Сцена, сигареты и Майкл

Дверь студии захлопнулась за нами мягко, почти бесшумно, и всё, что осталось снаружи, вместе с коридором, перегретыми заголовками, моим раздражением, его уязвлённым самолюбием и обречённым лицом Куинси, будто на секунду отодвинулось, приглушилось толстым стеклом и плотными стенами. Здесь был другой воздух. Прохладный, сухой, с запахом пыли от аппаратуры, старого дерева, магнитной ленты, кофе и чего-то металлического, что всегда держится в больших студиях, где слишком много проводов, слишком много голосов и слишком много чужого напряжения. Свет был мягкий, не сценический, а рабочий: жёлтые лампы под потолком, тусклые полосы от приборов, красные точки на пульте, зелёные огоньки, тонкие тени от микрофонных стоек на полу. За стеклом в аппаратной уже сидели двое звукоинженеров, переговаривались вполголоса, один листал какие-то листы, другой крутил ручки на пульте. Ещё дальше, в глубине, у стены, прислонившись плечом к усилителю, стоял музыкант с гитарой и лениво перебирал струны, проверяя строй. Всё было на своих местах, всё работало, всё жило в том привычном ритме, который я любила куда больше людей. Я сняла очки и положила их на край стола у входа, рядом с пачкой сигарет и зажигалкой. Жакет всё ещё висел у меня на сгибе локтя, но я и его почти сразу бросила на спинку кресла, оставшись в одном платье. Белый шёлк на фоне тёмного дерева и чёрной техники выглядел ещё резче, чем в коридоре. Я заметила, как один из техников машинально поднял взгляд, увидел меня, тут же отвёл его обратно к бумагам, но через секунду всё равно посмотрел ещё раз, уже украдкой. Привычно. Почти утомительно. Я не отреагировала, только провела ладонью по бедру, поправляя разрез, который при ходьбе снова разошёлся слишком высоко. Майкл, в отличие от меня, вошёл в студию так, будто здесь был не после неприятной сцены, а просто на работу. Не суетливо, не показно, не пытаясь изобразить, что ничего не случилось, а именно собранно. Он положил папку с нотами на стол, коротко поздоровался с музыкантами, обменялся парой фраз со звукорежиссёром, подошёл к стойке с наушниками, взял один комплект, проверил шнур. Но я всё равно видела остаточное напряжение в его движениях. Оно не бросалось в глаза. Наоборот, было почти незаметным, если не знать, куда смотреть. Чуть более прямая спина, чем обычно. Чуть более сдержанные жесты. Взгляд, который на мне не задерживался дольше нужного, хотя я прекрасно понимала, что дело не в презрении и не в холодности. Скорее наоборот. Он просто слишком хорошо помнил наш разговор в переговорной, слишком остро помнил, в каком именно виде я стояла перед ним, курила и с убийственной лёгкостью перечисляла причины, по которым не могла бы унижаться из-за него. И теперь, когда мы снова оказались в одном помещении, но уже без возможности спрятаться за спор, ему приходилось держать лицо и возвращаться в рабочий ритм, пока в голове, вероятно, ещё не улеглось всё остальное. Это было заметно особенно в том, как он избегал смотреть прямо на мой вырез, но всё равно один раз посмотрел. Совсем коротко. Почти мгновенно. И тут же отвёл глаза, будто сам на себя разозлился за это. Я усмехнулась и подошла к длинному столу, где лежали ноты, карандаши, несколько кассет, чашки с уже остывшим кофе и пепельница, переполненная окурками. На верхнем листе было крупно выведено название песни, с которой мы работали последние дни. Я провела пальцем по строчкам, по пометкам на полях, по перечёркнутым вариантам. Это уже переставало быть просто чужой песней, которую меня позвали “украсить” голосом. Слишком много часов мы над ней сидели, слишком много раз спорили о фразировке, о ритме, о том, где оставить напряжение, а где дать ему сорваться, слишком много раз я слышала, как Майкл пробует одну и ту же строчку с разной интонацией, пока не находил ту самую, после которой у текста наконец появлялся позвоночник. И чем дальше, тем яснее становилось, что этот дуэт не получится стерильным, гладким, “правильным”. Между