Реинкарнация Временного Шинигами

Прошло несколько месяцев. Влажный, прохладный воздух с холмов Фитоа постепенно сменился на плотный, пряный и теплый, пропитанный запахом нагретой каменной кладки и цветущих в замковых садах роз. Время текло размеренно, как вода в крепостном рву, и оставляло после себя видимые, осязаемые слои перемен. Прогресс был не просто заметен — его можно было измерить, как расстояние между двумя ударами меча. Эрис, эта вечно бушующая стихия, теперь направляла свою ярость не только на щиты и манекены, но и на пергамент. Ее почерк, некогда больше похожий на следы когтей разъяренной кошки, теперь обрел четкость и даже — в особо удачные дни — намек на каллиграфический нажим. Цифры, эти абстрактные враги, стали покоряться ей после того, как Ичиго перенес битву с ними из пыльной комнаты на шумный рынок. Теперь она могла подсчитать сдачу, прикинуть, сколько недель копить на новый кинжал, и даже — скрепя сердце — признать, если не хватало. Это было тихой победой, стоившей ей большего напряжения, чем любой спарринг. Гислен, словно осаждая новую, неприступную крепость, штурмовала грамоту. Ее мозолистые пальцы, привыкшие чувствовать баланс меча или упругость тетивы, с непривычной нежностью сжимали грифель. Она не писала — она высекала каждую букву на поверхности доски, с таким же сосредоточенным усилием, с каким когда-то пробивала доспехи. И добивалась результата. Теперь она могла прочесть простой приказ или вывеску, и в ее холодных глазах, когда она ловила смысл написанного, вспыхивал короткий, жесткий огонек триумфа, знакомый только тем, кто победил в честном бою. Ичиго, Рудеус Грейрат, не отставал. Его тело, этот ненавистный, предательски слабый сосуд, наконец начал откликаться. Уроки фехтования с Гислен перестали быть просто мучительной необходимостью. Стиль Бога Меча — эта грубая, прямолинейная мощь — больше не вызывал у него внутреннего сопротивления. Он научился вкладывать в удар не мышечную силу, которой все еще не хватало, а импульс, идущий от земли через все тело, тот самый «боевой дух». И он работал. Его деревянный клинок теперь оставлял на манекене не жалкие вмятины, а глубокие, влажные щепки. Стиль Бога Воды, с его плавными уходами и перенаправлениями, был ему ближе инстинктивно. Здесь он чувствовал отголоски тысячелетнего опыта шинигами — не техникой, но философией. Быть скалой, о которую разбивается волна. Быть самой волной, что огибает скалу. И самое главное — у него появилось время. С введением отдельных, изнурительных уроков придворного этикета для Эрис с настоящей, строгой гувернанткой, несколько драгоценных часов в неделю стали его собственными. Он не тратил их на праздность. Он тренировался. Каждый день. В пустых залах, на заднем дворе после заката, когда длинные тени скрывали его от посторонних глаз. Он гонял свое тело до седьмого пота, до дрожи в мышцах, до хруста в суставах. Он повторял базовые формы с мечом, пока они не переставали требовать мысли, становясь продолжением нервной системы. Он медитировал, пытаясь нащупать в глубине сознания не золотистый поток маны, а ту самую, знакомую до боли, синеватую ауру рейацу — и находил лишь ее мощный, преобразованный, но неузнаваемый отголосок. И однажды вечером, разглядывая свое отражение в высоком, треснувшем зеркале в углу его комнаты, он увидел. Исчезла пухлая, детская мягкость щек. Проступили скулы, намек на ту самую, упрямую линию подбородка, что он помнил. Плечи, еще не широкие, уже не были хрупкими прутиками — в них читалась упругая сила, способная держать не только вес деревянного меча, но и напряжение настоящей битвы. Взгляд в зеркале был не детским и не потерянным. Он был сосредоточенным, оценивающим, взрослым. Это было лицо не Рудеуса-ребенка. Это было лицо Ичиго восьми лет от роду, каким он мог бы быть, если бы его детство прошло в мире, где меч и опасность были частью повседневности. Он провел ладонью по плоскому животу, чувствуя под кожей твердый, прорезавшийся мышечный корсет. Повернулся, оценивая линию спины. Сжал