Реинкарнация Временного Шинигами

Комната снова поглотила его. Воздух, еще недавно наполненный ароматом праздничного пирога и теплом семейного уюта, теперь казался густым и спёртым. Ичиго сидел на краю своей слишком большой, слишком детской кровати, впиваясь ногтями в ладони. Ощущение было знакомым до тошноты — мышечная память могучего тела синигами, запертая в хрупкой оболочке пятилетнего ребенка. Каждый мускул, каждое сухожилие кричало о своей немощи. Он провёл пальцами по щеке. Кожа подушечек едва ощущала шероховатость, но глубоко внутри, в самой душе, всё ещё пылал раскалённый след от пинка. Не физическая боль — та была бы милосерднее. Это было клеймо. Клеймо его поражения, его слабости. Низкий, насмешливый голос, будто скрежет стали по стеклу, звучал в ушах, неумолимый и ясный. «Ты — это Я! Ты не сдаёшься, даже когда тебя убивают! Ты поднимаешься и идёшь вперёд, даже если для этого нужно рвать зубами глотку самой судьбе!» — Сила, — его собственный шёпот прозвучал хрипло и непривышно высоко в тишине комнаты. Он стиснул зубы, пытаясь подавить предательскую дрожь в голосе. — Мне нужно больше силы. И если этот мир говорит «магия»… — Его взгляд упал на аккуратно прислонённый в угол посох — подарок Рокси. Дерево и камень. Инструмент, а не меч. — …то я буду овладевать магией. Я выжму из неё всё, до последней капли. Учиться у Рокси… буду грызть эту гранитную глыбу знаний зубами, если понадобится. Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть, вырвав из напряжённой внутренней концентрации. Лёгкий, почти нежный, но от этого ещё более пронзительный. — Руди? — голос Зенит прозвучал из-за дубовой плиты приглушённо, заботливо, но с тревожной ноткой. — Дорогой, у тебя всё хорошо? Праздник… он тебе не понравился? Мы чем-то расстроили тебя? Сердце Ичиго упало и забилось с бешеной скоростью, как пойманная птица. Паника, острая и липкая, сдавила горло. Нет. Только не она. Не её лицо, её голос, её доброта. Он не мог ненавидеть их. Эта семья, эти призраки из его прошлого, стали его якорем в этом новом, безумном мире. И именно поэтому мысль причинить им боль, увидеть тень разочарования в глазах, так похожих на глаза его матери, была невыносима. Мозг лихорадочно искал выход. Он сделал глубокий вдох, заставляя дрожь в голосе сыграть на руку, выдав её за взволнованность ребёнка. — Н-нет, мама! — крикнул он в дверь, и голос сам собой сорвался на высокую, визгливую нотку. Идеально. — Всё… всё было замечательно! Подарки… очень… Я просто… — он замолчал, изображая, что подбирает слова, давясь ложью, которая жгла язык. — Я так сильно обрадовался, что переволновался. Просто устал. Прости. Я скоро спущусь. Обещаю. За дверью наступила короткая пауза. Он затаил дыхание, прислушиваясь. Затем послышался мягкий, облегчённый вздох. — А, понимаю, родной. — В её голосе снова зазвучала тёплая, медовая убаюкивающая нежность. — Хорошо, отдохни немного. Мы ждём тебя внизу. Я придержу для тебя кусочек пирога с самыми крупными ягодами. Он сидел неподвижно, вцепившись пальцами в одеяло, пока её шаги — тихие, убаюкивающие — не затихли в глубине дома. Только тогда он позволил себе выдохнуть. Воздух вышел со свистом. Обман удался. Он купил себе ещё немного времени в этой иллюзии. Он подошёл к окну и упёрся лбом в прохладное стекло, глядя на умиротворённый, спящий двор Грейратов. Яблони, забор, колодец — всё такое маленькое, такое беззащитное. — Пока я не найду способ вернуться, — прошептал он в стекло, и на этот раз в его голосе не было ни тени детскости, лишь стальная, непреклонная воля воина, давшего обет. — Я буду защищать и эту семью тоже. Любой ценой. Даже если для этого мне придётся до конца своих дней