Сцена, сигареты и Майкл

Я проснулась от запаха сигаретного дыма, хотя сама же и оставила вчера вечером открытой пачку на прикроватной тумбе. В спальне стояла ещё не до конца рассеявшаяся темнота, мягкая, тёплая, почти синяя, и только из-под тяжёлых кремовых штор пробивалась тонкая полоска калифорнийского солнца. Она лежала на полу длинным золотистым прямоугольником, упиралась в край ковра, цепляла ножку туалетного столика и доходила почти до кровати, на которой я всё ещё лежала, не открывая глаз до конца и пытаясь понять, который сейчас час. В доме было тихо. Не той пустой, гулкой тишиной, которая бывает в гостиницах или слишком больших особняках, где каждая комната словно живёт отдельно от остальных, а спокойной, утренней, уже привычной. Где-то внизу, на первом этаже, едва слышно звякнула посуда, потом послышались шаги, приглушённые ковром, и снова всё стихло. Каждое утро в моём доме начиналось почти одинаково: кто-то из персонала открывал кухню, кто-то ставил кофе, кто-то разбирал привезённые накануне коробки с платьями, журналами, пластинками, бумагами, подарками от дизайнеров, фанатов и людей, которые почему-то были уверены, что если прислать мне золотой браслет или корзину белых роз, то я немедленно захочу с ними дружить. Я открыла глаза окончательно и, не меняя позы, повернула голову к окну. За стеклом уже начиналось утро, то самое лос-анджелесское утро, которое всегда выглядит так, будто кто-то специально подсветил город изнутри. Пальмы стояли почти неподвижно, бассейн во дворе блестел холодной голубой полосой, а за низкой белой оградой холм медленно спускался к улице, где в это время ещё не было обычного шума. Я любила эти несколько первых минут после пробуждения. Единственное время за день, когда никто ничего от меня не хотел. Ни новых песен, ни интервью, ни фотосессий, ни репетиций, ни обязательной улыбки в объектив, ни очередного выхода в платье, которое на самом деле сшито не для меня, а для чьей-то статьи в журнале. Я села на кровати, откинула с плеч чёрные волосы и нащупала на тумбе пачку сигарет. На мне была тонкая шёлковая ночная сорочка цвета тёмного вина, короткая, прохладная на коже, с тонкими бретелями и кружевом по краю. Я всегда спала либо в шёлке, либо вообще без ничего, и дело было не в соблазнительности, как почему-то думали все вокруг, а в том, что дорогие ткани хотя бы не раздражали меня с самого утра. Зажигалка нашлась там же, рядом с раскрытой книгой, бокалом, в котором ещё с вечера оставалось немного воды, и пепельницей из тяжёлого тёмного стекла. Я закурила прямо в постели, затянулась глубже, чем следовало бы натощак, и только потом медленно встала, чувствуя, как прохладный пол приятно отрезвляет. Моя спальня занимала почти весь восточный угол второго этажа. Слишком большая для одного человека, как и почти всё в этом доме, но я уже давно перестала думать о таких вещах. Белые стены, длинные льняные шторы, низкий диван у окна, несколько зеркал в тонких золотых рамах, огромная кровать с мягким изголовьем, туалетный столик, заставленный флаконами духов, кремами, пудрой, помадами, украшениями и прочей красивой ерундой, без которой почему-то невозможно существовать женщине, если весь мир решил, что она обязана быть безупречной каждую секунду своей жизни. В углу стояли вчерашние коробки от модного дома, откуда мне прислали новую коллекцию вечерних платьев. Я ещё даже не открывала их, но уже знала, что половина окажется слишком скучной, четверть слишком нарочитой, и только одно или два платья действительно захочется оставить. Я подошла к окну, отдёрнула штору и приоткрыла створку, впуская в комнату прохладный воздух. Дым сразу потянуло наружу. На холмах пахло свежестью, влажной землёй после ночного полива, нагретым камнем и чем-то цветочным, едва уловимым. Внизу, у бассейна, садовник уже возился с кустами, а возле гаража стояла одна из машин, которую, видимо, собирались отправить на мойку. Всё это было частью той жизни, которую со стороны называли роскошной. Иногда мне казалось, что слово “роскошь” люди придумали просто для того, чтобы не задумываться, насколько утомительно, когда у твоей жизни постоянно есть декорации. Большой дом, шофёр, помощники, платья из Парижа, украшения в бархатных коробках, контракты, которые приносят на подпись в кожаных папках, и цветы, которые меняют каждое утро, потому что вчерашние уже недостаточно свежие для женщины, чьё лицо печатают на обложках. Всё это