нашими голосами уже появлялось что-то резкое, почти конфликтное. Не романтическое, нет. Скорее напряжение двух разных манер держать сцену, двух разных темпераментов, двух людей, которые в одном и том же материале слышат разную опасность. Куинси вошёл через пару минут, уже без газет, но с тем видом, с каким люди обычно входят либо в церковь, либо в комнату с дикими животными. Он оглядел студию, задержал взгляд на мне, потом на Майкле, будто проверяя, не успели ли мы по пути сюда снова разругаться, и, убедившись, что пока всё тихо, хлопнул ладонью по спинке кресла. — Хорошо, дети, — сказал он сухо. — У нас есть выбор. Либо мы сегодня работаем, либо я лично развожу вас по разным студиям и вручаю каждому по психоаналитику. Я за первый вариант, потому что второй слишком дорогой. — Я бы посмотрела, как ты ищешь психоаналитика для неё, — пробормотал Майкл, листая ноты. — А я бы посмотрела, как ты объясняешь своему психоаналитику, почему краснеешь от женского плеча, — отозвалась я, даже не поднимая головы. В студии повисла пауза. Короткая, но очень выразительная. Один из музыкантов кашлянул в кулак. Куинси закрыл глаза так, будто мысленно уже стоял на краю моста. Майкл медленно поднял взгляд от листов и посмотрел на меня. Без улыбки. Без злости. Просто очень ровно. — Ты обещала, что я не привыкну, — сказал он. — Я соврала. — Это я уже понял. И вот теперь в его голосе впервые за последние десять минут мелькнуло что-то похожее на прежнее раздражение, но он тут же убрал его обратно, почти не дав развернуться. Я оттолкнулась бедром от стола и наконец открыла бутылку воды. Куинси, решив не испытывать судьбу, сразу перешёл к делу. — Ладно. Сцена окончена. Слушайте сюда. Я не хочу, чтобы вы пели это как флирт. Не хочу, чтобы вы делали из неё дешёвую историю про мужчину и женщину, которые смотрят друг на друга через стекло и страдают под прожекторами. Песня держится на другом. На столкновении. На провокации. На том, что вы оба тянете ткань в разные стороны, и она вот-вот порвётся. Сиана, у тебя здесь не соблазнение, а почти вызов. Ты не “роковая женщина”, которая мурлычет в микрофон. Ты как будто специально подходишь ближе, зная, что человеку напротив от этого не по себе, и проверяешь, где его предел. Майкл, у тебя не истерика и не игра в святого. У тебя раздражение, сопротивление, любопытство и ещё немного злости от того, что тебя вообще вынуждают участвовать в этой динамике. Понял? Майкл кивнул. — Понял. — Сиана? — Я не глухая, Куинси. — Слава богу. Тогда по местам. Я взяла со стола свои листы и пошла к микрофону. Каблуки мягко стучали по полу, платье скользило по ногам, шёлк холодил кожу под коленями. В кабинке было чуть прохладнее, чем в общем зале. Запах металла, ткани на стенах и нагретой техники ощущался сильнее. Наушники лежали на подставке. Я надела их, убрала волосы назад, чтобы не мешали, и посмотрела через стекло. Майкл уже стоял у соседнего микрофона в общей комнате, слегка наклонив голову к Куинси, который что-то быстро объяснял ему, постукивая карандашом по нотам. На секунду я просто наблюдала. Он действительно был красив. Не в том лощёном, самодовольном смысле, который обычно вкладывают в это слово журналисты, а по-другому. В нём ещё сохранялась какая-то почти мальчишеская тонкость линий, особенно в лице, в шее, в руках, но при этом в теле уже появилась жёсткость человека, который живёт в репетициях, в танце, в постоянной дисциплине. Он стоял чуть ссутулив плечи, когда слушал, и сразу выпрямлялся, когда собирался что-то делать. У него были очень живые руки: длинные пальцы, нервные, быстрые, всегда чем-то занятые, будто музыка проходила через них раньше, чем через голос. И ещё лицо. Лицо, на котором всё появлялось на долю секунды раньше, чем он успевал это спрятать. Смущение, раздражение, интерес, насмешка, усталость. Именно поэтому наблюдать за ним было так легко и так опасно одновременно. Он ещё не научился окончательно прятать себя от чужих глаз. Не до конца. И, возможно, даже