ковчег нави

Они вошли в столовую, и она оказалась непохожей на всё, что они видели раньше. Это был огромный зал, вырубленный в скале, с высокими сводами, с которых свисали корни деревьев, переплетённые с магическими светильниками. Столы были длинными, деревянными, грубо обтёсанными, с резными узорами по краям, и за ними уже сидели ученики Колдотворца. Все факультеты вместе — чёрные, белые, синие, зелёные, красные и серые — но никто не разговаривал. Тишина стояла почти полная, только слышен был звон ложек о глиняные миски, шипение свечей и иногда тихий, почти неслышный шелест. На столах стояли миски с густым супом, чёрным хлебом, кусками мяса, квашеной капустой, огурцами, мочёными яблоками и ещё чем-то, что пахло травами и мёдом. Пар поднимался над едой, и в воздухе витал запах тепла и сытости. София указала им на места за длинным столом в центре, где уже сидели её сокурсники — Ваня с перевязанной головой, Даша, ещё несколько учеников, которые смотрели на британцев с нечитаемыми лицами. — Садитесь, — сказала София тихо, почти шепотом. — Ешьте. Молча. Вопросы — после. Она села во главе, и ученики Колдотворца сразу же опустили глаза, начав есть. Британцы, повинуясь, тоже взялись за ложки. Суп оказался наваристым, с мясом и какими-то кореньями, которые придавали ему терпкий, травяной вкус. Хлеб был плотным, чуть кисловатым, но тёплым. Гермиона, которая съела уже почти половину миски, не выдержала. Она подняла голову и, нарушив тишину, спросила: — София, я хотела спросить… Здесь столько странных правил. Например, почему нельзя передавать ничего через порог? София медленно подняла глаза. Она не рассердилась, но в её взгляде появилась лёгкая укоризна. Она отложила ложку и сказала тихо, но так, что было слышно за соседними столами: — Я же сказала — молча, Грейнджер. Когда я ем, я глух и нем. Потом спросишь. Гермиона сжалась и опустила голову. Ученики Колдотворца, не поднимая глаз, едва заметно усмехнулись. Даша качнула головой, но промолчала. Обед прошёл в тишине. Было слышно только, как жевали, пили, звякали ложки. Иногда кто-то из учеников просил подать хлеб или соль — но это делалось жестами, без слов. Британцы чувствовали себя неловко, но старались не нарушать порядок. Когда тарелки опустели, София поднялась, и все ученики Колдотворца автоматически поднялись следом. Она кивнула британцам, и те, поняв, тоже встали. — Выходим, — сказала София, и повела их в коридор, где через несколько шагов остановилась у каменной скамьи, прислонившись к стене. — Теперь можете спрашивать, — сказала она, скрестив руки на груди. Гермиона, сгорая от любопытства, снова повторила: — Почему нельзя передавать через порог? Это какое-то суеверие? — Нет, — ответила София спокойно. — Это правило. Основанное на знании. Под порогом каждого дома здесь, в Колдотворце, и в каждой русской избе зарывают прах предков. Самый первый. Те, кто построил дом. Их кости и пепел лежат там, охраняя границу между домом и внешним миром. Если ты передаёшь что-то через порог, ты переступаешь через них. Ты тревожишь мёртвых. Это неуважение. Они могут разгневаться. Гермиона открыла рот. Рон побледнел. — Вы… вы хороните людей под порогом? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Мы хороним прах, — поправила София. — Не тела. Пепел. Это уважение. Так человек остаётся навсегда со своей семьёй. Но если ты передаёшь вещь через порог, ты словно говоришь: «Мне всё равно, что здесь лежат мои предки». Духи обижаются. И тогда дом начинает болеть. — А кровати? — спросил Гарри. — Почему они все стоят не головой к двери, а как-то иначе? — Потому что нечисть, — сказала София, и в голосе её появилась сталь. — Есть нечисть, которая входит в дом и проверяет, все ли живы. Она осматривает комнаты. Если кровать стоит ногами к двери, она может подумать, что ты уже мёртв. Мёртвых выносят вперёд ногами. Она может вынести тебя, думая, что ты — покойник. И тогда ты проснёшься за порогом, в лесу, без памяти, без магии. Если повезёт — просто замёрзнешь. Если нет — утонешь в Нави. Драко, который слушал с каменным лицом, не выдержал: — Это же просто сказки, правда? Просто старые поверья. — Поверья, — повторила София, и в её голосе прозвучал холодный смех. — Ты видел лешего, Малфой. Ты говорил с мёртвыми. Ты сидел на уроке у Бабы Яги, которая живёт уже пятьсот лет. И ты спрашиваешь, поверья это или нет? — она шагнула к нему. — Если ты не уважаешь правила, нечисть тебя сожрёт. Они не спрашивают, веришь ты в них или нет. Они просто есть. — А зеркала? — быстро спросила Гермиона, которая уже мысленно записывала всё. — Почему в спальнях их нет? — Потому что зеркала — это граница между мирами. В них может отразиться кто угодно. Тот, кто смотрит оттуда. И если ты случайно встретишься с ним взглядом, он может обменяться с тобой местами. Ты останешься в Нави, а он — в Яви. Мы закрываем зеркала тканью. Ты видела в гостиной серого крыла зеркало — оно закрыто. Не открывай. Никогда. Британцы молчали. Тишина была тяжёлой, как свинец. — Ещё вопросы? — спросила София. — Почему нельзя свистеть в доме? — тихо спросил Невилл, который стоял позади и дрожал. — Потому что свист — это зов. Он привлекает нечисть, которая думает, что её зовут. Если ты свистнешь, кто-то может прийти. И не факт, что ты хочешь его видеть. — А что с окнами? Их всегда держат приоткрытыми, — сказала Гермиона. — Даже зимой. — Это для того, чтобы душа могла выйти, если ей станет тесно, — ответила София. — Если окно закрыто наглухо, душа может задохнуться в стенах. Особенно детская. Поэтому окно всегда чуть приоткрыто. Даже в мороз. Она оглядела их бледные лица и чуть улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. — Всё, что вы называете «суевериями», — это способы выживания в этом мире. Мы живём рядом с Навью, с духами, с нечистью. Они не злые — они древние. Они сильнее нас. Мы не можем победить их. Мы можем только договориться. Правила — это договор. Если мы их соблюдаем, они нас не трогают. Если нет — пощады не будет. Она развернулась и пошла по коридору, но добавила через плечо: — Запомните это. И перестаньте смотреть на наш мир как на сказку. Это ваша новая реальность. Чем быстрее вы её примете, тем больше шансов у вас выжить. И они пошли за ней — серые, напуганные, но с открытыми глазами. Они начали видеть мир иначе. В каждой трещине на стене, в каждом скрипе половиц, в каждом пороге, через который нельзя передавать, — они начинали видеть правила. Древние, жестокие, но справедливые. И где-то за их спинами, в столовой, ученики Колдотворца собирали посуду, переглядываясь и улыбаясь. Они знали, что британцы только что сделали первый шаг к тому, чтобы перестать быть чужими в этом мире. И что София Романова, их холодная декан, на самом деле дала им больше, чем они могли понять — она дала им ключ к выживанию. Они вышли из столовой, и сытный обед немного притупил страх, но не до конца. Впереди было ещё три урока — до ужина оставалось почти четыре часа, и София уже вела их по коридору, который уходил вверх, в ту часть Колдотворца, где воздух был суше и свет казался более ярким, хотя синие огни по-прежнему горели вдоль стен. — Сейчас у нас три урока подряд, — сказала София, не оборачиваясь. — Чернобог, Вий, Упырь. Вам будет сложно. Но это — основа. Вы научитесь творить, защищаться и понимать мир, в котором живёте. Без этого — вы мёртвы. — Три урока? — простонал Рон. — Мы только что поели, я бы поспал часик… — Спать будешь в Нави, — ответила София ледяным тоном. — Если не справишься. Так что идём. --- Первый урок: Чернобог — Создание заклинаний Кабинет Чернобога находился в самом сердце горы, в зале, где стены были выложены чёрным обсидианом, а потолка не было видно — только бездонная тьма, в которой иногда вспыхивали искры. В центре зала стоял трон из костей и обсидиана, на котором сидел он. Чернобог. Он был высоким, худым, одетым в длинную чёрную мантию, которая переливалась серебром при каждом его движении. Лицо его было бледным, почти сияющим, и глаза — два чёрных колодца, в которых нельзя было разглядеть дна. Он не улыбнулся, когда они вошли. Он просто смотрел. — Садитесь, — сказал он, и голос его звучал как шёпот ветра в пустоте. — Сегодня вы научитесь создавать заклинания с нуля. Без палочек. Без слов. Только намерение и кровь. Он поднял руку, и воздух вокруг его пальцев начал светиться — чёрным, но не пустым, а глубоким, как космос. Искры слетали с его ладони, складываясь в узоры, и через мгновение над его рукой вспыхнул огонь — не горячий, а ледяной, бело-голубой. — Это — заклинание, которое я создал тысячу лет назад, — сказал он. — Никто не знает его, кроме меня. Потому что я создал его из своей крови и воли. Он щёлкнул пальцами, и огонь исчез. — Теперь — вы. Встаньте в круг. Закройте глаза. Почувствуйте магию внутри себя. Она не в палочке. Она в ваших жилах. Британцы, дрожа, встали в круг вместе с учениками Колдотворца. София осталась в стороне, наблюдая. Гарри закрыл глаза. Сначала он ничего не чувствовал. Потом — тепло, слабое, почти незаметное, разлилось по рукам. Он сосредоточился, сжал кулаки, и на его ладонях вспыхнула слабая искра. — Хорошо, Поттер, — сказал Чернобог, и в его голосе не было эмоций. — Ты почувствовал. Теперь — сформируй. Создай мысль. Сделай её реальной. Гарри открыл глаза. Искра погасла. — Не получилось, — сказал он разочарованно. — Ты боишься своей силы. Ты не хочешь брать на себя ответственность за неё. Это — первый барьер, — Чернобог перевёл взгляд на Драко. — Ты. Попробуй. Драко закрыл глаза, сжал кулаки и сосредоточился. Внутри него что-то щёлкнуло — и в руках появился слабый серый свет, который тут же погас. Чернобог посмотрел на него и чуть наклонил голову: — Ты тоже боишься. Но не своей силы — своей слабости. Ты думаешь, что не достоин. И это — твой барьер. Драко опустил глаза, но ничего не сказал. — Грейнджер, — Чернобог обратился к Гермионе. — Попробуй. Гермиона закрыла глаза. Она думала о книгах, о знаниях, о том, что магия — это логика. Она сжала кулаки, и на её ладонях засиял ровный белый свет — чистый, горячий. Но через секунду он погас. — Ты пытаешься понять магию умом, — сказал Чернобог. — Но магия — это чувство. Ты слишком много думаешь. Научись чувствовать. Гермиона выдохнула, и в глазах её появилась тень разочарования. Чернобог обвёл взглядом всех, остановился на Софии и сказал, обращаясь к ученикам: — Смотрите. Вот пример того, как надо. София вышла в центр круга, не спрашивая разрешения. Она закрыла глаза, и через мгновение вокруг неё засиял свет — ровный, серый, переливающийся серебром. Он был спокойным, уверенным, и от него исходила сила, которую невозможно было не почувствовать. — Это — не слова, — сказал Чернобог. — Это — намерение. Это — уверенность. Она создала это заклинание за два года до того, как попала в Колдотворец. Без палочки. Без учителей. Просто поняв, что магия — это она. София открыла глаза, свет погас, и она вернулась на место, не произнеся ни слова. Британцы смотрели на неё с новым чувством — смесью зависти, уважения и страха. Она была не просто студенткой. Она была чем-то большим. --- Второй урок: Вий — Защита от тёмной магии Зал Вия был низким, тёмным, с влажными стенами, с которых капала вода. В центре, на каменном пьедестале, стоял он. Вий. Он был огромным, покрытым корнями и тиной, с ногами, похожими на столбы, и лицом, которое было невозможно разглядеть — оно было скрыто тяжёлыми веками, которые спускались до самых губ. Он не шевелился. Он просто стоял, и от него исходила такая мощная волна страха, что Рон невольно отшатнулся. — Не смотрите на него, — прошептала София, стоящая рядом. — Когда он откроет глаза, смотреть можно только на одного — того, кто выйдет в центр. Если ты посмотришь на него без подготовки — он заберёт тебя в Навь. Она подошла к британцам и сказала тихо: — Сегодня вы будете учиться смотреть в глаза страху. Каждый из вас выйдет в центр, и Вий откроет глаза на секунду. Вы должны выдержать его взгляд. Если нет — вы провалитесь в Навь. Я вытащу вас, но будет больно. — Кто первый? — спросил голос Вия, низкий, как скрип земли. Британцы переглянулись. Первым вызвался Гарри. Он вышел в центр, встал прямо перед Вием. Тот медленно, с хрустом, поднял веки. Глаза у Вия были жёлтые, горящие, как два солнца, и когда они посмотрели на Гарри, он почувствовал, как всё внутри сжимается. Страх захлестнул его — липкий, животный, он хотел отвернуться, убежать. Но он не отвернулся. Он смотрел. Секунда. Вторая. Третья. Вий опустил веки, и Гарри, шатаясь, отошёл в сторону. — Хорошо, — сказал Вий. — Ты не боишься смерти. Это — сила. Драко вышел вторым. Когда Вий открыл глаза, Драко почувствовал, как страх пробирает до костей — он увидел своего отца в Азкабане, своё детство, свои ошибки. Он хотел закричать. Но он стоял. Вий опустил веки. — Ты боишься, но ты не убегаешь. Это — тоже сила. Гермиона выстояла. Блейз — тоже. Рон чуть не рухнул, но София поймала его за плечо, и он не упал. — Вы научились смотреть страху в глаза, — сказал Вий. — Теперь вы сможете защищаться. Идите. --- Третий урок: Упырь — Магловская химия и физика Этот кабинет пах серой и горелым металлом. На столах стояли колбы, пробирки, какие-то непонятные приборы с шестерёнками, а в центре сидел Упырь. Он был сутулым, с длинными руками и ногтями, как у хищной птицы. На нём был лабораторный халат, запачканный чем-то зелёным, и маленькие очки на носу. — Ах, новые лица! — сказал он голосом, похожим на скрип, и улыбнулся, показав два длинных клыка. — Британцы, да? Думаете, вам не нужна химия, потому что у вас есть палочки? Как бы не так! Он подошёл к столу, где стояла колба с мутной жидкостью, и капнул туда что-то прозрачное. Жидкость зашипела, засветилась ярко-оранжевым, а потом взорвалась — мягко, но ярко, разбрызгивая искры по всей лаборатории. — Это — химия! — сказал Упырь. — Магия подчиняется законам природы. Если вы не понимаете, как взаимодействуют элементы, ваше зелье взорвётся у вас в руках. Если вы не знаете, что такое давление, ваша берёза упадёт вместе с вами. Физика — это основа всего. Даже в Нави. Он раздал им пробирки с разными жидкостями. — Смешайте это. Без магии. Только руки и знание. Если смешаете правильно — увидите синий свет. Если нет — я вас оболью. Это весело. Гермиона загорелась. Она любила химию, знала её основы, и быстро смешала жидкости в правильной пропорции. Синий свет засиял в пробирке. — О! — Упырь подошёл к ней и похлопал по плечу — холодной, липкой ладонью. — Хорошая девочка! Ты понимаешь. А ты, — он повернулся к Драко, который смотрел на пробирку с отвращением, — ты, Малфой, смешивай, смешивай, не бойся. Это же не мертвец, это просто кислота! Драко налил в пробирку одну жидкость, потом другую — и смесь зашипела, выпустив струю едкого дыма. — Неправильно! — Упырь плеснул в Драко чем-то холодным и липким — вода? Или что-то другое? — и тот вздрогнул, вытирая лицо. — В следующий раз будет кислота! Британцы продолжили работать. Это был странный урок — без магии, только с пробирками и реакциями. Но к концу занятия они поняли, что Упырь прав. Мир устроен по законам, которые можно понять. И если ты их знаешь — ты выживешь. Когда урок закончился, они вышли в коридор, мокрые, перепачканные, но с новым чувством. — Это было… странно, — сказал Рон. — Он полил меня… чем-то? — Водой, — ответила София. — Он любит пугать. Но если бы он был серьёзным, это действительно была бы кислота. Научитесь смешивать правильно. Она повела их к столовой, и впервые за день британцы чувствовали себя не просто выжившими, а немного — самыми капельку — понимающими. — Мы научились создавать заклинания, смотреть страху в глаза и смешивать кислоту, — сказал Драко, и в голосе его послышалась усталая гордость. — За один день. — За один день, — подтвердила София. — А завтра будет новый. И снова. И снова. Или вы выживете, или утонете. Но я вижу, что вы — те, кто выплывает. И в её голосе, впервые, не было насмешки. Только признание. Вечерняя тренировка началась ровно в половине седьмого. Британцы едва успели перевести дух после уроков, как София появилась в гостиной серого крыла и коротко бросила: — Во двор. Через пять минут. Кощей не ждёт. Они выбежали в каменный двор, где уже строились ученики Колдотворца — все факультеты, все курсы, сотня или больше человек. В центре, на возвышении из валунов, стоял Кощей Бессмертный. В вечернем свете его фигура казалась ещё более жуткой — два с половиной метра сухой кожи и костей, глазницы полыхают фиолетовым, длинные пальцы сжимают посох, который он использовал как указку. — Сегодня, — сказал он, и голос его прокатился по двору, как гром, — вы будете работать в два раза больше, чем утром. Илья слишком мягок с вами. Я исправлю это. По рядам учеников пробежал холодный шёпот, но никто не посмел возразить. Даже ученики Колдотворца, привыкшие к нагрузкам, выглядели напряжёнными. — Разминка, — сказал Кощей. — Тысяча прыжков на месте. Начали. Тысяча прыжков. Без счёта. Просто прыгать, пока он не скажет «стоп». Первые сто дались легко, вторые — тяжелее. Где-то на пятисотом у Рона подкосились ноги, и он упал, но рядом стоящий ученик Колдотворца молча подхватил его под руку и заставил встать. Рон понял: здесь не падают. Здесь встают. — Хорошо, — сказал Кощей через десять минут, когда все были мокрыми от пота. — Теперь — полоса препятствий. Я создал её на ходу. Она меняется. Смотрите в оба. Он щёлкнул пальцами, и двор начал трансформироваться. Земля вздыбилась, образуя рвы и насыпи, из-под камней вырвались струи холодной воды, а в воздухе закружились магические шары, которые летали хаотично и больно били по плечам и головам тех, кто не успевал увернуться. — Пять кругов. Бегом. Кто упадёт — будет отжиматься, пока не встанет. Кто остановится — получит удар током. Гарри рванул вперёд, чувствуя, как мышцы горят, а лёгкие разрываются от холода. Рядом бежал Драко — его лицо было красным, но он не сбавлял темп. Гермиона спотыкалась, но поднималась и бежала дальше. Блейз