лгать им в глаза и прятать свою душу за маской сына. Стекло под его лбом стало тёплым. Снаружи пошёл первый зимний снег, беззвучно укутывая мир в белое забвение. Тихая, уютная пора после ужина в доме Грейратов стала для Ичиго временем самых интенсивных занятий. Улучив момент, когда Пол, довольный и немного захмелевший, развалился в кресле у камина, Ичиго уговорил Рокси заниматься с ним по вечерам. Он ссылался на жажду знаний, на желание максимально использовать каждый день. Настоящая причина — ненасытная жажда силы, которая жгла его изнутри, — оставалась неозвученной. Рокси, польщённая таким рвением (и, несомненно, дополнительной платой за сверхурочные часы), согласилась. И очень скоро Ичиго понял, почему в этом доме был такой ранний отбой. Их занятия проходили в главной комнате, на втором этаже прямо под спальней родителей. Первые пару вечеров всё было идеально: тишина, прерываемая лишь мерным потрескиванием поленьев в камине, размеренный голос Рокси, объясняющей тонкости визуализации потоков маны Земли, и скрип его пера по пергаменту. Но затем, словно по какому-то зловещему расписанию, из-за потолка начинало доноситься… Вначале — приглушённый смех Зенит, лёгкий, как шелест шелка. Затем — низкий, басистый голос Пола, что-то ворчавший в ответ. Потом скрип кровати. Сначала редкий, почти неуловимый, но с каждой минутой набирающий частоту и уверенность. Затем — тяжёлое дыхание, сдавленные стоны, отборный солдатский мат Пола, перемежаемый одобрительными возгласами, и вскрики Зенит, которые она, видимо, пыталась — и безуспешно — заткнуть в подушку. Ичиго замирал, перо застывало в его руке. Он чувствовал, как по его шее и ушам расползается предательский жар. Он упорно смотрел в учебник, стараясь сфокусироваться на схемах циркуляции маны, но красные, пылающие линии на пергаменте лишь складывались в неприличные картинки. Рокси тоже явно теряла нить урока. Её чёткий, преподавательский тон дрогнул, сбился. Она делала паузы, которых раньше не было, бесцельно перебирала страницы своего конспекта. — И… э-э… как видишь, ключевой аспект здесь — это стабильность ментального образа, — её голос звучал чуть выше обычного и натужно-равномерно, будто она читала заклинание против самой себя. — Если… если твой внутренний взгляд дрогнет… то и барьер… барьер… В этот момент сверху раздался особенно громкий, душераздирающий стон Зенит, за которым последовало победное, животное рычание Пола. Рокси резко замолкла. Ичиго рискнул на неё взглянуть. Кончики её ушей и щёки пылали таким ярким румянцем, что он был виден даже в тусклом свете масляной лампы. Она сжала свой посох так, что костяшки пальцев побелели, и уставилась в стену с таким видом, будто пыталась испепелить её магическим взглядом. — …разрушится, — сдавленно закончила она фразу и резко, почти яростно, швырнула на стол мел. — На сегодня достаточно. Практикуй визуализацию. Мы продолжим завтра. Доброй ночи, Рудеус. Не дожидаясь ответа, она сорвалась с места и, поджав губы, быстрыми шагами удалилась в свою комнату, хлопнув дверью. Ичиго сидел один в внезапно наступившей тишине. Сверху теперь доносилось лишь довольное сопение и бормотание. Урок был окончен. Он медленно сложил свои материалы, чувствуя странную смесь смущения, досады и горькой иронии. «Так вот чем они занимались всё это время, пока я мирно спал, — думал он, гася лампу и погружая комнату во мрак. — Видимо, решили, что с появлением сына-вундеркинда можно расслабиться и… расширять хозяйство». Он лёг в кровать и уставился в темноту потолка, откуда теперь доносился мерный, довольный храп Пола. Сон бежал от него. В голове, вместо рун и формул, крутилась одна и та же навязчивая, абсурдная