не понимал, насколько это заметно. Он вдруг поднял голову и поймал мой взгляд через стекло. Я не отвела глаза. Он тоже. Это длилось всего секунду, может, две, но в этой короткой паузе снова ожило всё, что случилось в переговорной. Не сам текст ссоры, а то, как мы друг на друга смотрели. Я видела, что он помнит. Видела по чуть заметно напрягшейся челюсти, по тому, как он машинально провёл большим пальцем по нижней губе, будто собираясь что-то сказать, но передумал. А потом, к моему некоторому удовольствию, его взгляд всё-таки скользнул ниже, к линии моего выреза, и только после этого он резко, почти с раздражением на самого себя, вернулся к моему лицу. Я улыбнулась одними губами. Он едва заметно прищурился, словно понял, что я всё заметила, и это ему совсем не понравилось. — Не отвлекайся, — раздался в наушниках голос Куинси. — Оба. Я лениво подняла ладонь в знак того, что услышала, и встала ближе к микрофону. Первые несколько дублей шли тяжело. Не потому, что кто-то из нас не попадал в ноты или забывал текст, с этим как раз проблем не было. Тяжесть была в другом. Мы оба слишком хорошо чувствовали напряжение между собой и, вместо того чтобы направить его в песню, пока ещё пытались от него защищаться. Майкл пел слишком аккуратно, слишком чисто, будто держал дистанцию даже голосом. Я, наоборот, нарочно давила сильнее, чем нужно, делала интонации острее, чем они должны были быть, словно пробовала его на прочность не только в тексте, но и в самой записи. В итоге песня звучала не опасно, а нервно. Куинси терпел ровно семь дублей, а на восьмом ударил карандашом по столу. — Нет. Нет, нет и ещё раз нет, — сказал он в микрофон. — Вы сейчас поёте не друг с другом, а назло друг другу. Мне не нужен семейный скандал под музыку. Мне нужно, чтобы вы перестали думать о себе и начали слушать, что делает второй. Майкл, ты слишком зажат. Сиана, ты ведёшь себя так, будто хочешь не спеть, а укусить. Удивительно, конечно, как вам обоим удалось вырасти в шоу-бизнесе и при этом всё ещё быть такими подростками. Я сняла один наушник с уха. — Очень вдохновляющая речь, Куинси. — Замолчи и выйди из кабинки. — Зачем? — Затем, что я сказал. Я закатила глаза, но всё-таки вышла. Майкл тоже снял наушники и отошёл от стойки. Мы встретились у стола с нотами почти одновременно, и в тесном пространстве между креслом, микрофонной стойкой и аппаратурой это вдруг оказалось слишком близко. Я почувствовала запах его одеколона, очень лёгкий, почти чистый, и ещё запах студийной пыли, кофе и ткани его рубашки, нагретой от тела. Он встал напротив, положив ладони на край стола, и я увидела, что пальцы у него всё-таки напряжены. Куинси подошёл к нам и ткнул карандашом в текст. — Вот здесь, — сказал он, — проблема не в нотах. Проблема в том, что вы оба всё ещё ведёте этот идиотский разговор из переговорной, только теперь мелодией. Сиана, ты давишь сильнее, потому что хочешь показать, что тебя ничего не задело. Майкл, ты уходишь в гладкость, потому что не хочешь дать ей ни одного лишнего повода. И в результате всё мертво. Вам не надо друг друга щадить, но и душить тоже не надо. Слушайте. Реагируйте. Не защищайтесь каждую секунду. — Он слишком сглаживает конец фразы, — сказала я, глядя в лист. — Съедает раздражение. — Потому что ты превращаешь свою партию в атаку, — тут же отозвался Майкл. — Там не нападение, а давление. Это разные вещи. Я подняла глаза. — И ты, конечно, лучше знаешь, как звучит женское давление. Он выдержал мой взгляд и, к моему удивлению, не отступил. — Я хотя бы знаю, как звучит, когда человек пытается доказать что-то не песней, а собственным упрямством. — Это было очень красиво сформулировано для мужчины, который пять минут назад боялся смотреть мне в глаза. Его уши снова чуть порозовели. Почти незаметно, но я увидела. И, разумеется, тут же ткнула туда пальцем. — Вот. Опять. — Сиана, — очень спокойно произнёс он, — если ты ещё раз сведёшь любой рабочий спор к тому, смущаюсь я или нет, я начну