двигался как призрак — быстрее всех, ловко уклоняясь от шаров. — Быстрее, быстрее! — кричал Кощей. — Вы медленнее, чем мёртвые! На втором круге Кощей щёлкнул пальцами, и перед ними выросла стена из земли. Ученики Колдотворца перепрыгивали её, как кошки. Гарри попытался — и чуть не упал, но в последний момент София, бежавшая рядом, подхватила его под локоть и перекинула через стену, словно он был пушинкой. — Не останавливайся, — сказала она на бегу и исчезла вперёд. На третьем круге Кощей добавил колючие кусты, которые вырастали прямо из-под ног и хватали за лодыжки. Рон зацепился и полетел лицом в грязь. Два ученика Колдотворца пробежали мимо, но один из них — тот самый Ваня, с перевязанной головой — задержался на секунду и помог Рону встать: — Давай, британец. Не сдавайся. Рон кивнул и побежал дальше, удивляясь, что ему помог тот, кто ещё утром предрекал им пизду. На четвёртом круге Кощей остановил всех и, глядя на них сверху, сказал: — Теперь — новое упражнение. Вы будете нести друг друга. На спине. Смена каждые сто метров. Весь круг. Тот, кто уронит напарника — сделает пятьдесят отжиманий и начнёт заново. — Он издевается, — простонал Драко, но тут же схватил ближайшего ученика Колдотворца и взвалил его на плечи. Тот оказался неожиданно лёгким. Драко побежал, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в коленях. Гарри взял на спину Рона. Рон не был лёгким, но Гарри стиснул зубы и пошёл вперёд. На середине круга он хотел упасть, но увидел Софию — она несла на спине сразу двоих учеников, бежала ровно, без видимого усилия, и подбадривала их: — Дышите, не задерживайте дыхание. Работайте ногами, а не спиной. К концу круга британцы валились с ног. Кощей смотрел на них с высоты и, когда последний пересёк финишную черту, кивнул: — Отлично. Теперь — отжимания. Сто с хлопком. Каждый хлопок — один раз. Начали. Сто с хлопком. Это было хуже, чем просто отжимания. Руки горели, плечи болели, но они делали. Сначала — пять, потом десять, двадцать. Драко упал на тридцатом, но София, пробегая мимо, придержала его за плечо: — Малфой, ты сильнее, чем думаешь. Ещё двадцать. Давай. Драко поднялся и сделал ещё двадцать. — Теперь приседания. С гантелями. Двести. За мной! Кощей показывал упражнения, и все повторяли. Его движения были быстрыми и точными, хотя тело его, казалось, должно было рассыпаться от нагрузки. Но Кощей не уставал. Он был вечным. София работала в полную силу, не уступая Кощею, и британцы видели, как ученики Колдотворца смотрят на неё с уважением. Она не просила пощады, не жаловалась. Она просто делала — и это заставляло их делать больше. — Последнее упражнение, — сказал Кощей, когда уже начало смеркаться. — Бой с тенью. Каждый из вас будет драться с собственной тенью. Тень знает все ваши слабости. Она будет бить вас туда, где больнее. Вы должны победить её. Или она победит вас. Он взмахнул посохом, и тени под ногами ожили. Они отделились от тел и встали напротив, принимая форму своих хозяев. У Гарри тень была высокой, с его лицом, но с более тёмными, горящими глазами. Она бросилась на него, и Гарри начал защищаться. Удары тени были болезненными — она била точно по тем местам, где были старые раны. Но Гарри вспомнил, чему учил его Илья, и начал уклоняться, нанося удары в ответ. Драко дрался со своей тенью, которая была холодной и насмешливой. Она копировала его движения, но делала их быстрее. Драко злился — и через злость нашёл ритм. Он начал побеждать. Гермиона боролась со своей тенью, которая была книгой — она пыталась задавить её знаниями, но тень уклонялась и била по рукам. Гермиона зажмурилась и, доверившись интуиции, нанесла удар наугад — и попала. Тень рассыпалась. Блейз дрался молча, и его тень была такой же холодной и быстрой. Они кружили друг вокруг друга, и когда Блейз понял, что тень — это он сам, он просто остановился и закрыл глаза. Тень замерла и исчезла. Кощей смотрел на всё это с высоты, и на его костяном лице не было эмоций. Но когда София, драясь со своей тенью, разорвала её одним движением руки, он кивнул и сказал: — Моя дочь всегда была лучшей. Даже в бою с собой. Он поднял посох, и тени исчезли. — Тренировка окончена. У вас пятнадцать минут на то, чтобы привести себя в порядок. Ужин через двадцать минут. Вы выжили. Но завтра будет хуже. Они разошлись — хромая, сбиваясь с ног, но не сломленные. София подошла к британцам и, глядя на их мокрые, грязные лица, сказала: — Вы продержались. У Кощея никто не сдаётся. У вас получилось. Она развернулась и пошла к выходу из двора, и они двинулись за ней — уставшие, но с чувством, что они пережили что-то важное. Рон, который едва волочил ноги, прошептал: — Он в два раза больше, чем Муромец. И он придумывает на ходу. — Он — Кощей, — ответила София через плечо. — Он живёт в Нави. Он не знает усталости. И он не даст вам отдыхать. Но именно поэтому вы станете сильнее. Они вошли в столовую, где уже ждал ужин — горячий, сытный, с мясом, кашей и горячим чаем. Британцы набросились на еду, чувствуя, что каждая клетка тела требует восстановления. За соседним столом сидели ученики Колдотворца — они тоже ели, но в их движениях чувствовалась привычная собранность. Ваня, заметив взгляд Рона, поднял кружку с чаем и кивнул: — Молодцы, британцы. Вы не упали. Рон поднял свою кружку в ответ. Это был жест взаимного уважения. Ужин прошёл в тишине. Когда тарелки опустели, София поднялась и сказала: — Идём. Вам нужно отдохнуть. Завтра — новый день. И новые испытания. Они вышли из столовой, и когда они поднимались по лестнице в серое крыло, Гарри поймал себя на мысли, что он больше не боится Кощея. Он уважает его. И боится только одного — подвести Софию, которая вела их через этот ад с железной уверенностью. Она остановилась у входа в гостиную и, обернувшись, посмотрела на них. Её зелёные глаза были уставшими, но в них горел свет — холодный, но не злой. — Вы — мои, — сказала она. — И пока вы мои, я не дам вас сломать. Но вы должны быть готовы к тому, что сломать вас будут пытаться каждый день. Идите спать. Завтра в пять утра — я приду. Без опозданий. Она развернулась и ушла, оставив их стоять в тишине коридора, где гобелены на стенах колыхались, и где-то в глубине слышался шёпот Нави. Они вошли в комнаты и попадали на кровати, даже не раздеваясь. Но в их головах звучал голос Софии — и это было лучше любого заклинания. Потому что они знали: завтра снова придёт Кощей. Но они выживут. Потому что они — её ученики. И она не даст им погибнуть. Они добрались до серого крыла почти ползком. Каждый шаг давался с трудом, каждый вдох отдавался болью в груди, а руки тряслись так сильно, что Драко не смог даже повернуть ручку двери — её пришлось открывать Теодору, который сам едва стоял на ногах. Гостиная встретила их тишиной. Гобелены на стенах чуть колыхались, будто дышали, а в камине мерцал холодный голубой свет. Но никто не обратил на это внимания. Они просто рухнули на ближайшие поверхности — кто на диван, кто на кресло, кто прямо на пол, раскинув руки и глядя в потолок. Рон лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел в одну точку. Его губы шевелились, но звуков не было. Язык отказывался слушаться. Гермиона сидела на полу, прислонившись к стене, и её руки бессильно лежали на коленях. Гарри опустился на пуф, закрыл глаза и просто пытался дышать — ровно, глубоко, но каждый вдох обжигал лёгкие. Драко стоял, опершись о спинку кресла, и смотрел в стену. Его взгляд был пустым. Впервые в жизни он не мог найти слов для колкости. Блейз сидел на полу, скрестив ноги, и его лицо выражало ту же опустошённость, что и у остальных. Даже его вечная невозмутимость дала трещину. Они не говорили. Не потому, что не хотели — просто не могли. Голосовые связки отказывались работать, а мозг, перегруженный информацией, болью и страхом, выдавал только обрывки мыслей. --- Гарри закрыл глаза, и перед ним пронеслись картины дня. Кощей. Его фиолетовые глазницы, его голос, который проникал в самую душу. Он думал о том, как бежал по полосе препятствий, как нёс Рона на спине, как дрался с собственной тенью, которая знала все его слабости. Тень Поттера была быстрой, жестокой, она била точно по шрамам — старым и новым. Гарри чувствовал, как его колени всё ещё дрожат от напряжения, а руки болят после стольких отжиманий. Он думал о Софии. Как она появилась в лесу, как дала подзатыльник Драко, как вела их через все эти ужасы, не показывая ни капли слабости. Она была везде: у Кощея, у Яги, у Волка, у Чернобога. Она бегала быстрее всех, поднимала тяжести, дралась с тенью и побеждала. Гарри вспомнил, как она перекинула его через стену, как подхватила Рона, когда тот упал. Она не просила благодарности. Она просто делала своё дело. И в этом была её сила. «Как она это выдерживает?» — подумал Гарри. — «Каждый день? Год за годом?» Он представил, что будет завтра. И содрогнулся. Первый день — только начало. А впереди — целый год. --- Гермиона смотрела на свои руки. Они были красными, содранными, с