кулак — и увидел, как напряглись сухожилия на предплечье. Уголки его губ сами собой, без всякой воли, дрогнули и поползли вверх. Это была не улыбка торжества, а улыбка глубочайшего, тихого облегчения. Обретения почвы под ногами. Возвращения к самому себе, пусть и в искаженной форме. — Наконец-то, — его голос прозвучал в тишине комнаты низко, с новой, грудной резонансной ноткой, чуждой детскому дисканту. — То, что надо. Он задержал взгляд на своем отражении, мысленно сравнивая его с тем, что видел в последний раз в мире живых — высоким, широкоплечим, израненным телом семнадцатилетнего воина. Разница была вселенской. Но это… это была основа. Точка отсчета. Его оружие. Он был настолько поглощен этим мигом самоутверждения, этой редкой победой над обстоятельствами, что не заметил наблюдателя. На широком каменном подоконнике его комнаты, в полосе вечернего солнца, лежала, свернувшись в пушистый шар, черная кошка. Она казалась воплощением лени: глаза прикрыты, бока ровно вздымались в такт дыханию. Но одно ухо, тонкое, с прозрачной розовой кожей внутри, было повернуто в сторону комнаты, улавливая каждый звук. А когда Ичиго отвернулся от зеркала, чтобы натянуть простую тренировочную рубаху, те самые желтые, похожие на расплавленный янтарь, глаза приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить узкую, блестящую щель зрачка. Взгляд был не кошачьим, а человеческим — аналитическим, холодным, всевидящим. Он скользнул по новым очертаниям его плеч, по осанке, по выражению лица, застывшему в отголоске былой уверенности. В этом взгляде не было ни угрозы, ни дружелюбия. Была лишь титаническая концентрация и тихое, беззвучное бормотание мысли, пронесшейся в кошачьей голове: «Растешь, котенок. Набираешь форму. Интересно… для какой именно игры?» Затем веки снова сомкнулись, кошка углубленно вылизала лапу, и с подоконника послышалось тихое, довольное мурлыканье, такое естественное, такое ни о чем не говорящее. Ичиго, завязывая шнуровку на груди, так его и не услышал. Удовлетворение, плотное и теплое, как хорошая еда, осталось с ним, когда он погрузился в постель. Усталость от тренировок была приятной, знающей — каждый ноющий мускул был памятной монетой, отданной за прогресс. Сознание тонуло медленно, унося с собой образ из зеркала: четкий контур, знакомый взгляд. Он был почти счастлив. И потому провалился в сон без обычной брони ожидания, без того щита из подозрительности, который всегда возводил на пороге этого внутреннего мира. Он не гадал, кто встретит его сегодня — тот, кто рычал и бился в его черепе, требуя силы любой ценой, или тот, кто холодно и методично указывал на каждую его слабость. В последнее время он научился глушить оба голоса, просто перестав вникать в их смысл. Их двоичность была абсурдной, раздражающей аномалией. Зачем душе два противоречащих эха? Проще отгородиться. Возможно, в этой глухой стене, которую он возвел, и крылась обида — не на них, а на ту самую изначальную, чистую часть своей сути, что тянет его вперед сквозь боль и безумие. Ту, что он когда-то знал. Сон был не пустотой. Он был пространством. Ичиго стоял на бескрайней, сухой равнине под багрово-черным, беззвездным небом. Под ногами хрустел не песок, а что-то похожее на осколки фарфора или кости. Воздух был неподвижен и густ, им было трудно дышать. Перед ним сидел Дзангецу. Но не тот, кого он помнил. Не дикий хищник в черном и не циничный манипулятор в белом. Этот... был другим. Его длинные черные волосы, всегда развевавшиеся как грива, теперь были убраны в небрежный, но крепкий узел на затылке. На нем была не роба, а нечто вроде доспеха — но не металлического и громоздкого, а словно сотканного из теней и лунного света, легкого, как кожа, но пронизанного жесткими прожилками чего-то, напоминающего сталь. На коленях он держал круглый щит, простой и без украшений, по которому он проводил ладонью, смахивая невидимую пыль. Его губы шевельнулись. Ичиго увидел движение, напряжение в скулах, но звука не последовало. Будто толстое стекло