выглядело великолепно. Всё это стоило безумных денег. И всё это ужасно быстро перестаёт удивлять, когда становится фоном. Я вышла из спальни с сигаретой в руке и босиком прошла по коридору в сторону гардеробной. По пути мельком взглянула на себя в зеркало. В отражении на меня смотрела женщина, которая снаружи, вероятно, казалась абсолютно собранной даже в семь утра. Смуглая кожа, растрёпанные чёрные волосы, голубые глаза, ещё немного сонные, но уже слишком внимательные, чтобы выглядеть по-настоящему мягко. Я была красивой, и мне никогда не приходилось делать вид, будто я этого не знаю. Скромность в моей профессии вообще мало что даёт. Мужчины любили, когда женщина притворяется неуверенной в себе. Публика тоже любила. Так им было спокойнее. Но я слишком рано поняла, что если весь мир и без того рассматривает тебя как красивую вещь, то глупо хотя бы самой не пользоваться этим с выгодой. Гардеробная занимала комнату размером с хорошую квартиру. Стеллажи с обувью, длинные ряды платьев, костюмов, шёлковых блуз, концертных вещей, меховых накидок, вечерних сумок, коробок с украшениями, выдвижных ящиков с бельём и чулками, и отдельная секция под сценические костюмы, которые мои стилисты любили так, словно это были произведения искусства, а не маленькие куски ткани, едва прикрывающие тело. Впрочем, иногда они и правда были произведениями искусства. Я остановилась посреди комнаты, затянулась сигаретой и некоторое время просто смотрела на одежду, прикидывая, насколько сегодня у меня хватит терпения изображать из себя приличного человека. Выбор одежды почти всегда зависел от того, с кем мне предстояло встречаться. Для прессы я одевалась ярче, чем следовало. Для вечеринок дороже, чем от меня ожидали. Для мужчин в индустрии — холоднее и строже, чтобы они хотя бы первые десять минут разговора помнили, что перед ними не просто красивое лицо на афише. Для записи в студии я предпочитала шёлковые рубашки, свободные брюки, тёмные очки и что-то, что можно было быстро снять, если в помещении становилось душно. В тот день у меня не было съёмок, не было интервью, только репетиция после обеда и разговор с менеджером, который с самого утра просил выделить ему хотя бы полчаса. Это означало, что можно не наряжаться слишком старательно. Я выбрала молочно-белые широкие брюки с высокой талией, тонкий кашемировый джемпер цвета сливок и длинный халат-кимоно из чёрного шёлка, который набросила поверх просто потому, что мне нравилось, как он смотрится в движении. К этому пошли крупные золотые серьги-кольца, тонкий браслет на запястье и кольцо с сапфиром, которое я носила последние две недели почти не снимая. Пока я умывалась и приводила волосы в порядок, в ванной уже играло радио. Тихо, на фоне. Кто-то говорил о кассовых сборах, о новой пластинке, о грядущем туре какого-то рок-музыканта, потом включили песню, мою, и я машинально закатила глаза. Ничто так не портит утро, как услышать собственный голос ещё до кофе. Песня была с последнего альбома, слишком популярная, слишком часто крутившаяся на станциях, и потому уже слегка меня раздражавшая. Я нанесла крем, подвела глаза, накрасила губы неяркой помадой, больше похожей на естественный оттенок, чем на сценический макияж, и убрала волосы назад, оставив несколько прядей свободно спадать вдоль лица. Для домашнего утра этого было более чем достаточно. Даже когда я не старалась, мне всё равно приходилось выглядеть так, будто я старалась. Издержки профессии. Люди быстро привыкают, что ты всегда красива, и потом искренне удивляются, если однажды видят тебя усталой. Когда я спустилась вниз, дом уже окончательно проснулся. Из кухни доносился запах свежего кофе и поджаренного хлеба, в гостиной горел мягкий свет, а на длинном столе у окна стояла ваза с белыми лилиями, которые кто-то поставил туда ещё до моего пробуждения. Я любила эту комнату больше остальных. Просторная, светлая, с высокими потолками, мраморным полом, длинным кремовым диваном, роялем у стены и огромными окнами, выходившими на город. По утрам здесь было особенно красиво: солнечный свет медленно полз по полу, золотил полированное дерево, скользил по стеклянным поверхностям и делал даже обычную чашку кофе похожей на часть чьей-то идеально выстроенной рекламы красивой жизни. На диване уже сидел мой менеджер, и по одному только выражению его лица я поняла, что разговор, ради которого он просил полчаса, не из приятных. Перед ним лежала папка с