брать с тебя деньги за каждую реплику. — Ты разоришься быстрее. Я говорю много. — Это я тоже заметил. Куинси между нами медленно, с выражением почти религиозного страдания, потёр лицо ладонью. — Вы оба невозможны, — сказал он. — Но, кажется, хотя бы начали разговаривать о песне, а не о газетах. Уже прогресс. Я взяла карандаш и, наклонившись над листом, подчеркнула одну из строк. — Здесь надо не уводить её в мягкость, — сказала я уже серьёзнее. — Если я в своей партии подхожу почти вплотную, он не может отвечать так, будто стоит в другом конце комнаты. Это сразу ломает сцену. Пусть голос остаётся чистым, но в нём должно быть ощущение, что я реально лезу туда, куда меня не звали, и его это бесит. Майкл посмотрел в текст, потом на меня. На этот раз дольше, внимательнее. Без прежней обороны. — Не бесит, — сказал он после паузы. — Скорее… выбивает из равновесия. Если сделать просто злость, будет слишком плоско. Там должно быть ощущение, что он сначала не понимает, как на это реагировать, и именно из-за этого злится сильнее. Я замолчала, потому что он был прав. Не полностью, но достаточно, чтобы это стоило признать. — Ладно, — сказала я. — Это уже лучше. Куинси победно вскинул брови. — Смотрите-ка, цивилизация. — Не радуйся раньше времени, — отрезала я. — Поздно. Я уже счастлив. Следующий дубль пошёл иначе. Не идеально, но живее. Я перестала давить так грубо, оставив больше воздуха в начале фраз, больше ленивой провокации, вместо того чтобы сразу идти в лоб. Майкл, наоборот, позволил себе чуть больше резкости в ответах, не ломая своей манеры, но добавляя в неё то самое раздражённое смещение дыхания, тот короткий надлом на конце слов, который действительно создавал ощущение не гладкой сцены, а внутреннего сопротивления. И всё это сразу заработало. Не как роман. Не как флирт. Именно как столкновение. Как разговор, в котором один человек нарочно подходит слишком близко, а второй сначала пытается держаться, а потом сам начинает отвечать. Мы записали ещё несколько проходов подряд. В какой-то момент я перестала думать о газетах. Потом перестала думать о ссоре. Потом вообще перестала думать о чём-то, кроме музыки, микрофона, ритма и того, как меняется его голос, когда он действительно входит в материал, а не просто поёт. Это, пожалуй, было самое опасное в Майкле как в партнёре по работе: стоило ему по-настоящему включиться, как всё лишнее начинало отступать. Он не “производил впечатление”, не старался выглядеть талантливым, не выжимал из себя эффект. Он просто вдруг становился очень точным. И эта точность затягивала. Ты невольно начинала подстраиваться, отвечать, слушать внимательнее, чем планировала, потому что иначе песня просто не выдерживала. К середине сессии я уже стояла босиком. Туфли остались под стулом ещё после третьего дубля, когда я поняла, что каблуки мешают чувствовать ритм. Платье всё ещё облегало тело слишком плотно, шёлк прилипал к пояснице, волосы липли к шее, и я пару раз собирала их рукой, раздражённо откидывая назад. На столе рядом с моими нотами стояла бутылка воды, пепельница и пачка сигарет, к которой я всё тянулась на автомате, но пока не открывала. За стеклом в аппаратной кто-то поднял большой палец. Куинси что-то быстро обсуждал со звукорежиссёром. Майкл стоял у своего микрофона, одной рукой придерживая наушник, и слушал очередной кусок записи с таким сосредоточенным лицом, будто от этих тридцати секунд действительно зависела его жизнь. — Здесь, — сказал он через минуту, когда запись остановили, — на слове “night” ты чуть уходишь раньше, чем нужно. Не сильно, но из-за этого я потом вынужден либо догонять тебя, либо подстраивать дыхание. Я приподняла бровь. — Ты сейчас всерьёз делаешь мне замечание по дыханию? — Да. — Смело. — Профессионально. — Высокомерно. — По делу. Я прищурилась, глядя на него через стекло. Он смотрел в ответ совершенно невозмутимо, но в уголках губ уже собиралась тень улыбки. Очень лёгкая, почти неуловимая, как будто он сам не хотел позволять