встало между ними, поглотив все колебания. Лишь тишина, давящая и полная намерения. — Странно выглядишь, — произнес Ичиго, и его собственный голос прозвучал в этом месте приглушенно, словно обернутый ватой. Дзангецу поднял на него взгляд. В его глазах — все тех же, желтых и вертикально-щелеватых — не было привычной ярости или презрения. Была усталость. И сосредоточенность. И что-то еще... сожаление? Он усмехнулся в ответ. Улыбка была не злой, а скорее горькой, понимающей. Он снова попытался что-то сказать, отчетливо артикулируя слова. И снова — безмолвие. Только шелест несуществующего ветра по равнине. Внезапно, в груди у Ичиго сжалось острое, стыдливое сожаление. Стена, которую он выстроил, дала трещину. Он понял, что молчание — это не сила. Это капитуляция. И он, возможно, капитулировал перед самой важной частью себя. — Дзангецу, — сказал он тише, шагнув вперед. Осколки хрустнули под босыми ногами, больно впиваясь в кожу. — Я готов слушать. Прости, что так долго... отрицал тебя. Дзангецу смотрел на него, и в его взгляде что-то дрогнуло. Улыбка смягчилась, стала почти... грустной. Он снова открыл рот. И на этот раз, сквозь глухую преграду, прорвался обрывок, искаженный, как радиопомеха, но слышимый: «...Король... ты все еще думаешь... что тебе нужен молот?..» Голос был знакомым, тем самым, сиплым и жестким, но лишенным ядовитой примеси. В нем звучала усталая мудрость. «...Или тебе напомнить... кто ты?..» Дзангецу отложил щит в сторону, между ними. На его поверхности вдруг проступил тусклый отблеск, как от отполированной, но давно не чищенной стали. «Только спроси...» — голос стал чуть четче, чуть ближе. «...я подскажу.» И тогда он поднял руку. Но не пустую. В его длинных, сильных пальцах лежал жезл. Тот самый, простой деревянный посох, подарок Рокси Мигурдии. Знак нового начала. Знак доверия. В этом сюрреалистичном пространстве он выглядел одновременно игрушечно и невероятно значимо. Дзангецу протянул его Ичиго. В этом жесте не было требования. Не было вызова. Был вопрос. И тихое, безмолвное предложение — ключ? Мост? Оружие? Ичиго замер, его рука инстинктивно потянулась вперед, пальцы уже чувствовали шероховатость дерева, тепло, которого у жезла в реальности не было... И он проснулся. Резко, с коротким вздохом, как будто вынырнув из ледяной воды. Утренний свет резал глаза. Кулак его правой руки был сжат так сильно, что ногти впились в ладонь, оставляя красные полумесяцы. В ладони не было жезла. Было лишь остаточное, фантомное ощущение дерева. И гулкая, нарастающая тишина в голове, где наконец-то стихли все голоса, оставив после себя не пустоту, а тянущее, беззвучное ожидание. На широком каменном выступе под окном спальни Рудеуса, в холодной тени, не достижимой утренним солнцем, замерла черная кошка. За секунду до этого она беззаботно вылизывала лапу, воплощение невинной лени. Внезапно ее тело напряглось, как пружина. Шерсть на загривке приподнялась едва заметно, только для того, кто знает, куда смотреть. Она замерла, уши, подобные локаторам, развернулись вперед, а желтые глаза, широко распахнувшись, уставились не на окно, а словно сквозь каменную кладку, внутрь комнаты, туда, где спал мальчик. Ее кошачий мозг, столь же древний и острый, как и тот, что скрывался за этой формой, уловил не звук и не запах. Нечто иное. Вибрацию пространства. Энергетический всплеск. Тот самый, знакомый до мурашек, горьковатый, огненный и одновременно леденящий душу оттенок духовной энергии. Рейацу. Его рейацу. Сильный, как удар молота по наковальне, но сжатый до предела, до болезненной точки. Он вспыхнул на долю мгновения — ярко, отчаянно, словно крик из глубины колодца. И тут же был обрублен. Не сам затих, не растворился. Его резко, грубо пресекли, словно ножом перерезали горло звуку. Остался лишь фон — чуждый гул этого мира, мана, и жгучее эхо, растекающееся по невидимым каналам, как кровь по воде. Йоруичи, не шелохнувшись, перевела дух, которого не требовала ее кошачья грудь. Мысли в ее голове пронеслись со скоростью удара