мысль, вызванная неловкостью ситуации и тоской по совершенно иному общению. «Ну и кролики, блин». Спустя пару недель, наполненных ночными «уроками» и дневными тренировками, в доме Грейратов случилась радость. Зенит, сияющая, с таинственным и счастливым блеском в глазах, объявила за ужином, что ждёт ребенка. Пол отреагировал с присущей ему непосредственностью. Он громогласно захохотал, чуть не опрокинув стол, схватил Зенит в охапку и закружил по комнате, выкрикивая благодарности «всем северным богам разом». Потом он трепетно поставил её на пол и потрепал по голове Ичиго так, что у того затрещали зубы. — Слышишь, сынок? Будет у тебя братик! Или сестрёнка! Настоящий воин растёт в этом доме! Ичиго заставил себя улыбнуться. Искренняя радость Зенит была заразительна, и мысль о малыше вызывала странное, тёплое чувство — отголосок инстинкта защитника. «Мама будет счастлива, — подумал он. — И это хорошо». Но идиллия длилась ровно до следующего утра. За завтраком царила всё та же приподнятая атмосфера. Лилия, как всегда, молча и эффективно расставляла тарелки. Ичиго заметил, что её движения сегодня были какими-то скованными, а взгляд избегал встречи с Полом. Он списал это на общую неловкость после ночных концертов. Когда Зенит снова завела речь о будущем ребёнке, Лилия, ставя перед Полом кружку с элем, вдруг замерла. Её пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрогнули. — Это… это прекрасные новости, госпожа Зенит, — произнесла она тихо, и её голос, всегда ледяной и ровный, дал трещину. — Поздравляю вас. Она сделала паузу, вдохнула, будто готовясь к прыжку с обрыва, и добавила, глядя куда-то в стену за спиной Пола: — Похоже, в этом доме скоро будет двое детей. Воздух в комнате вымер. Даже потрескивание дров в камине звучало оглушительно громко. Пол замер с кружкой на полпути ко рту. Его широкое, глуповато-счастливое лицо медленно сползало в маску полного, животного непонимания. Зенит перестала улыбаться. Её взгляд метнулся от бледного, как полотно, лица Лилии к внезапно посеревшему лицу мужа. — Лилия? — тихо, почти беззвучно, спросила Зенит. — Что ты хочешь сказать? Ответа не последовало. Ответом было молчание Лилии, её опущенная голова и то, как её рука непроизвольно легла на ещё плоский живот. Ответом был грохот железной кружки, сорвавшейся из онемевших пальцев Пола и покатившейся по полу, разливая эль липкой, дурно пахнущей лужей. Весь день в доме прошел в гробовой тишине, нарушаемой лишь приглушёнными всхлипами Зенит за дверью спальни. Пол исчез. Виновница торжества, Лилия, заперлась в своей каморке. К вечеру Ичиго, измученный давящей атмосферой, вышел во двор. И нашёл его. Пол сидел на обрубке у дровницы, не пьяный, а просто сломленный. Он сидел, сгорбившись, и мощные, жилистые руки с белыми костяшками впились в его растрёпанные волосы, словно он пытался вырвать из черепа саму мысль о случившемся. Он не плакал. Он просто сидел, уставившись в грязь перед своими сапогами, и весь его вид кричал о таком отчаянии и растерянности, что даже Ичиго на миг стало его жаль. Но лишь на миг. Внутри Ичиго всё закипало. Он смотрел на этого огромного, сильного мужчину, который сейчас выглядел как побитый щенок, и его переполняла ярость. Чистая, беспримесная ненависть. Предатель. Слабак. И этот… этот ублюдок мой отец?! — мысль, острая и ядовитая, как клинок, вонзалась в сознание снова и снова. Он вспоминал лицо Иссина — своего настоящего отца. Его чудаковатость, его безграничную, жертвенную любовь к семье, его силу, скрытую под маской клоуна. И он смотрел на Пола. На этого пьяницу, изменщика, слабака, не способного контролировать ни свой аппетит, ни свои инстинкты. Отвращение подкатывало