ей развернуться. Меня это почему-то одновременно раздражало и веселило. — Ладно, — сказала я в микрофон. — Перепоём. — Вот так бы сразу, — донеслось от Куинси. — Не привыкай, — хором ответили мы с Майклом. На секунду в студии стало тихо, а потом Куинси расхохотался так неожиданно громко, что даже музыкант с гитарой обернулся. — Вот теперь, — сказал он, вытирая глаза, — я хотя бы верю, что вы можете сделать из этого что-то стоящее. Я закатила глаза, но всё же улыбнулась. Майкл тоже отвёл взгляд, коротко усмехнувшись себе под нос. Работа тянулась ещё долго. Время в студии всегда течёт странно: то вязнет, то вдруг проваливается сразу на два часа вперёд. Когда мы наконец сделали перерыв, за окнами уже начинало темнеть, а в комнате отдыха кто-то оставил коробки с едой, бумажные стаканы и запах горячего кофе, смешанный с сыром, табаком и уставшими людьми. Я первой вышла из кабинки, разминая шею. Голос слегка подсел, в висках пульсировала усталость, но приятная, рабочая, та, после которой тело ноет, а голова, наоборот, становится чище. Я потянулась к сигаретам, но Майкл, оказавшийся рядом раньше, чем я заметила, накрыл пачку ладонью. Я подняла на него глаза. — Ты сейчас серьёзно? — У тебя голос сел, — сказал он. — У меня голос не сел. Он просто устал. — И сигарета ему сейчас не поможет. — Спасибо за заботу, доктор Джексон. — Я не доктор. Просто не хочу потом переписывать ещё пять дублей, потому что ты решила покурить в перерыве. Я посмотрела на его руку, всё ещё лежавшую поверх пачки, потом на него самого. Он говорил совершенно серьёзно. Даже слишком. И от этой серьёзности, от того, что после всего утреннего безобразия он всё равно стоял тут и спорил со мной из-за сигареты, мне вдруг стало смешно. — Ты невероятно самоуверен для человека, которого я, если верить утренней прессе, якобы преследую, — сказала я. Он вздохнул, но руку с пачки не убрал. — А ты невероятно упрямая для человека, который вроде бы должен понимать, что студийная работа не любит героизма. — Ты сейчас отчитываешь меня? — Да. — Какая наглость. — Привыкай. Я чуть склонила голову набок, рассматривая его лицо. После нескольких часов записи он выглядел иначе, чем утром. Более живым. Волосы чуть растрепались, ворот рубашки окончательно расстегнулся, на виске блестела тонкая полоска пота, глаза стали темнее от усталости и концентрации. И всё же, несмотря на эту собранность, в нём снова мелькало что-то знакомое: едва заметная неловкость от того, что мы стоим так близко. От того, что я босая, в этом чёртовом платье, с распущенными волосами и упрямым взглядом, а он одной рукой удерживает мои сигареты, как будто имеет на это право. И именно эта неловкость, тщательно скрытая под деловым тоном, почему-то делала сцену почти невыносимо смешной. — Хорошо, — сказала я наконец. — Не буду курить сейчас. Он моргнул. — Так просто? — Не обольщайся. Это не потому, что ты меня убедил. Это потому, что мне лень спорить на голодный желудок. — Я переживу. — Надеюсь. Иначе мне придётся объяснять журналистам, что Майкл Джексон погиб, защищая мои лёгкие. На этот раз он всё-таки рассмеялся. Негромко, коротко, с опущенной головой, будто не хотел давать мне лишнего удовольствия от победы. Но я всё равно услышала. И вот в этот момент дверь студии снова распахнулась. Не тихо, не деликатно, а с таким размахом, будто внутрь входили не в рабочее пространство, а на чужую свадьбу, чтобы срочно испортить торт. На пороге стоял помощник Куинси, молодой, взмыленный, с какими-то журналами под мышкой и лицом человека, который принёс новости и уже жалеет об этом. — Куинси, — выпалил он, даже не поздоровавшись, — это срочно. Они выпустили ещё один материал. Теперь пишут, что сегодняшняя ссора в студии была из-за ревности. Я медленно закрыла глаза. Майкл очень тихо убрал руку с моей пачки сигарет. — Пожалуй, — сказал он с опасно спокойным выражением лица, — сигарета тебе всё-таки понадобится. И вот тут я поняла, что следующий вечер у нас будет ещё хуже предыдущего.