когтями. «Что это было, Куросаки-кун? Испуг? Ярость? Пробуждение?» Ее взгляд сузился до двух блестящих точек. «И кто или что... так спешило его заглушить?» --- Тем временем в комнате Ичиго мир разлетелся на осколки. Он сидел на кровати, согнувшись пополам, как будто его ударили под дых. Ладони были прижаты к вискам, но это не могло заглушить голос. Не тот, тихий и усталый из сна. Другой. Тот, что он так старательно глушил все эти месяцы. Он ворвался обратно с удесятеренной силой, яростный, пронзительный, заполняя черепную коробку до краев металлическим скрежетом и ядом. — ЧТО ЭТО, КОРОЛЬ?! ТЫ БОИШЬСЯ? — голос рычал, и каждое слово было как удар хлыста по нервам. — СМОТРИ НА СЕБЯ! ДРОЖИШЬ, КАК ПОСЛЕДНИЙ ЩЕНОК! СЕЙЧАС НЕ ВРЕМЯ ДЛЯ СЛАБОСТЕЙ! В ушах звенело, в груди колотилось бешено, не в такт. Картины из сна — спокойный Дзангецу, щит, жезл — смешались с грубыми образами, которые навязывал этот голос: лица Иссина, Юдзу, Карин, Орихимэ, искаженные скорбью; холодный пол морга; тишина в доме, где его больше нет. — ВСПОМНИ, КОГО ТЫ ОСТАВИЛ! — кричал голос, выворачивая наружу самое больное, самое незаживающее. — ОНИ РЫДАЮТ! А ТЫ ЗДЕСЬ ИГРАЕШЬ В УЧИТЕЛЯ! ВСПОМНИ, КТО ТЫ НА САМОМ ДЕЛЕ! ИЛИ УЖЕ ЗАБЫЛ?! Ичиго затряс головой, пытаясь выбросить это, но голос был внутри, он был частью этой паники, этого удушья. «Это не он, это не настоящий...» — бессвязно металась мысль, но ей не было выхода сквозь грохот. И тогда его взгляд, затуманенный, наткнулся на тумбочку. На простой деревянный жезл, лежащий там, где он клал его каждую ночь — рядом, на расстоянии вытянутой руки, как оберег. Движение было инстинктивным, спасительным. Его пальцы, дрожащие и холодные, нащупали шероховатую древесину. Он сжал жезл в ладони так сильно, что суставы побелели. И случилось необъяснимое. Не магия, не техника. Простое, глубинное узнавание. Тепло из дерева, не физическое, а какое-то иное, спокойное и уверенное, начало подниматься по его руке. Оно не заглушило голос, не прогнало его. Оно... поставило между ними стену. Прочную, тихую, как ствол старого дерева. Дыхание Ичиго, сбивчивое и прерывистое, начало выравниваться. Стук сердца в ушах отступил, уступив место собственной, набирающей силу пульсации в висках. Яростный вопль в голове не исчез, но отдалился, стал приглушенным, словно его заглушили за толстой дверью. Сила вернулась в тело. Не физическая мощь, а сила воли. Он поднял голову. Глаза, еще влажные от выдавленного стрессом перенапряжения, загорелись знакомым огнем. — Не знаю, что это было, — произнес он тихо, но твердо, обращаясь не в пустоту, а внутрь себя, к тому, что пряталось за яростным голосом. — Но даже если... даже если мне никогда не удастся вернуться... Он поднялся с кровати, сжимая жезл, как якорь. Его голос окреп, заполнил комнату тихой, несокрушимой решимостью. — Я все равно буду защищать тех, кто мне дорог. Здесь и сейчас. Неважно, в каком я мире. Ты слышишь меня, Дзангецу?! Он не ждал ответа. Он заявлял. Самому себе. Той части, что металась в панике, и той, что пыталась ее подавить. И в этот момент, когда последнее слово повисло в воздухе, кристалл на вершине жезла Рокси — простой, необработанный кусочек кварца, в который она когда-то вложила искру своей маны, — блеснул. Не ярко, не магически. Тихо, тепло, почти незаметно. Один-единственный лучик утреннего солнца, пойманный им в самый нужный миг, вспыхнул изнутри и отразился на стене короткой, ясной точкой света. На миг. И погас. Но Ичиго это видел. И в тишине, воцарившейся в его голове и в комнате, это было больше, чем игра света. Это было кивком. Молчаливым ответом. Подтверждением пути. Несколько дней спустя, в один из тихих послеобеденных часов, когда замок погружался в ленивую дремоту, Ичиго возвращался из библиотеки. В длинном, прохладном коридоре, где его шаги отдавались четким эхом от голых каменных стен, его догнала тень. — Рудеус. Есть разговор. Пойдем со мной, пожалуйста. Голос Филлипа, всегда ровный и учтивый, сегодня звучал с нехарактерной для него суховатой