к горлу. Вечером состоялся «совет». Зенит сидела за столом, бледная, с красными, опухшими от слёз глазами, но с поджатыми губами. Рядом, опустив взгляд, сидела Лилия — больше не служанка, а живое воплощение его позора. Пол стоял перед ними на коленях. Не для ритуала, а потому что ноги его не держали. — Прости… — его голос был хриплым, разбитым. — Я… я не знаю, как это вышло… Зенит, прости. Лилия… — Он не находил слов. Он бил себя кулаком в грудь, и глухой стук отдавался в тишине комнаты. — Я исправлю! Клянусь всеми богами, я исправлю! Выброшу всю выпивку. Буду работать. Буду обеспечивать. Обеих. И… и детей. Просто… не прогоняй её. Не её. Не в такую погоду. Зенит смотрела на него долго и пристально. В её взгляде была боль, горечь, обида… но не ненависть. В конце концов, она медленно выдохнула и кивнула. — Встань, Пол. Ты унижаешь не себя, а нас. — Она перевела взгляд на Лилию. — Ты останешься. Ребенок ни в чем не виноват. Но ты… — её голос дрогнул, — ты теперь моя сестра. А не служанка. Понятно? Лилия, не поднимая глаз, кивнула. Так Лилия стала второй женой Пола. Ичиго наблюдал за этой сценой из тёмного угла, за кухонной дверью. Он не чувствовал облегчения. Он чувствовал только ледяную, всепоглощающую пустоту. Когда Пол, с облегчением на лице, попытался потрепать его по волосам, Ичиго инстинктивно отпрянул, как от прикосновения гадины. Он смотрел всему уходящему в спальню отцу в спину, и в его душе звучал лишь один, ясный и безжалостный приговор: Ты не достоин этого лица. Ты не достоин её любви. Ты — тень. Жалкая, ничтожная пародия на отца. И я никогда, слышишь, НИКОГДА не прощу тебя за это. Два месяца пролетели в одно мгновение, наполненные монотонным гулом занятий и тихим напряжением в доме. К чести Пола, он держал слово: от эля пахло теперь только на деревенских праздниках, да и то слабо, а большую часть ночей он проводил на посту сторожа деревни Буэно. Дом зажил в новом, странном ритме, где Лилия теперь сидела за общим столом, а Зенит училась делить с ней и мужа, и заботы. Однажды утром, после очередного урока, Рокси не стала раскрывать новый свиток. Вместо этого она сложила руки на своём посохе и смотрела на Ичиго с необычной, пронзительной серьёзностью. — Рудеус, — начала она, и в её голосе не было привычной преподавательской твёрдости, а лишь тихая решимость. — Мне больше нечему тебя учить. Всё, что я знала, я передала тебе. Сегодня я проведу тебе итоговый экзамен. После которого… нам придётся попрощаться. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неожиданные. Ичиго почувствовал, как у него внутри что-то оборвалось. «Попрощаться?» Мысль ударила с неожиданной силой. Он смотрел на её синие с проседью волосы, на строгие сливовые глаза, и ему вдруг до боли захотелось, чтобы этот урок длился вечно. Потому что это была последняя ниточка, связывающая его с хоть каким-то подобием прошлого, с ролью ученика, которую он знал так хорошо. — Но, учитель… разве это всё? — в его голосе прозвучала неподдельная, детская растерянность. — Магия… она ведь должна быть могущественней. Я могу вызывать воду, поднимать землю, бросать огненные шары… но это всё кажется таким… приземлённым. Рокси вздохнула, и в её взгляде мелькнула тень сожаления. — К сожалению, я не настолько могущественный маг, чтобы открыть тебе все тайны. Мои знания ограничены. Но… — она сделала паузу, глядя на него с внезапной горячей верой, — …на севере, за горами, есть Академия Магии в королевстве Раноа. Вот где творят настоящие чудеса. Как только тебе стукнет пятнадцать, обязательно подай туда заявление. Уверена, для такого вундеркинда, как ты, двери там будут открыты. Ичиго выпрямился, подбирая слова, которые