроницаемым лицом, и его голос стал мягче: — Ты, Романова, опять справилась лучше всех. Ты умеешь смотреть в Навь и не терять себя. Ты — пример. Для всех. Для британцев — особенно. Они должны понять: Навь — это не враг. Это часть жизни. Такой же, как дыхание. София ничего не ответила. Она просто кивнула, и в её зелёных глазах мелькнула тень чего-то похожего на гордость. Когда урок закончился, британцы вышли в коридор — шатаясь, бледные, но не разбитые. Драко молчал. Гермиона сжимала кулаки. Гарри смотрел перед собой и видел лицо Сириуса. София вышла за ними и остановилась. — Вы выжили, — сказала она, и на этот раз в голосе её не было насмешки. — Первый раз в Нави — самый страшный. Потом становится легче. Или нет. Но вы уже не те, кто приехал вчера. Она пошла вперёд, и они двинулись за ней — серые, уставшие, но живые. — Завтра будет новый урок, — сказала она через плечо. — Чернобог. Он не будет показывать вам ваших мёртвых. Он научит вас создавать заклинания с нуля. Это сложнее. Но вы справитесь. Или умрёте. — Ты всегда добавляешь эту опцию, — заметил Драко, и в голосе его наконец-то прорезалась слабая тень привычного сарказма. София обернулась, и в её глазах мелькнул огонёк — почти улыбка: — Потому что это всегда вариант. Но ты, Малфой, явно выбрал жизнь. И это радует. Пойдёмте. Вас ждёт ужин. И они пошли. Потому что, как бы страшно ни было, они понимали: они не одни. И это — самое важное. Они шли по коридору, который всё больше напоминал комнату в старом замке, заваленную коврами и подушками. Воздух стал тёплым и пряным, с запахом мёда, сушёных яблок и старого пергамента. Стены здесь были обтянуты тканью с золотыми узорами, и повсюду горели свечи в резных подсвечниках. — Это кабинет Кота Баюна? — спросил Рон, оглядываясь. — Я думал, он живёт в лесу или в пещере. — Он живёт там, где ему нравится, — ответила София. — Сегодня — здесь. Завтра — может быть в дупле. Он любит перемены. Она остановилась перед дверью, обитой малиновым бархатом, и толкнула её. Они вошли в круглый зал с высоким потолком, с которого свисали золотые цепи с хрустальными шарами. В центре на огромной атласной подушке, усыпанной парчой и вышивкой, сидел Кот. Он был ровно метра в высоту — большой, пушистый, с шерстью серебристого оттенка и глазами, которые переливались от зелёного до янтарного. На нём был расшитый камзол с золотыми пуговицами и крошечный шейный платок, заколотый брошью. Он сидел с царственной осанкой и перебирал лапами витые кисточки на подушке. Вокруг него на низких пуфах сидели ученики Колдотворца. Все были расслаблены, почти сонны, но в их глазах теплилась внимательность. — А вот и наши заблудшие овечки, — сказал Кот, и голос его был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой — как у старого рассказчика, который любит вино и долгие беседы. — Садитесь, садитесь, не стесняйтесь. Британцы, я так понимаю. Ну-ка, покажитесь. Британцы нашли свободные пуфы и сели. Гарри чувствовал себя неловко — кот смотрел на него с таким любопытством, будто читал каждую страницу его жизни. — Гарри Поттер, — протянул Кот, и его глаза чуть прищурились. — Ты носишь в себе частицу тьмы и света. Интересное сочетание. Но ты боишься своей силы. Учись, мальчик, учись. Он перевёл взгляд на Драко: — А ты, Драко Малфой, притворяешься колючкой, но внутри ты мягкий, как этот пуф. Только боишься, что кто-то увидит. Учись не бояться, малыш. Драко открыл рот, но ничего не сказал. Откуда этот кот знал его имя? И как он мог знать