торопливостью. Он не спросил, не предложил — мягко приказал, уже разворачиваясь и делая знак следовать за собой. Его темно-зеленый бархат беззвучно скользил по каменному полу. Ичиго, насторожившись, подчинился, но не выдержал. —Господин Филипп, что-то случилось? С Эрис? — В голосе прозвучала неподдельная тревога. За месяцы его опасения сместились с страха перед ней на страх за нее. — Не то чтобы случилось, — Филлип не оборачивался, ведя его по лабиринту менее людных переходов, в сторону официальных покоев. — Скорее, предстоит. С тобой хочет поговорить лорд Фитоа. Ичиго едва не споткнулся. Лорд Фитоа. Глава региона. Тот, в чьих руках была реальная власть над этими землями, замками и людьми. Зачем ему понадобился деревенский мальчик-репетитор? Они вошли не в парадный зал для приемов, а в небольшую, но невероятно богатую переговорную. Здесь пахло дорогим деревом, воском для полировки металла и слабым, благородным ароматом ладана. Глубокие ковры глушили шаги. На массивной дубовой кушетке, обитой темно-бордовым бархатом, сидел мужчина. И у Ичиго перехватило дыхание. Это был Зараки Кенпачи. Тот самый, чей образ был выжжен в памяти безумной ухмылкой, повязкой на глазу, торчащими в разные стороны волосами и жаждой битвы, ощутимой, как запах крови. Но здесь… здесь сидела его карикатура, вывернутая наизнанку социальными условностями. Лицо — то самое, с широкими скулами, шрамом через глаз и хищным разрезом рта. Но на глазу не было повязки, и оба зрачка, острые и оценивающие, смотрели на Ичиго с леденящим холодом. Дикие черные волосы были не просто причесаны, а уложены — с пробором, сглажены благовонным маслом и закручены в изысканные, немного старомодные локоны у висков. А его лицо украшали пышные, тщательно подкрученные усы, придававшие ему вид этакого грозного, но респектабельного моржа. Он был облачен в одежды невероятного богатства — парча, мех, золотое шитье, — но сидел в них с такой небрежной, грубой мощью, что казалось, вот-вот швы лопнут под напором его мышц. — Рудеус, позволь представить, — начал Филипп, и в его голосе сквозь привычную учтивость пробивалась тщательно скрываемая напряженность. — Саурос Бореас Грейрат, лорд Фитоа, глава нашего дома и ваш двоюродный дед. — ХВАТИТ БОЛТОВНИ, ФИЛЛИП! Рев, громоподобный, низкий, наполненный такой чистой, несокрушимой силой легких, что заставил задрожать хрустальные подвески люстры. Ичиго внутренне содрогнулся. Да, он был уверен — этот голос слышали не только в замке, но, кажется, и на ближайших городских площадях. В этом крике не было злобы Кенпачи — была просто титаническая громкость, привычка перекрывать все и вся. — Пусть малец сам представится! — прогремел Саурос, его взгляд, тяжелый, как гиря, упал на Ичиго. — И быстро! Тело Ичиго среагировало раньше сознания. Годы муштры от Лилии, бессознательное усвоение местных правил — все сложилось в единый импульс. Он сделал шаг вперед, левая рука легла на грудь, правая отведена в сторону, поклон — неглубокий, но безупречно точный для его возраста и положения. — Рудеус Грейрат, сын Пола Грейрата, — его собственный голос прозвучал удивительно четко и ровно на фоне звенящей тишины после рева. Саурос изучающе, медленно обвел его взглядом с ног до головы. Его ноздри раздулись, словно он принюхивался не к запаху, а к самому характеру. —Теперь понятно, — пробасил он, и его обычный разговорный голос все еще был подобен отдаленному гулу камнепа. — Ну, хоть манеры у тебя... от матери. Чувствуется рука той эльфийки-служанки. Пол бы так не сумел. Ичиго промолчал, сохраняя нейтральное выражение лица. Упоминание Лилии-Рангику кольнуло, но сейчас было не до того. — Так вот, Рудеус, — Саурос откинулся на спинку кушетки, которая жалобно скрипнула. — У моей дорогой внучки Эрис скоро день рождения. Десять лет. Важная дата. По нашему обычаю, дебютантка должна исполнить на балу первый танец. И я, — он ударил себя ладонью по мощной коленке, — выбрал тебя ее партнером. В голове у Ичиго все рухнуло в немой, панической истерике. «Что?! Танец?! С