ждала бы от него Рокси, и которые хоть отчасти соответствовали буре внутри него. — Обещаю, учитель. Я обязательно поступлю. С балкона за этой сценой наблюдали Зенит и Лилия. Они переглянулись и умилённо улыбнулись, видя, как их маленький Руди смотрит на свою наставницу с таким обожанием и грустью. Им казалось, что он просто не хочет отпускать любимую учительницу. Час спустя Ичиго и Рокси стояли в центре заросшего поля на окраине деревни, под раскидистым старым дубом. Воздух был свеж и пах прелой травой и грозой. Рокси подняла свой посох, и её голос зазвучал громко и чётко, разрезая тишину. — Высшая форма магии, которую я могу продемонстрировать — это заклинание вызова погодного явления. Смотри и запоминай. Она произнесла древние слова, и её мана хлынула в небо — упорядоченным, мощным, но всё же ограниченным потоком. Над полем сгустились тучи, загремел гром, и хлынул короткий, яростный ливень, окативший их обоих струями холодной воды. Зрелище было впечатляющим, но локальным, будто буря бушевала в огромном стеклянном куполе. — А теперь твоя очередь, — промокшая, но довольная, сказала Рокси, вытирая со лба воду. — Повторишь его — экзамен сдан. Ичиго кивнул. Он сжал в руке подаренный ею посох, ощущая тепло полированного дерева и холод вправленного кристалла. Он начал повторять — слово в слово, движение в движение. Но с первой же секунды стало ясно, что выходит нечто иное. Воздух вокруг него не просто вибрировал — он трещал и рвался на части. Мана, которую он собирал, была не потоком, а целым океаном. Его детский голос звучал не как заклинание, а как приговор. Тучи сгустились не над полем, а над половиной горизонта. Гром грянул не с небес, а, казалось, из-под земли, заставляя содрогнуться самые камни. Ливень обрушился не струями, а сплошной стеной воды, смывающей всё на своем пути. Это была не демонстрация контроля — это была демонстрация абсолютной, первобытной мощи. Когда всё стихло, они стояли по колено в воде, среди поваленных трав. Рокси смотрела на него не с упрёком, а с благоговейным ужасом и гордостью. Она поняла, что только что выпустила в мир нечто невероятное. На следующий день Рокси, собрав свои нехитрые пожитки, попрощалась со всеми у ворот. Зенит плакала, Пол неловко похлопывал её по плечу, Лилия молча кланялась. Ичиго стоял чуть поодаль, сжимая в кармане кулаки. Рокси подошла к нему последней. — Не останавливайся, Рудеус. Твоё будущее — в Раноа. — Я не остановлюсь, — тихо, но твёрдо ответил он. Она кивнула, развернулась и пошла по дороге, скрываясь за поворотом. Ичиго смотрел ей вслед, пока последний след её плаща не растворился в утренней дымке. Он не сказал ничего вслух. Но глубоко внутри, там, где жила его тоска по дому и ярость, предательски проскользнула одна-единственная, горькая мысль, обращённая к ушедшему учителю, к этому миру, к самому себе: «Береги себя, Рокси». Утро началось, как всегда, с рубки дров и фехтования. Вернее, с того, что Пол называл фехтованием. С тех пор как он завязал с выпивкой, его движения обрели былую скорость и чёткость. Он не просто размахивал деревянным мечом — он им работал: короткие, мощные выпады, точные блоки, град ударов, от которых у Ичиго немели руки. Но и Ичиго дрался с новой, мрачной яростью. Каждый удар, который он парировал, каждый ответный выпад был наполнен немой ненавистью. Это был его законный шанс дать сдачи этому мужлану, заставившему плакать женщину с лицом его матери. Он вкладывал в каждое движение всю силу своего духа, зажатую в слабом детском теле. Деревянные клинки сходились с сухим, яростным стуком, будто высекая из воздуха искры той ненависти, что кипела внутри Ичиго. После ухода Рокси в его расписании