документами, блокнот, ручка и, что настораживало сильнее всего, конверт с логотипом лейбла. Он поднялся, когда я вошла, но тут же снова сел, видимо, поняв, что я не в настроении поддерживать утреннюю вежливость. — Ты выглядишь так, будто собираешься сообщить мне о чьей-то смерти, — заметила я, подходя к кофейному столику. Голос после первой сигареты и сна звучал чуть ниже обычного, хрипловато и лениво. — Если это снова статья в “Rolling Stone”, то, боюсь, им придётся убить меня как-нибудь поинтереснее. — Доброе утро, Сиана. — Не уходи от темы. Я налила себе кофе, села напротив него, закинула ногу на ногу и только после этого взяла с блюдца тонкий ломтик апельсина. Менеджер некоторое время молчал, будто обдумывая, с какой стороны лучше начать. Это всегда означало, что новость ему самому кажется потенциально опасной. — У меня есть предложение, — наконец сказал он, придвигая ко мне конверт. — Какое пугающее начало. От тебя или от очередного мужчины, решившего, что я обязана украсить его жизнь? — От лейбла. — Ещё хуже. Я взяла конверт, но вскрывать не спешила. Бумага была плотной, дорогой, из тех, что специально создаются для писем, в которых будут обсуждать большие деньги и чужие планы на твоё ближайшее будущее. — Они хотят совместный проект, — продолжил менеджер, внимательно следя за моей реакцией. — Несколько песен. Возможно, потом выступление. Большая промо-кампания, если всё сложится. — С кем? Он не ответил сразу. Я медленно подняла на него глаза. — Если ты так драматично выдерживаешь паузу, значит, либо это ужасная идея, либо ты думаешь, что я сейчас брошу в тебя чашку. — Второй вариант всегда остаётся вероятным, — сухо заметил он и всё-таки произнёс: — С Майклом Джексоном. На несколько секунд в комнате стало слишком тихо. Даже радио на кухне будто ушло куда-то на второй план, и я слышала только, как тикают часы на каминной полке и как в чашке ещё чуть дрожит кофе после того, как я поставила её на блюдце. Майкл Джексон. Имя было знакомо настолько, что не вызывало удивления. Оно давно уже существовало где-то рядом со мной, как постоянный фон последних лет: на афишах, в газетах, в разговорах продюсеров, в чужих сравнениях, в музыкальных рейтингах, в заголовках, которые с упрямством, достойным лучшего применения, пытались столкнуть нас лбами при каждом удобном случае. Самый популярный мужчина в индустрии. Самый обсуждаемый молодой артист. Любимец публики, критиков, телевидения, женщин, детей и, кажется, половины этой чёртовой страны. Я никогда не встречалась с ним лично, но, конечно, знала, как он выглядит, как поёт, как двигается, как держится на сцене. Слишком сложно было не знать человека, чьё имя в последние годы звучало почти так же часто, как твоё собственное. Я медленно откинулась на спинку дивана, взяла сигарету из лежавшей рядом пачки и закурила, не сводя взгляда с менеджера. — И что именно они хотят? — спросила я наконец. — Переговоры для начала. Обсудить, готовы ли вы оба к совместной работе. Несколько песен, возможно, полноценный дуэтный материал. Они уверены, что это будет событие года. — Они уверены, что это принесёт им состояние, — поправила я, выпуская дым вверх. — В события года лейблы не верят. Они верят в продажи. — В данном случае одно не исключает другого. Я коротко усмехнулась и перевела взгляд к окну. Солнечный свет уже добрался до края дивана и теперь ложился на мои брюки мягким золотым пятном. Внизу, за стеклом, город жил своей обычной жизнью. Машины, пальмы, бассейн, охрана у ворот, журналисты где-то там, за пределами моего холма, редакторы, фанаты, менеджеры, стилисты, мужчины в дорогих костюмах, которые опять будут решать, как именно должна звучать моя музыка и сколько кожи мне позволено показать на следующем выступлении, чтобы это считалось “смело, но не слишком”. И посреди всего этого мне предлагали ещё и Майкла Джексона. Почему-то мысль об этом не раздражала. Скорее настораживала. И немного забавляла. — Когда встреча? — спросила я, так и не повернувшись обратно. — В пятницу. В переговорном зале лейбла. — Прекрасно. Ничто не украшает конец недели так, как мужчины в серых костюмах и разговоры о процентах. — Это значит “да”? Я повернулась к нему и улыбнулась, медленно, почти лениво, так, что он сразу понял: покоя в ближайшие дни у него не будет. — Это значит, что мне любопытно, — ответила я, стряхивая пепел в пепельницу. — А любопытство, как правило, и приводит меня ко всем неприятностям в жизни.