НЕЙ?! Да она мне все ноги оттопчет за такт! Да я сам последний раз... никогда не танцевал! Разве что в школьном спортзале на фестивале...» — Прошу прощения, милорд, но я... — начал он, пытаясь найти дипломатичную форму отказа. — НИКАКИХ «НО»! — грохот вернулся, заставив Ичиго инстинктивно пригнуться. Саурос наклонился вперед, и его тень накрыла мальчика целиком. — Не хочешь — заставим! Не умеешь — научим! Ты меня ПОНЯЛ?! На такой громкости не понять было действительно невозможно. Ичиго почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не столько от страха, сколько от абсурдного диссонаанса. Перед ним орал Кенпачи. И требовал, чтобы он танцевал. И тут его взгляд, натренированный годами боёв за долю секунды замечать малейшее движение, уловил колебание. Тяжелая портьера у дальней стены дрогнула. И за ее бархатным краем, чуть выше пола, мелькнули два крошечных, знакомых отблеска. Как будто кто-то, притаившись, смотрел одним глазком. И тут же исчез. «Ага... — мысленно, с горьким и уже привычным сарказмом, заключил Ичиго. — «Выбрал», говоришь. Скорее уж, внучка настояла. И теперь наблюдает, как дед давит на меня, как виноград в давильне. Ну что ж...» Он выпрямился, приняв самый почтительный вид, на какой был способен. —Раз у меня... нет разумного выбора, — он сделал едва уловимый акцент на слове «разумного», — то почту за великую честь, милорд. — ТО-ТО ЖЕ! — удовлетворенно рявкнул Саурос, и его усы задрожали. — Значит, с завтрашнего дня будешь ходить с Эрис на все уроки этикета и учиться этому дурацкому ковырянию ногами под музыку. И это НЕ ОБСУЖДАЕТСЯ. А теперь — свободен. И чтоб я тебя завтра видел бодрым! Ичиго не заставил себя повторять. Он сделал еще один, короткий поклон, кивнул бледному и молчаливому Филиппу и почти выбежал из переговорной. Едва тяжелая дверь захлопнулась за его спиной, он прислонился к прохладной стене, позволив себе глубокий, дрожащий выдох. В ушах все еще стоял гул от голоса Сауроса. В голове крутилась абсурдная, сюрреалистичная картина: он, Ичиго Куросаки, бывший заместитель капитана, в паре с разъяренным живым ураганом в платье, разучивающий па под присмотром Кенпачи в парике. Он зажмурился. «Зашибись. Прямо цирк какой-то. И я в роли обученной обезьянки». С этим невеселым заключением он поплелся прочь,чувствуя, что его и без того сложная жизнь только что обрела новый, совершенно идиотский виток. Возвращаясь в свой покои, после встречи, от которой в ушах все еще гудел бас Сауроса, а в голове крутились нелепые образы танцующих фурий, Ичиго искал тишины и покоя. Однако судьба, или насмешливый демон, управляющий этим миром, приготовила ему еще один сюрприз прямо у порога его комнаты. В полумраке коридора, освещенного лишь редкими факелами в железных скобах, стояла Гислен. Ее поза была привычно расслабленной, но в ней чувствовалась готовность к мгновенному действию. В правой руке, зажатой в мощных, мозолистых пальцах, она держала за шкирку черную, отчаянно извивающуюся массу меха, когтей и шипения. Это была та самая кошка. Но сейчас она мало напоминала ленивое создание с подоконника. Она была сгустком ярости и унижения. Ее желтые глаза метали молнии, пасть была оскалена в беззвучном рыке, а все четыре лапы с выпущенными, как бритвы, когтями бесплодно цепляли воздух, пытаясь достать до железной хватки Гислен. От ее шипения по коже Ичиго пробежали мурашки — в нем было что-то почти человеческое в своем негодовании. — О, Рудеус! — Гислен повернула к нему голову, и на ее обычно невозмутимом лице играла легкая, хищная усмешка охотника, представившей дичь. — Твоя животина? Не дожидаясь ответа, она, по своему разумению, легонько тряханула кошкой, чтобы та унялась. Движение, на которое Гислен не потратила и десятой доли силы, для маленького тела было сокрушительным. У кошки смачно щелкнуло челюстью, зубы стукнулись друг о друга, а все внутренности на мгновение сместились к хвосту. Шипение оборвалось, сменившись коротким, хриплым вздохом оскорбленного достоинства. — А то она шкрябалась в твои покои, — добавила Гислен, как бы между делом, кивнув на щель под дверью. — Вынюхивала что-то. Я таких знаю — унесут что блестит. В голове у бедной, болтающейся в воздухе кошки бушевала настоящая буря. «КАК?! Как я, Йоруичи Сихоин, принцесса-кошка, могла так попасться?!»