образовалась зияющая пустота. Свободное время, которого он так жаждал, теперь давило на него. Чтобы заглушить внутренний гул, он стал бродить по деревне Буэно, изучая каждый переулок, каждую хибарку, стараясь занять мозг хоть чем-то, кроме мыслей о прошлом и ярости к Полу. И вот, забредя в один из глухих тупиков за кузницей, он наткнулся на отвратительную картину. Три крепких деревенских подростка, с тупыми, жестокими ухмылками, забавы ради забрасывали грязью четвёртую, худенькую фигурку, прижатую к забору. Жертва не кричала, лишь тихо всхлипывала, пытаясь прикрыть лицо руками, по которым уже стекали мутные, коричневые потоки. Кровь ударила Ичиго в голову. Вся его накопленная злость, всё отчаяние нашли мгновенный, идеальный выход. Он даже не скомандовал себе «вперёд». Его тело рванулось с места само, среагировав на несправедливость с выдрессированной годами скоростью синигами. Он влетел в самого крупного хулигана с разворота, всадив ему каблук прямо под коленку. Тот с воплем удивления и боли рухнул в лужу. Прежде чем остальные успели понять, что происходит, Ичиго, движимый чистой яростью, нанёс второму точный удар кулаком в солнечное сплетение. Тот захлебнулся и сел, глаза вылезая на лоб. Третий замер на миг, увидев горящие карие глаза этого рыжего бесёнка, развернулся и бросился наутёк, подхваченный первым, который уже поднялся, хромая. — Ну, вроде бы, смылись, — выдохнул Ичиго, его грудь вздымалась, а кулаки всё ещё были сжаты. Он повернулся к жертве. — Эй, ты там как? Целый? Фигурка у забора медленно выпрямилась, отняв от лица дрожащие, испачканные грязью руки. И мир для Ичиго рухнул во второй раз. Из-под слоя грязи на него смотрело лицо Тацуки Айдзавы. Точно такие же, чуть раскосые глаза. Такая же линия скул, форма подбородка. Но вместо огненной, боевой уверенности в них был лишь животный, затаившийся страх. Вместо гордой, прямой осанки — сгорбленная, затравленная поза. Это была жалкая, измученная карикатура на самую сильную духом девушку, которую он знал. Ичиго почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он онемел, не в силах издать ни звука, не в силах отвести взгляд от этого кошмарного зеркала. Нет. Это не она. Это не может быть она. Не Тацуки. Не та, кто могла одним взглядом усмирить всю школу, кто билась с пустыми арранкарами… Это… это что-то другое. Что-то сломанное. Девочка, дрожа как осиновый лист, сделала неуверенный шаг вперёд и низко, до пояса, поклонилась. Её голос, тихий, запинающийся и подобострастный, болезненно резанул Ичиго по слуху после хриплого, уверенного баса настоящей Тацуки. — Меня… меня зовут Сильфиэтта. С-спасибо, что помогли мне, молодой господин. Слова повисли в воздухе, жуткие и нелепые. «Молодой господин». От этого тошнило. Ичиго сглотнул комок в горле, заставляя себя говорить сквозь накатывающую волну тошноты и ярости. — А… да. Не за что. — Его собственный голос прозвучал глухо и отчуждённо. Он молча проводил её — Сильфиэтту — до покосившейся лачуги на краю деревни, не говоря ни слова. Она всё время шла на шаг позади, опустив голову. Вернувшись домой, Ичиго прошёл прямо в свою комнату, не отвечая на вопросы Зенит. Он упал на кровать и уставился в потолок, не видя его. Внутри бушевал ураган. Лицо Пола. Лицо Лилии. Лицо этой несчастной девочки. Осколки его прошлого складывались в адскую, бессмысленную мозаику, каждый фрагмент которой вонзался в него всё глубже. Он закрыл глаза, но перед ним стояло одно-единственное изображение: испуганные, полные слёз глаза Сильфиэтты — и яростный, уверенный взгляд Тацуки Айдзавы. Два лика одного человека. Один — реальный, другой — навсегда утерянный. И этот разрыв ранил больнее любого клинка.