мозолями, которых у неё никогда не было. Она думала о том, как её ударила Яга тростью, как она резала корень и проливала слёзы, сдерживая крик. Она вспомнила голоса в Нави — шёпот родителей, которых она стёрла из памяти. Они смотрели на неё без осуждения, но с такой тоской, что сердце сжималось. Она думала о том, что всё, что она знала о магии, оказалось бесполезным. Палочка — просто палка. Заклинания — просто слова. Здесь магия была в крови, в намерении, в страхе и ярости. И она, Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса, чувствовала себя первокурсницей, которая ничего не понимает. «Я должна узнать больше», — шептал её внутренний голос. — «Я должна понять, как это работает». Но тело кричало о покое, о сне, о тишине, в которой не будет голосов мёртвых. Она закрыла глаза, и перед ней возникло лицо Софии. Такая молодая, но такая старая. Такая сильная, что казалась несгибаемой. Гермиона завидовала её хладнокровию и боялась его одновременно. --- Драко стоял и не мог пошевелиться. Каждый мускул ныл, плечо, которое ударил Алексей на утренней тренировке, пульсировало тупой болью. Он думал о том, как Вий смотрел на него своими жёлтыми глазами, проникая в самые тёмные уголки души. Драко видел своего отца — мёртвого, разочарованного, стоящего в серой дымке. Он слышал его голос: «Ты стал слабее». И это было хуже любой физической боли. Он думал о Чернобоге, который сказал, что он боится своей слабости. И Драко знал, что это правда. Он всю жизнь прятал страх за высокомерием, но здесь, в Колдотворце, маски слетали. Здесь все видели его насквозь. И особенно София. Он вспомнил, как она подошла к нему на тренировке, когда он упал на отжиманиях, и сказала: «Ты сильнее, чем думаешь». Её голос был холодным, но в нём было что-то, что заставило его подняться. Она не пожалела его. Она просто дала ему шанс. «Как она это делает?» — думал Драко. — «Как можно быть такой... несгибаемой?» Он сжал кулаки, и боль от ногтей, впившихся в ладони, отрезвила его. Он выжил. Сегодня. А завтра — снова. И он не хотел сдаваться. Не перед ней. Не перед ними. --- Блейз сидел на полу и смотрел в стену. Он думал о матери, которая появилась перед ним в Нави. Она смотрела на него с той же лёгкой усмешкой, что и при жизни, и спрашивала: «Ты всё ещё притворяешься?» Он не ответил. Он не знал, как ответить. Потому что он действительно притворялся — что ему всё равно, что он сильный, что он не боится. Но здесь, в этом аду, притворяться было бесполезно. Он думал о Кощее, о его бесконечных упражнениях, о том, как тот придумывал новые на ходу. О том, как Ваня помог Рону подняться. О том, как София несла двоих на спине. Она была не просто сильной — она была примером. И Блейз, который никогда никому не завидовал, вдруг понял, что хочет быть таким, как она. «Это безумие», — подумал он. — «Я хочу быть похожим на неё. На эту ледяную русскую стерву, которая ломает нас каждый день. Что со мной не так?» Он усмехнулся — слабо, едва заметно — и закрыл глаза. --- Рон лежал и не мог пошевелиться. Каждая клетка его тела кричала о боли. Он думал о том, как его ударила Яга, как он чуть не упал на полосе препятствий, как Ваня помог ему встать — тот самый парень, который ещё утром сказал, что им «пизда». Рон не понимал, как здесь люди могли быть одновременно жестокими и добрыми. Как они могли бить и тут же протягивать руку. Он думал о Софии. О том, как она спокойно снесла дверь, как она разговаривала с лешим, как она улыбалась Коту Баюну. Она была разной, и это пугало его больше всего. Рон привык к чёрно-белому миру: враги и друзья, добро и зло. А здесь всё было серым. Как их факультет. Как их будущее. «Я не выживу», — подумал он. — «Я сломаюсь. Я не такой сильный, как они». Но тут же он вспомнил, как Гермиона посмотрела на него на тренировке, когда он упал. В её глазах не было страха. Только решимость. И Рон понял, что не может подвести её. Не может подвести Гарри. Не может подвести Софию, которая верит в них, даже если не говорит этого. --- Тишина в гостиной была тяжёлой, как свинец. Никто не произнёс ни слова. Только тяжёлое дыхание, иногда — тихий стон, когда кто-то пытался пошевелиться и боль пронзала мышцы. Они не говорили о том, что пережили. Не обсуждали преподавателей. Не жаловались. Потому что у них не было сил. Но в каждом из них теплилась одна и та же мысль: «Мы выжили. Мы выдержали. Завтра будет снова. Но мы будем готовы». Потом, через десять минут или час — никто не мог сказать точно, — они начали по одному подниматься и уходить в спальни. Кто-то шёл, опираясь на стены, кто-то полз. Рон просто скатился с дивана и пополз по полу, не в силах встать. Гарри помог ему добраться до кровати. Он уложил Рона, услышал, как тот бормочет что-то неразборчивое, и понял, что Рон уже засыпает. Сам Гарри лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок, где тени танцевали в голубом свете. Он думал о Сириусе, которого увидел в Нави. Он думал о Софии, которая дала ему шанс. Он думал о завтрашнем дне, который обещал быть таким же страшным, как сегодня. «Я не хочу здесь быть, — подумал он. — Но я не хочу умирать. Поэтому я буду здесь. Потому что она сказала, что я справлюсь». Он закрыл глаза, и в темноте перед ним возникло лицо Софии. Усталое, но твёрдое. Холодное, но не безразличное. «Спокойной ночи, Софья», — прошептал Гарри одними губами. И провалился в сон — без снов, без голосов, только тишина и боль, которая тихо пульсировала в каждой клетке. В соседней комнате Драко лежал на спине и смотрел в потолок. Он не мог заснуть. Перед ним всё ещё стоял отец, разочарованный и серый. Перед ним стояла София, которая смотрела на него с вызовом. Перед ним был Кощей, который говорил, что ненависть — это сила. «Я ненавижу этот мир, — подумал Драко. — Я ненавижу эту школу. Я ненавижу эту женщину, которая ломает нас каждый день». Но тут же он понял, что это неправда. Он не ненавидел Софию. Он боялся её. И восхищался. Он хотел стать таким, как она. Несгибаемым. Он закрыл глаза и прошептал в темноту: — Завтра я буду сильнее. Я обещаю. И заснул, погружаясь в тяжёлый, безмолвный сон, где не было ни преподавателей, ни Нави, ни боли. Только тьма, которая обнимала его, как старая подруга. Она шла по пустому коридору, и каблуки её не цокали — она летела над камнем, не касаясь его, потому что ноги отказывались держать. Больше не держать. День был слишком долгим, слишком тяжёлым даже для неё. Каждый мускул гудел, каждая кость ныла, но лицо оставалось бесстрастным, потому что показывать слабость здесь — значит проиграть. А она не проигрывала. Никогда. Коридор сужался, переходя в узкий проход, который вёл в её личное крыло. Там, за поворотом, была дверь. Только одна. Никто не имел права туда входить. Ни ученики, ни деканы, ни даже Кощей. Только она. Это было её убежище, её крепость, где она могла снять маску и стать той, кого никто не видел. Она повернула за угол и замерла. В конце коридора, у её двери, стоял силуэт. Женский, тонкий, с длинными волосами, которые струились по плечам. Она была одета в белое платье — такое же, как в тот день, когда София видела её в последний раз. Такое же, как на фотографиях, которые сожгли большевики. София остановилась. Сердце пропустило удар. Воздух стал холоднее, чем обычно, и в нём запахло пылью, ладаном и кровью. Старой, давно высохшей кровью. — Мама, — прошептала она, и голос её дрогнул. Единственное слово, которое никто никогда не слышал от неё. Единственное слово, которое она не позволяла себе произносить. Силуэт не двигался. Он стоял, глядя на неё пустыми глазницами — там не было глаз, только тьма. И в этой тьме София увидела всё, что пыталась забыть. --- Она была маленькой. Совсем маленькой, когда мать впервые ударила её. Не за дело, не за проступок — просто потому, что была в ярости, потому что отец ушёл, потому что мир рушился. Трость оставила след на спине. София помнит этот след до сих пор. Потом было холодно. Мать выгоняла её на улицу зимой, в одной рубашке, и говорила: «Ты должна стать сильной. Холод учит силе». Она стояла на снегу, дрожа, и смотрела на окна, где горел свет. Мать смотрела на неё из-за занавески. Никогда не выходила. Никогда не звала назад. — Ты не умеешь ничего, — говорила мать, когда София пыталась колдовать. — Ты неумеха. Ты позор. Никто никогда не полюбит тебя, если ты останешься такой слабой. Она отрубала ей пальцы магией — не до конца, чтобы они срастались, но боль была. София помнит, как кричала, как слёзы замерзали на щеках. Мать смотрела и улыбалась. Улыбалась, пока София заново училась писать, училась держать палочку. — Ты должна запомнить боль, — говорила мать. — Боль учит выживать. Однажды она вонзила нож в грудь Софии. Неглубоко, чуть выше сердца. Она хотела показать ей, что смерть — это не страшно. София упала на пол, чувствуя, как кровь заливает платье. Мать стояла над ней и смотрела. — Встань, — сказала она. — Ты не умрёшь. Я не разрешаю. И София встала. Потому что другого выбора не было. --- А потом пришли