— ее мысли визжали от ярости и стыда. «Она ходит на удивление тихо... для этакого варвара в юбке. Не услышала, пока не схватила! И какая сила...» Ичиго замер, глядя на эту сцену. На страдальческое, почти комичное выражение на острой кошачьей морде, на беспомощно дергающиеся лапки. И что-то в нем дрогнуло. Мгновенная жалость? Или древний, глубинный инстинкт, узнавший в этом униженном хищнике родственную душу? Слова сорвались с его губ прежде, чем успел подключиться разум, загодя, импульсивно, как когда-то в ответ на крик о помощи. — Да, это... это моя кошка. Йоруичи. Спасибо, что нашла ее. Воздух на мгновение застыл. Даже Гислен подняла бровь, услышав такое неожиданно конкретное имя для дворового зверя. Но настоящий взрыв произошел в кошачьей голове. «ОТКУДА?! Откуда этот мальчишка знает это имя?!» — мысль пронеслась с силой электрического разряда. Все ее теории, все сомнения и наблюдения в одно мгновение обрели чудовищный вес. Это не совпадение. Не случайное угадывание. Это было узнавание. Слишком точное, чтобы быть ошибкой. «Или... или он и вправду... Ичиго?» В ее желтых глазах, на миг встретившихся с карими глазами мальчика, мелькнула не просто звериная ярость, а шок, замешательство и острая, жгучая догадка. Она замерла, перестав вырываться, всем своим существом впитывая его черты, его энергетический отпечаток, пытаясь сквозь чуждую ауру этого мира различить знакомый огонь. Но тренированный ум шпиона и воина взял верх. Раскрываться сейчас, в лапах этой могучей воительницы, — верх глупости. Нужно отступать. Принять роль. Играть. Ичиго, опомнившись от своей же опрометчивости, поспешно подошел и аккуратно принял из рук Гислен теплый, податливый и все еще напряженный комок шерсти. Его пальцы коснулись ее холки, и он почувствовал, как под шелковистой шкуркой дрожат мощные мускулы, готовые в любой миг к прыжку. — Назвал... сгоряча, — пробормотал он, отводя взгляд от проницательных глаз Гислен. — Показалось, что подходит. Гислен фыркнула, вытирая ладонь о бедро — на ней остались две тонкие красные царапины, которые она, казалось, просто не заметила. —Смотри за ней. В следующий раз, если попадет в кладовую с провизией, из нее сделают воротник. А твой дед, — она кивнула в сторону, откуда доносился приглушенный гул, — любит такие. Она развернулась и ушла, ее тяжелые сапоги вновь застучали по камню, оставляя Ичиго наедине с кошкой на руках. Йоруичи не прыгнула на пол и не убежала. Она замерла, прижавшись к его груди, и ее цепкий, аналитический взгляд изучал его лицо, его движения, каждую тень в его глазах. Ее план мгновенно перестроился. Раскрываться рано. Но теперь... теперь у нее был прямой доступ. Идеальное прикрытие. Кто будет подозревать простую кошку, которую мальчик-вундеркинд пожалел и пригрел? Она тихо мурлыкнула, притворяясь успокоившейся, и потыкалась влажным носом в его пальцы. Ичиго, с облегчением вздохнув, приоткрыл дверь в свою комнату. — Ладно, Йору... — он поперхнулся, едва не выдав имя снова. — Ладно, заходи. Только... царапать ничего нельзя. Он шагнул в комнату, а кошка в его руках мысленно уже составляла новый отчет. Игра вступила в новую, куда более интересную фазу. Охотник получила пропуск в самое логово своей загадочной добычи. И теперь ей предстояло решить, кто в этой игре на самом деле охотник, а кто — приручаемый зверь. Последующие несколько дней превратились для Ичиго в череду изощренных пыток, где главным орудием казни были его собственные пальцы ног. Бальный зал замка Роа с его высокими зеркалами, отполированным до блеска паркетом и дурацкими позолоченными гирляндами, стал полем битвы, куда более опасным, чем тренировочный двор. Воздух здесь был густым от запаха воска, ладана и едва уловимого, но вездесущего аромата