то, что Драко прятал от самого себя? — А Гермиона Грейнджер, — Кот игриво вильнул хвостом. — Ты ищешь ответы в книгах, но они лежат в тебе. Не бойся заглянуть внутрь. Гермиона замерла. Она не привыкла, чтобы её читали так легко. — А вот Блейз Забини... — Кот улыбнулся, показав маленькие клыки. — Ты думаешь, что ты холоден. На самом деле ты просто боишься тепла. Оно тебя обжигает. Но без него ты засохнешь. Блейз промолчал, но его пальцы чуть дрогнули. Кот обвёл взглядом всех, и его зелёные глаза остановились на Софии. И тут его голос совершенно изменился — он стал тёплым, почти ласковым, как у бабушки, которая встречает любимую внучку. — А вот и Софьюшка моя, — сказал он, и в голосе его зазвучала нежность. — Как ты, свет мой? Не заморозили тебя британцы? А то я знаю — они с холодом на «ты», а ты, моя хорошая, вся в теплоте. София, которая стояла у двери, скрестив руки, едва заметно улыбнулась — и это была настоящая улыбка, без льда, без насмешки. — Здравствуй, Баюн, — ответила она, и в голосе её прозвучала такая теплота, какой британцы никогда не слышали. — Всё хорошо. Несу тебе ещё одну партию. — Это не партия, — сказал Кот, качая головой с укоризной. — Это ученики. А ты, как всегда, всех за людей не считаешь. Ну, садись, садись, рассказывай. София опустилась на пуф рядом с ним — и этот жест близости, эта лёгкость в позе показали, что между ними давняя, глубокая связь. Кот обернулся к британцам, которые смотрели на него с открытыми ртами. — Что, не ожидали? — спросил он, и в его глазах заплясали искорки. — Вы думали, я буду рычать и пугать? Я — Кот Баюн. Я рассказываю истории. Я пою колыбельные. Но если вы заснёте, я оставлю вас в вашем собственном сне на неделю. Это предупреждение. Он почесал лапой нос и начал урок: — Сегодня я расскажу вам о том, как Кощей Бессмертный потерял свою бессмертную иглу в первый раз. Это случилось тысячу лет назад, когда он был молод и глуп, как вы. И он начал рассказывать. Его голос был гипнотическим, и слова складывались в образы, которые появлялись прямо в воздухе — картины битв, замков, сражений. Британцы забыли, что сидят в кабинете; они перенеслись в прошлое, чувствуя ветер и запах дыма. Кот рассказывал целый час. В конце он замолчал, и тишина казалась оглушительной. — А теперь, — сказал он, — кто из вас ответит, почему Кощей всё-таки вернул иглу в себя? Поднял руку только один ученик Колдотворца. Кот выслушал его, кивнул и посмотрел на британцев: — А вы, дорогие мои, думайте. Я спрошу завтра. Если не ответите — будете до утра слушать мои сказки о том, как вас нашли мёртвыми. Он ухмыльнулся, показав клыки. — Урок окончен. Софьюшка, проводи своих птенцов до столовой. И зайди ко мне вечером — я соскучился. София кивнула и поднялась. Когда британцы вышли в коридор, они молчали. Только Рон выдавил: — Он назвал тебя... Софьюшка? — Я знаю его с детства, — сказала София, не оборачиваясь. — Он мой наставник по истории и литературе. И он единственный, кто называет меня так. Это не обсуждается. — Он... он тебя любит, — сказала Гермиона, и в голосе её звучало изумление. София на мгновение остановилась. Потом тихо, почти неслышно, сказала: — Я знаю. — и продолжила идти. Британцы шли за ней. Они не знали, что удивляет их больше — то, что Кот Баюн умеет быть нежным, или то, что София, ледяная статуя, позволяла себе быть просто «Софьюшкой». Это был ещё один урок. И они начали понимать, что у этого мира есть свои правила — и свои теплоты, скрытые за слоями холода.