большевики. Они ворвались в дом, когда мать была одна. София спряталась за печкой и видела всё. Она видела, как они схватили мать, как она кричала, как они вытащили её во двор. Она слышала выстрелы. И она знала, что они убили её за то, что она сбежала с Распутиным, за то, что предала свою семью. София вышла из-за печки, когда всё стихло. Она подошла к телу матери и долго смотрела на неё. Кровь текла из груди — туда, куда мать никогда не решалась вонзить нож до конца. София опустилась на колени и закрыла ей глаза. — Ты не была хорошей матерью, — сказала она. — Но ты была моей. И она ушла. Оставила тело, оставила дом, оставила всю свою прошлую жизнь. И никогда не оглядывалась. --- Теперь она стояла в коридоре, глядя на силуэт, который не двигался. Пустые глазницы смотрели на неё с той же жестокостью, что и тогда, в детстве. С той же улыбкой, которую София помнила так хорошо. — Ты пришла, — сказала она, и голос её был пустым. — Ты всегда приходишь, когда я устаю. Силуэт качнулся. Из его груди, из места, где должно быть сердце, начала сочиться тёмная жидкость. Она стекала по белому платью, оставляя чёрные следы. — Ты слабая, — прошептал голос. — Ты всегда была слабой. Ты не можешь меня забыть. Я в тебе. Я — твоя боль. — Я знаю, — ответила София. — Я не пытаюсь забыть. Я пытаюсь быть сильнее. Она шагнула вперёд. Рука её поднялась, и между пальцами засветился холодный серый свет. — Ты была права, — сказала она, глядя в пустые глазницы. — Боль учит выживать. Ты научила меня. Но я не буду тобой. Я выжила. Я живу. Я никогда не стану тобой. Она взмахнула рукой, и свет ударил в силуэт, разрывая его на части. Тень матери закричала — тихо, как далёкий ветер, — и рассыпалась, оставляя в воздухе только запах пыли и слёз. София опустила руку. Она стояла одна в пустом коридоре, у своей двери, и смотрела на место, где только что был призрак. Дыхание её было ровным, но в глазах стояли слёзы — те, которые никто никогда не должен был видеть. — Спи спокойно, мама, — прошептала она. — Ты была чудовищем. Но ты была моим чудовищем. Она толкнула дверь и вошла в комнату. Там было пусто — одна кровать, один стол, одно окно с видом на ночной лес. Никаких украшений, никаких лишних вещей. Только холод и тишина. София села на край кровати и долго смотрела на свои руки. На них не было шрамов — магия залечила всё. Но она помнила каждую рану. Каждое слово. Каждую улыбку матери. Она легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Завтра она снова будет вести своих британцев через ад. Завтра она снова будет сильной. Но сегодня, в этой комнате, где никто не видел, она могла позволить себе быть просто девочкой, которой было больно. И где-то в глубине её сознания, в тишине ночи, прозвучал шёпот — старый, знакомый: — Ты сильная, Софья. Ты всегда была сильной. Даже когда я пыталась тебя сломать. София открыла глаза и уставилась в потолок, где тени танцевали в синем свете. — Я знаю, мама, — сказала она. — Я знаю. И заснула — без снов, без голосов. Только холод и тишина. И ощущение, что она сделала ещё один шаг вперёд. Подальше от прошлого. Ближе к будущему, которое было только её. Утро пришло в виде резкого стука в дверь, от которого Гарри подскочил на кровати, чувствуя, как каждый мускул в теле кричит от боли. Рядом Рон застонал и попытался зарыться головой под подушку, но стук повторился — настойчивее, громче. — Вставайте, — голос Софии прорезал тишину, как лезвие. — Через десять минут вы должны быть в столовой. Завтрак. Без опозданий. Стук стих, но по коридору раздались шаги — она пошла будить остальных. Гарри спустил ноги с кровати и чуть не упал — мышцы отказывались слушаться. Вчерашняя тренировка у Кощея оставила свой след: каждый шаг отдавался болью, руки дрожали, когда он пытался натянуть форму. Рон сидел на кровати с закрытыми глазами и бормотал что-то нечленораздельное, похожее на проклятия. — Она что, не спит вообще? — простонал он. — Мы только закрыли глаза... — Мы спали семь часов, — сказал Гарри, пытаясь взбодрить себя. — Это больше, чем мы спали в лесу. — Это не считается за сон, — пробормотал Рон, но всё же встал. Через десять минут — с болью, с хромотой, с трудом открывая глаза — вся серая группа собралась у входа в гостиную. София уже ждала их. Она была свежа, как будто не тренировалась вчера до изнеможения, как будто не провела ночь, сражаясь с призраками прошлого. Чёрное платье сидело идеально, хвост был собран безупречно, а на каблуках она стояла так же уверенно, как на любой поверхности. Она окинула их взглядом. В нём не было жалости — только контроль. — Вы выглядите как мертвецы, — сказала она. — Но вы живы. Это уже хорошо. Идёмте. Она развернулась и пошла по коридору. Они двинулись за ней, пытаясь поспеть. Каждый шаг давался с трудом, но они не смели отстать. Драко, который шёл ближе всех к Софии, пытаясь сохранить хотя бы видимость достоинства, не выдержал первым. Он чувствовал, как внутри закипает раздражение — на боль, на усталость, на её ледяное спокойствие, которое выводило его из себя больше, чем любые угрозы. — Вы когда-нибудь спите, Романова? — спросил он, и голос его прозвучал с вызывающей хрипотцой. — Или вы просто каждый день пьёте кровь британцев, чтобы выглядеть свежей? София не обернулась. Она продолжала идти, но в голосе её послышался лёд. — Я сплю, Малфой. Три часа в сутки. Этого достаточно. — Три часа? — переспросил Драко, ускоряя шаг, чтобы идти рядом. — А вы уверены, что вам не нужно больше? Вы выглядите так, как будто у вас не три часа, а тридцать лет бессонницы. — Я выгляжу так, как должна выглядеть, — ответила София холодно. — В отличие от вас, я не жалуюсь на усталость. Я просто делаю то, что должна. Драко хмыкнул, но не успокоился. Боль в мышцах и унижение от того, что он едва переставлял ноги, делали его колючим, как ёж. — Должны? — повторил он. — Вы не должны нас мучить. Вы могли бы дать нам день отдыха. Мы — не вы. Мы не привыкли к такому режиму. Мы живые люди, а не какие-то... ледяные статуи. София остановилась. Так резко, что Драко чуть не врезался в неё. Она медленно повернулась к нему, и в её зелёных глазах не было ни гнева, ни даже раздражения. Только холод. Такая пустота, что у Драко по спине пробежали мурашки. — Ты прав, Малфой, — сказала она, и голос её был тихим, но каждый звук врезался в воздух, как игла. — Ты — живой. Я — нет. Но если ты будешь ныть о том, что ты живой, я могу сделать так, что ты перестанешь им быть. Ясно? Драко сглотнул. Он хотел ответить остротой, но слова застряли в горле. Он смотрел в её глаза и видел в них нечто, что заставило его молчать. Там была пустота, но в ней — бездна. И в этой бездне он не хотел тонуть. — Ясно, — выдавил он наконец. София продолжала смотреть на него ещё секунду, потом медленно перевела взгляд на остальных. Гарри и Гермиона стояли, затаив дыхание. Рон спрятал глаза. Блейз просто смотрел, и в его взгляде читалось странное удовлетворение — он знал, что Драко напоролся, и ждал, чем кончится. — Если у кого-то ещё есть вопросы о моём режиме сна, — сказала София, и голос её был ровным, как ледяная гладь, — вы можете задать их на тренировке у Кощея. Уверена, он будет рад показать вам, что значит настоящая усталость. Она развернулась и пошла дальше, не оглядываясь. Британцы двинулись за ней, и никто не произнёс ни звука. Только Драко, на мгновение обернувшись на Блейза, прошептал: — Она не человек. Она — что-то другое. — Она — София, — ответил Блейз тихо, и в голосе его прозвучало странное уважение. — И она — наш декан. Привыкай. Они дошли до столовой, где уже собрались ученики Колдотворца и остальные британцы. Завтрак был таким же сытным, как вчера, но есть хотелось с трудом — усталость отбивала аппетит. Тем не менее они ели, потому что знали: впереди новый день, новая тренировка и новые уроки. София села за отдельный стол, рядом с другими преподавателями, и ела молча, не глядя в их сторону. Драко смотрел на неё из-под опущенных век и думал о том, что он никогда не видел человека с такой пустотой в глазах. И в то же время с такой силой. «Она права, — подумал он. — Я — живой. Но я — никто по сравнению с ней. И мне нужно стать таким, как она, или я просто сдохну здесь». Он вздохнул и отпил горячего чая. Чай обжёг горло, но это было приятно — хоть какое-то чувство, кроме страха и боли. — Идём, — сказал Гарри, вставая. — Через час тренировка. Они поднялись и вышли из столовой, оставив позади запах хлеба, мёда и горячего чая. София подняла голову и посмотрела им вслед. — Ну, начинается, — сказала она сама себе, поднимаясь. — Ещё один день. Ещё один шанс сделать из них нечто большее, чем просто британских кроликов. И она пошла за ними — ледяная, несгибаемая, готовая к новому дню, который не обещал ничего, кроме боли и роста. Тренировка закончилась, и во дворе Колдотворца повисла гулкая, больная тишина — слышно было только тяжелое дыхание, хрипы и иногда тихие стоны. Ученики расходились кто куда, прихрамывая, потирая ушибленные плечи и