старой, застоявшейся аристократии. В центре этого ада, под неумолимым взором гувернантки — сухой, как пергамент, женщины с лицом, напоминавшем затянутый барабан, — они с Эрис пытались воспроизвести плавные, изящные па придворного танца. И это было катастрофой. Для Ичиго, чье тело помнило сложнейшие перестроения в банкае и молниеносные сонбудо, сам ритм был медленным и простым. Но его мышцы, заточенные под боевые стойки, отказывались двигаться с этой томной, неестественной грацией. Он чувствовал себя медведем, которого заставили кружиться на хрупком фарфоровом блюдце. Но настоящим бедствием была Эрис. Она, чьи ноги в бою были упругими пружинами, а шаги — точными и уверенными, здесь превращалась в неуклюжего, сбитого с толку жеребенка. Она то заступала ему на ноги с силой, заставлявшей его сдерживать стон, то спотыкалась на ровном, идеально гладком месте, будто на ее пути внезапно вырастала невидимая кочка. Ее лицо, обычно озаренное азартом или яростью, сейчас было искажено гримасой глубочайшего, унизительного разочарования. Она молчала, но в ее изумрудных глазах бушевала буря бессильной злобы. — Госпожа Эрис! Колени! — визгливо звучал голос гувернантки, и ее костяной указательный палец тыкал в воздух, как шпага. — Плавно! Это танец, а не рубка дров! И вы, молодой человек, — ее взгляд-ледорез скользил к Ичиго, — не тащите ее, как мешок с мукой! Ведите! «Вести? Куда? В стену?» — яростно думал Ичиго, потирая ушибленную ногу. Он наблюдал, анализировал, как на поле боя. Проблема была не в координации. В спарринге ее ноги работали безупречно. Проблема была в голове. Она воспринимала танец как нелепую, бессмысленную церемонию, от которой ее тело инстинктивно отторгало, зажимаясь и сбиваясь. И тогда, во время короткого перерыва, когда Эрис, красная от злости и стыда, пила воду, отвернувшись ото всех, он подошел к ней. — Эрис, — сказал он тихо, чтобы не услышала гувернантка, тыкавшая носом в ноты для музыкантов. — Послушай. В следующий раз, когда будет отработка шага с хлопком… представь, что хлопок — это атака меча. Не глухой удар, а быстрый, отточенный выпад. И твой уход в сторону — это не просто шаг. Это уклон в стиле Бога Воды. Плавный, обтекающий, уводящий силу мимо. Эрис замерла, не поворачиваясь. Ее плечи были напряжены. —А это… сработает? — ее голос прозвучал приглушенно, без обычной дерзости. —Даю слово, — ответил Ичиго с той абсолютной, не требующей доказательств уверенностью, которую она слышала только на тренировочной площадке. Когда музыка зазвучала вновь, и гувернантка отбила такт, что-то изменилось. Эрис закрыла глаза на мгновение. Вместо томных аккордов лютни она, казалось, услышала свист деревянного клинка. Вместо зеркального зала увидела залитую солнцем площадку, пыль, взметающуюся от шагов. Хлопок гувернантки прозвучал. И Эрисдвинулась. Не шагнула — уклонилась. Ее тело, освобожденное от оков «танца», совершило легкое, изящное движение в сторону, будто пропуская невидимый удар. Ее нога встала точно, уверенно, с той самой боевой устойчивостью. Ичиго, ведомый этим импульсом, легко подхватил ее, и их следующий поворот был не деревянной формальностью, а единым, плавным перемещением. Гувернантка замерла с открытым ртом. Потом ее лицо, обычно такое строгое, озарилось невероятным, почти комическим восторгом. —Браво! Наконец-то! Вот это дух, госпожа Эрис! Изящно! Плавно! Продолжайте! Эрис открыла глаза. На ее лице не было торжества — было удивление. Она посмотрела на свои ноги, словно видя их впервые, потом на Ичиго. В ее взгляде, вместо злобы, вспыхнул знакомый, острый огонек азарта. Она поймала ритм. Не музыкальный. Боевой. И с этого момента урок перестал быть пыткой. Он превратился в еще один вид спарринга — тихий, изящный, но от этого не менее напряженный. И каждый раз, слыша одобрительный щебет гувернантки, Ичиго ловил на себе быстрый, почти невидимый взгляд Эрис, в котором читалось: «Сработало. Не подвел». Они еще не танцевали. Они фехтовали на паркете. И, как ни странно, это у них начало получаться.