колени. Кощей сегодня был особенно изобретателен: он заставил их таскать друг друга с горы на гору, а потом еще полосу препятствий с водяными ямами, в которых плавало что-то скользкое и холодное. Британцы серого факультета стояли, согнувшись, опираясь друг на друга, и даже Блейз, всегда невозмутимый, выглядел так, будто его выжали, как мокрую тряпку. Драко шатался, Гарри держался за стену, Гермиона тряслась, пытаясь отдышаться, а Рон просто сидел на снегу и смотрел в одну точку. — Я умираю, — прошептал Рон. — Я точно умираю. — Не смей, — сказал Гарри, но в голосе его не было уверенности. В этот момент из дверей Колдотворца вышла София. Она двигалась легко, как всегда, и в руках у неё был небольшой деревянный поднос с высокими глиняными флаконами, от которых шёл пар. Они пахли горькими травами, мёдом и чем-то тёплым. Она подошла к группе и поставила поднос на каменную скамью. — Пейте, — сказала она, раздавая флаконы каждому из серых. — Это восстановит мышцы, уберёт боль и добавит сил до обеда. Выпейте до дна. Если оставите — я залью остатки вам за воротник. Гермиона с благодарностью схватила флакон и сделала глоток. Жидкость была терпкой, горячей, и разливалась по телу, снимая боль и тяжесть. Гарри почувствовал, как мышцы перестают гореть, а дыхание выравнивается. Драко, уже взявший свой флакон, сделал глоток, почувствовал облегчение, но его взгляд был прикован к Софии. — Спасибо, — выдавил он. Слово далось ему с трудом, но он сказал это искренне. Впервые за всё время их знакомства. София коротко кивнула, не улыбнувшись. Но в этот момент из толпы учеников, проходящих мимо, отделилась фигура. Парень — пуффендуец, судя по голубому канту на форме, — остановился напротив Софии. Он был с красным, злым лицом, со следами грязи на лице после полосы препятствий, и он смотрел на неё с ненавистью. Его имя было Кевин Энтвистл, и он был одним из тех британцев, которые так и не смогли принять этот мир. — Ты, — сказал он, указывая на Софию дрожащим пальцем. — Ты — чудовище. Ты заставляешь нас бегать, пока мы не падаем, ты позволяешь этим скелетам и ведьмам бить нас, ты не даёшь нам ни минуты покоя. Мы — гости в этой стране, а ты обращаешься с нами как с собаками! София смотрела на него с абсолютным спокойствием. Её лицо не выражало ни гнева, ни раздражения. — Я не обращаюсь с вами как с собаками, — сказала она ровно. — Я обращаюсь с вами как с учениками, которые должны выжить. Разница есть. — Какая разница? — заорал Кевин. — Ты — просто садистка. Ты наслаждаешься нашей болью! Ты — сука, которая... Он не договорил. София медленно подняла правую руку и щелкнула пальцами. Звук был резким, сухим, как треск костра. Кевин исчез. Просто — исчез. На его месте осталась только мантия, которая сложилась на снегу, как пустая оболочка. Секунду она ещё колыхалась, а потом упала без движения. Вокруг повисла мёртвая тишина. Даже ученики Колдотворца, которые привыкли к жёстким методам, замерли. Рон открыл рот, но не издал ни звука. Гермиона схватилась за сердце. Гарри смотрел на пустое место, где только что стоял человек. Драко сглотнул. Блейз приподнял бровь — единственный признак удивления. София опустила руку и посмотрела на пустую мантию без всякого сожаления. — Он вернётся перед вечерней тренировкой, — сказала она, и голос её был таким же ровным, как если бы она говорила о погоде. — Пока он будет бродить по Нави, общаться с мёртвыми и слушать голоса тех, кто уже не вернётся. Пусть узнает, как говорят с теми, кто не умеет ценить жизнь. Она подняла глаза на остальных британцев — не только серых, но и тех, кто стоял поодаль, шокированный и бледный. — В Колдотворце мы не терпим оскорблений. Ни в чей адрес. Если кто-то ещё хочет высказать мне своё мнение, я могу устроить вам экскурсию в Навь. Там много свободных мест. Вопросы есть? Тишина. Никто не произнёс ни слова. Ветер шумел, снег кружился, и мантия Кевина лежала на снегу. — Отлично, — сказала София. — Тогда все пошли в столовую. У вас есть пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок. Кевин появится через пять часов. Будет грязный, голодный и очень, очень напуганный. Надеюсь, он запомнит этот урок. Она развернулась и пошла к выходу, и через мгновение ученики начали расходиться, перешёптываясь. Драко смотрел на неё, и в его голове крутилась одна мысль. Он подошёл к Гарри и сказал тихо, чтобы никто не слышал: — Она могла бы нас всех отправить в Навь. В любой момент. И она бы это сделала. — Она сделала это с ним, — ответил Гарри. — Но не с нами. Потому что мы — её ученики. — Мы — её ученики, — повторил Драко, и в голосе его прозвучала смесь страха и странного уважения. — И я начинаю понимать, что это — не проклятие, а привилегия. Они пошли в столовую, оставив за спиной пустую мантию Кевина. Снег медленно засыпал её, укрывая белым саваном. А в коридоре, ведущем в её комнату, София шла, чувствуя запах трав и мёда на подносе. — Навья прогулка, — сказала она сама себе, и в её голосе мелькнула тень усмешки. — Иногда это лучше, чем вежливое предупреждение. Она улыбнулась — только себе, только на мгновение — и исчезла в темноте коридора. Он не понял, что произошло. Одно мгновение он стоял во дворе Колдотворца, кричал на эту ледяную стерву с чёрным хвостом, а в следующее — мир перевернулся, скрутился, как мокрая тряпка, и выплюнул его в серую, бесконечную пустоту. Кевин упал на колени. Под руками была не земля — что-то холодное, вязкое, похожее на пепел, перемешанный с водой. Воздух был тяжёлым, влажным, и пахло гнилью, старой пылью и чем-то металлическим. Он поднял голову. Вокруг был лес — но не такой, как в Колдотворце. Деревья здесь были голыми, чёрными, их ветви тянулись вверх, как скрюченные пальцы, и на них не было ни листьев, ни коры — только гладкая, словно обожжённая древесина. Неба не было. Над головой висела бесконечная серая пелена, которая не пропускала света, но при этом всё вокруг было видно — как в сумерках, которые никогда не сменяются ночью. Кевин вскочил на ноги. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись. Он попытался вытащить палочку — но её не было. Ни палочки, ни мантии, даже куртка исчезла. Он стоял в одной тонкой рубашке, и холод проникал сквозь кожу, добираясь до костей. — Где я? — прошептал он, и голос его прозвучал глухо, будто он говорил в пустую комнату, заполненную ватой. Ответа не было. Только тишина — такая густая, что она давила на уши. И в этой тишине Кевин услышал шёпот. Тихий, многоголосый, он шёл отовсюду — из-под земли, из-за деревьев, из воздуха. Как будто сотни голосов говорили одновременно, но слова сливались в один неразборчивый гул. «...пришёл... новый... тёплый... живой...» Кевин попятился и ударился спиной о дерево. Кора была холодной, и от неё исходила сырость. Он хотел закричать, позвать на помощь — но в горле застрял ком. — Вы... кто вы? — выдавил он. Из-за деревьев начали появляться фигуры. Они были полупрозрачными, серыми, как дым, но в них угадывались люди — мужчины, женщины, старики, дети. У некоторых не было лиц — только тёмные провалы. Другие смотрели на него пустыми глазницами, и в них горел тусклый, безнадёжный свет. Они двигались медленно, но неотвратимо, как прилив. Их руки тянулись к нему, и в этих руках не было плоти — только кости, обтянутые истлевшей кожей. — Не подходите! — закричал Кевин. — Я... я не хочу вам зла! Они не слушали. Они приближались. Одна из фигур — женщина с длинными, спутанными волосами — протянула руку и коснулась его плеча. Её пальцы были ледяными, и от прикосновения Кевин почувствовал, как боль пронзила руку, будто его ударили ножом. Он отшатнулся, но вторая фигура схватила его за другую руку. Её зубы — или то, что от них осталось, — впились в его предплечье. Кевин закричал. Боль была настоящей, острой, и из раны потекла кровь — тёплая, яркая на фоне серой пустоты. — Помогите! — заорал он, пытаясь вырваться. — Кто-нибудь! Но вокруг была только Навь. Фигуры обступали его со всех сторон. Они тянули его за одежду, за волосы, кусали, царапали, и каждая рана отдавалась болью, которая не проходила — она накапливалась, заполняла тело, как яд. Кевин отбивался, кричал, пинал их, но его руки проходили сквозь них, как сквозь туман, а их руки оставляли следы. «Ты не должен быть здесь», — прошептал чей-то голос прямо в ухо. — «Ты живой. Это наше место». — Я не хотел! — закричал Кевин, вырываясь. — Я не хотел сюда! Он побежал. Он бежал между деревьями, спотыкаясь о корни, которые вырастали из-под земли, хватая его за ноги. Фигуры гнались за ним — они не бежали, они скользили, но были быстрее, чем он мог себе представить. Кевин слышал их шёпот, их дыхание — холодное, гнилое — у самого затылка. Голова начала болеть. Сначала — тупая, ноющая боль в висках. Потом она усилилась, как будто кто-то сжимал его череп в тисках. Кевин схватился за голову, но боль не утихала — она росла, заполняла всё сознание, и он слышал голоса уже не снаружи, а внутри. Они кричали, шептали, смеялись, и в этом хаосе он не мог разобрать ни слова. «Ты умрёшь здесь... ты умрёшь... ты уже мёртв...» Кевин упал на колени, сжимая голову руками. Ему казалось, что череп сейчас треснет, что мозг вытечет через уши, что боль разорвёт его на части. Он закричал — но крик утонул в тишине, не долетев даже до ближайшего дерева. Фигуры навалились на него всем скопом. Они не отпускали. Они кусали его снова и снова, и каждая рана горела, как огонь, но не заживала. Они царапали его, рвали кожу, тянули за волосы, и всё это сопровождалось шёпотом — бесконечным, сводящим с ума шёпотом, в котором он не мог разобрать ни слова, но чувствовал каждое. «Ты ничтожество», — шептал голос. «Ты слабый», — шептал другой. «Ты не вернёшься», — шептал третий. Кевин лежал на пепле, закрывая голову руками, чувствуя, как мёртвые вгрызаются в его тело, и понимая, что это никогда не закончится. Боль не утихала, голова разрывалась, сознание плыло, и единственное, что он мог, — это кричать и молиться о том, чтобы всё прекратилось. Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Час? Год? Он просто лежал на земле, сжимаясь в комок, и рыдал, пока слёзы не застывали на лице, потому что слёзы в Нави становились льдом. А потом — щелчок. Он услышал его отчётливо, даже сквозь шёпот, сквозь боль, сквозь крики мёртвых. Резкий, сухой, как треск сухой ветки. Мир сжался, перевернулся, и через мгновение Кевин лежал на снегу во дворе Колдотворца. Снег был холодным, настоящим, он таял на его лице, смешиваясь со слезами и кровью. Над ним стояло серое небо, и воздух пах сосной и зимой. Он не сразу понял, что он снова в реальности. Он чувствовал боль — каждая рана горела, голова раскалывалась, мышцы дрожали от напряжения. Но он был здесь. Он был жив. И перед ним стояла она. София смотрела на него сверху вниз, и в её зелёных глазах не было ни сочувствия, ни злости. Только лёд. Холодный, бесконечный лёд. Кевин не помнил, как он встал на колени. Не помнил, как бросился вперёд, обхватывая её ноги руками. Он рыдал, задыхался от слёз, и слова вылетали из него, как молитва: — Простите! Простите меня, пожалуйста! Я больше никогда! Никогда! Я сделаю всё, что скажете! Всё, абсолютно всё! Только не отправляйте меня туда снова! Пожалуйста! Я умоляю вас! Он прижимался лицом к её голени, чувствуя, как её платье холодно и гладко, как от неё пахнет полынью и морозом. Он не замечал, что ученики, проходящие мимо, смотрят на них с любопытством, что Драко и Гарри стоят у входа и наблюдают. Он видел только её. София стояла неподвижно несколько секунд. Потом она медленно, без усилия, высвободила ногу из его хватки — просто шагнула назад, и Кевин, лишившись опоры, упал лицом в снег. Она не помогла ему встать. Она посмотрела на него сверху вниз, и в голосе её прозвучала спокойная, ледяная ровность: — Я рада, что ты усвоил урок, Кевин. Запомни это чувство. И никогда больше не позволяй себе такого. Она развернулась и пошла к выходу, не оборачиваясь. Её каблуки цокали по снегу, оставляя ровные следы, и звук их становился тише, тише, пока не исчез за дверями Колдотворца. Кевин остался лежать на снегу. Его тело дрожало от холода и страха, слёзы смешивались с талым снегом, и он чувствовал себя маленьким, ничтожным, раздавленным. Но внутри него была одна мысль, которая перекрывала всё остальное: «Я выжил. Она меня не убила. Она дала мне шанс». Он медленно поднялся, шатаясь, держась за стену, и, не глядя ни на кого, побрёл в сторону входа. Ученики расступались перед ним, и в их глазах была смесь жалости и презрения. Но ему было всё равно. Он только что прошёл через ад, и он знал, что больше никогда не оскорбит Софию Романову. Никогда. Ни за что. Даже в своих мыслях. Они не сразу поняли, что произошло. Просто стояли у входа в столовую, обсуждая предстоящие уроки, когда во дворе раздался звук — глухой, влажный, словно что-то тяжёлое упало в снег. Гарри обернулся первым. И замер. На снегу, в нескольких шагах от них, лежал Кевин. Он выглядел так, будто его выплюнули из мясорубки. Рубашка была разорвана в клочья, пропитана кровью, которая уже начала замерзать на морозе, превращаясь в тёмные корки. Кожа на лице была исполосована глубокими царапинами, из некоторых сочилась сукровица. Один глаз заплыл, другой смотрел в пустоту с безумным выражением животного ужаса. Но хуже всего была его нога. Левая нога была вывернута под неестественным углом — ступня смотрела в сторону, колено было согнуто в обратную сторону, и сквозь рваную ткань штанины виднелась кость. Белая, острая, она торчала наружу, разрывая кожу, и из раны медленно сочилась кровь, окрашивая снег в алый цвет. Рон отшатнулся, ударившись спиной о стену. Его лицо побелело так, что стало почти серым. — Мерлин... — прошептал он, и голос его сорвался. Гермиона закрыла рот руками. Она хотела отвернуться, но не могла. Её глаза были прикованы к ноге Кевина, к тому, как неестественно она лежала, к тому, как кость блестела на свету. Гарри сделал шаг вперёд, но остановился. Он не знал, что делать. Он видел раны на войне, видел смерть, но это было другое. Это было не поле боя. Это было наказание. И оно было жестоким. — Что... что с ним случилось? — выдавил Драко, и в его голосе не было привычной насмешки. Только ужас. Чистый, неприкрытый ужас. Они смотрели на Кевина, который лежал на снегу, сжавшись в комок, и рыдал. Его рыдания были громкими, надрывными, они разрывали тишину двора и заставляли кровь стынуть в жилах. Он плакал не так, как плачут от боли. Он плакал так, как плачут, когда теряют рассудок, когда реальность рушится, когда единственное, что остаётся, — это крик. — Простите! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Простите меня! Я больше никогда! Никогда! Я сделаю всё! Всё, что скажете! Только не отправляйте меня туда снова! ПОЖАЛУЙСТА! Он пытался подняться, но нога не слушалась, и он упал обратно в снег, закричав от боли. Его руки были покрыты глубокими ранами — на некоторых виднелись следы зубов. Кто-то или что-то кусало его. Много раз. — Умоляю! — вопил он, хватая снег руками, сжимая его, разбрасывая. — Я буду хорошим! Я буду тихим! Я ничего не скажу! Никогда! Только не туда! Только не снова! Он извивался на снегу, его тело дёргалось в конвульсиях, и каждое движение отзывалось новым криком. Он был похож на раненое животное, которое не понимает, что происходит, и мечется, пытаясь убежать от боли, но она везде. Британцы стояли и смотрели. Никто не мог пошевелиться. Лаванда, стоящая поодаль, закрыла лицо руками и заплакала. Парвати отвернулась и её вырвало прямо на снег. Невилл смотрел на Кевина, и его глаза были полны ужаса и сочувствия — он знал, что это мог быть он. Это мог быть любой из них. — Что она сделала с ним? — прошептал Рон, и его голос был чуть слышен. — Что она сделала с ним? — Она отправила его в Навь, — ответил Гарри, и в его голосе слышалась пустота. — Она сказала, что он будет бродить там. Но она не сказала, что они сделают с ним. Драко стоял неподвижно. Он смотрел на Кевина, на его сломанную ногу, на его руки, израненные и окровавленные, и в его голове крутилась одна мысль: «Это мог быть я. Это мог быть я, если бы я перешёл черту». Он вспомнил все свои колкости в адрес Софии, все свои попытки казаться дерзким, все свои намёки и оскорбления. Она стерпела. Она дала ему шанс. Но если бы она решила иначе... — Я... — начал он, но слова застряли в горле. Он увидел, как Кевин поднял голову и посмотрел на него. В его глазах был безумный свет — свет человека, который видел то, что невозможно было увидеть, и теперь носит это в себе. — Прости! — закричал Кевин, обращаясь то ли к Драко, то ли к невидимой Софии. — Я всё сделаю! Я буду молиться! Я буду падать в ноги! Только не туда! Там они не отпускают! Они кусают, они кричат, они не дают дышать! Там ад, настоящий ад! Он забился в истерике, его сломанная нога дёргалась, и от этого движения он закричал так, что у Гарри заложило уши. — Идиот, — прошептал Блейз, и в его голосе не было злости — только констатация факта. — Он оскорбил её. Он оскорбил декана Нави. И она показала ему, что значит оскорблять мёртвых. Кевин продолжал рыдать, и его крики были такими громкими, что их было слышно во всём дворе. Ученики Колдотворца проходили мимо, бросая короткие взгляды, и некоторые из них — те, кто знал Софию — понимающе кивали. Здесь не было жалости. Только знание: урок усвоен. Навсегда. — Кто-нибудь... — прошептал Невилл. — Помогите ему. Он же замерзает. — Он не замёрзнет, — ответил Гарри, и голос его был пустым. — Она сказала, что вернёт его к вечерней тренировке. Она знает, что делает. Рон, который стоял, опираясь на стену, вдруг согнулся и его вырвало прямо на камни. Он не мог смотреть на это. Он не мог слышать эти крики. — Мы все могли оказаться на его месте, — сказал Драко, и голос его дрожал. — Каждый из нас. Она могла сделать это с любым. — Но она не сделала, — ответила Гермиона, и в её голосе появилась сталь — она пыталась справиться со своим ужасом, взять себя в руки. — Она дала нам шанс. Ему она тоже дала шанс. Просто он его не использовал. Кевин продолжал кричать, и в его криках слышалось отчаяние, которое невозможно было подделать. — Верните меня! — вопил он. — Я не хочу туда! Они говорят, что я буду там вечно! Они говорят, что я не вернусь! Но она вернула меня, она дала мне шанс! Он попытался встать, но нога подкосилась, и он снова упал, закричав от боли. Его лицо было залито слезами, кровью и грязью. Гарри сделал шаг вперёд. Он не знал, что он сделает — поднимет его, закроет ему рот, просто скажет что-то, — но он не мог больше стоять и смотреть. — Кевин, — сказал он, подходя ближе. — Кевин, посмотри на меня. Кевин поднял голову. В его глазах не было узнавания — только страх, чистая, бесконечная паника. — Ты жив, — сказал Гарри. — Ты здесь. Она вернула тебя. Ты выжил. Кевин смотрел на него, и его дыхание было прерывистым, всхлипывания перемежались с судорожными вдохами. — Я выжил, — повторил он, как заклинание. — Я выжил. Она дала мне шанс. Я не умру здесь. Он схватил Гарри за руку — его пальцы были холодными, липкими от крови — и сжал их так сильно, что Гарри поморщился. — Скажи мне, — прошептал Кевин. — Скажи мне, что меня не отправят туда снова. Скажи мне, что я в безопасности. Гарри посмотрел на него, потом — на дверь Колдотворца, где не было никого. Но он знал, что София где-то здесь. Она всегда была где-то рядом. — Ты в безопасности, — сказал Гарри, и в голосе его не было уверенности. — Пока ты выполняешь правила. Кевин кивнул, и его голова упала на грудь. Он продолжал плакать, но уже тише, уже не так надрывно. Британцы стояли вокруг, глядя на него, и каждый из них думал об одном и том же: этот мир не прощает ошибок. И София Романова — не та, с кем можно шутить. Она не просто декан. Она — хранитель границы между мирами. И если ты переступаешь её — ты платишь. Драко, который стоял чуть поодаль, смотрел на Кевина и думал о том, что он сам был на грани. Каждый раз, когда он открывал рот, чтобы сказать что-то колкое, он мог оказаться здесь. Но он был жив. Он был цел. Потому что София решила дать ему шанс. — Я не буду больше, — прошептал Драко одними губами. — Я обещаю. И в этот момент, где-то за дверями Колдотворца, София стояла у окна и смотрела на них. Она видела всё: Кевина, рыдающего на снегу, Гарри, стоящего над ним, Драко, который что-то шептал. Она не улыбнулась. Она просто кивнула и сказала: — Урок усвоен. Все. Идёмте дальше. Они стояли во дворе, и снег медленно заметал следы крови на том месте, где Кевин только что лежал. Его уже унесли — двое учеников Колдотворца подхватили его под руки и повели в лазарет к Мирославе. Кевин всё ещё рыдал, но тише, уже не кричал. Только всхлипывал и бормотал: «Я больше не буду, я больше не буду...» Британцы смотрели ему вслед. Никто не двигался. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Ужас всё ещё сидел в каждом — липкий, холодный, он забирался под кожу и пульсировал в такт сердцу. — Я вижу по вашим лицам, — раздался голос позади. Они обернулись. София стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на них с выражением, которое трудно было прочитать. Она выглядела почти расслабленной — но в этом спокойствии была та же опасность, что и в её ледяных глазах. — Вы думаете, я какая-то особенная, — сказала она, шагнув вперёд. — Что я рождена с этой силой или что я — чудовище, которое может делать с вами всё, что захочет. Она остановилась в центре круга, который образовали британцы. Она была ниже Гарри, но казалась выше всех. — Я не особенная, — сказала она, и в голосе её впервые прозвучала лёгкая усталость, почти незаметная. — Я просто хорошая ученица. Очень хорошая ученица. Вот и всё. Драко сглотнул. Он хотел сказать что-то колкое, но язык не поворачивался. Он только что видел, что случается с теми, кто переступает черту. — Вы... вы научились этому здесь? — спросила Гермиона, и в голосе её звучала искренняя жажда знания. — Тому, как отправлять людей в Навь? София посмотрела на неё и чуть наклонила голову. — Частично. Перемещение в Навь — это не заклинание, которое можно выучить за год. Это умение, которое растёт с тобой. Но я не умела делать это, когда приехала сюда. Я научилась у Бабы Яги. — Яги? — переспросил Гарри, чувствуя, как холод пробегает по спине. — Та самая, которая бьёт нас тростью? — Она самая, — кивнула София, и в её голосе появилась тень уважения. — Несколько лет назад она вела дополнительные занятия для тех, кто хотел научиться ходить между мирами. Она — проводник между Явью и Навью. Она умеет видеть границу, чувствовать её, касаться. Я ходила на эти занятия. Каждый день. По четыре часа. Три года. Она сделала паузу, переводя взгляд на Драко. — Вы думаете, что ваши тренировки — это жестоко? — спросила она, и в голосе её послышалась лёгкая усмешка. — Яга заставляла нас сидеть на границе по шесть часов, не шевелясь, пока пальцы не немели. Она отправляла нас в Навь на минуту, потом на две, потом на пять. И каждый раз мы возвращались с криками, с кровью, с вывернутыми суставами. Мы не были готовы. Но она не давала нам выбора. Гермиона сжала кулаки. Она представила — как она сама, десятилетняя, сидит на холоде, дрожит и пытается не сойти с ума, пока мёртвые говорят с ней из пустоты. — Сколько вам было лет? — спросила она. — Пятнадцать, — ответила София. — Но в Колдотворец я приехала в пять лет, как и все. Как и Кевин, если бы он поступил сюда ребёнком, он бы уже не кричал от страха в Нави. Он бы знал, как дышать там. Как не смотреть в глаза мёртвым. Как не дать им забрать тебя. Она обвела их взглядом — бледных, дрожащих, с расширенными зрачками. — Вы приехали слишком поздно. Вам восемнадцать, и вы учитесь тому, что мы учили в детстве. Это — не ваша вина, но это — ваша реальность. Поэтому вы не можете перемещаться в Навь и обратно, как я. У вас не было пятнадцати лет тренировок, чтобы научиться не терять сознание от одного только шёпота. — Но вы сказали, что если мы будем идеальными учениками, то сможем... секунду в Нави? — спросил Гарри, и голос его дрогнул. София повернулась к нему. В её взгляде мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Я сказала правду. Если вы будете идеальными учениками — послушными, дисциплинированными, готовыми впитывать всё, что вам дают, — то через несколько лет вы сможете задерживаться на границе на долю секунды. Увидеть край Нави, услышать шёпот, не упасть в обморок. — она сделала паузу. — Секунда — это много. Больше, чем вы можете себе представить. За секунду можно услышать голос мёртвого отца. За секунду можно увидеть своё прошлое. За секунду можно понять, что такое Навь на самом деле. Но до этого — годы. Годы, которые вы не сможете наверстать за один учебный год. Она подошла ближе к ним, и от неё пахло полынью и морозом. — Так что да, я — хорошая ученица. Я слушала Ягу, когда она говорила мне: «Софья, закрой глаза и не открывай, даже если твоя мать позовёт тебя по имени». Я слушала её, когда она заставляла меня сидеть в круге с мёртвыми и не шевелиться. Я слушала её, когда она била меня тростью по рукам, потому что я смотрела не туда. — она усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Я не чудовище. Я просто та, кто делал домашнее задание. Британцы молчали. Снег падал на их плечи, таял на лицах, но никто не шевелился. Они смотрели на неё и думали о том, сколько всего она пережила, чтобы стать такой. И о том, сколько им предстоит пережить, чтобы хотя бы приблизиться к её уровню. — Вы хотите научиться? — спросила София, и в голосе её появилась сталь. — Я научу вас. Но вы будете плакать. Вы будете кричать. Вы будете умолять меня остановиться. И я не остановлюсь. Потому что если я остановлюсь, вы умрёте. Не в Нави. Здесь. В настоящем мире, где живут нечисть, бесы и тени. Вы не сможете защитить себя, если не научитесь смотреть им в глаза. Она развернулась и пошла к дверям, но на мгновение задержалась. — Теперь идём. Обед уже начинается. Кевин получил свой урок. Надеюсь, вы поняли, что ваш урок — в том, чтобы сделать правильные выводы. Из чужих ошибок. Она исчезла за дверью, оставив их стоять на снегу. Гарри выдохнул, и пар вырвался изо рта облаком. — Она права, — сказал он тихо. — Мы не можем научиться за год тому, чему они учились с детства. Но мы можем попытаться. Или просто сдаться. — Я не сдамся, — сказала Гермиона, и в голосе её появилась та решимость, которая делала её лучшей ученицей Хогвартса. — Если она научилась, я научусь. — Она приехала сюда в пять лет, — напомнил Драко, и в голосе его прозвучала горькая усмешка. — Я в пять лет учился играть в квиддич и ненавидеть грязнокровок. Видимо, я выбрал не те уроки. Они пошли в столовую. Молча. Но каждый думал о том, что сказала София. О том, что она — просто хорошая ученица. И о том, что у них есть шанс. Маленький, почти призрачный. Но шанс. И в глубине сознания каждого британца зажглась искра — не надежды, а решимости. Они не станут идеальными учениками за год. Но они попытаются. Потому что если они не попытаются, они умрут.