Сцена, сигареты и Майкл

Утро у меня началось с сигареты, чёрного кофе и желания кого-нибудь убить. Не в переносном смысле, не в красивом, не в том, которым женщины любят щеголять в интервью, изображая из себя роковых и непредсказуемых. Нет. Я проснулась в одиннадцать, с тяжёлой головой после четырёх часов сна, с привкусом табака на языке и с тем липким, мерзким ощущением под кожей, которое всегда приходило после особенно шумных дней. Вернее, после особенно шумных ночей. Я ещё даже не успела толком открыть глаза, как Лорен уже положила мне на постель свежую прессу - стопку газет, два журнала, вырезки из утренних колонок и несколько листов, на которых мои пиарщики жирным карандашом обвели нужные абзацы, словно я, не дай бог, могла пропустить очередной приступ коллективного идиотизма. Я лежала на животе, уткнувшись щекой в прохладную простыню, и смотрела на этот бумажный мусор с таким чувством, будто передо мной не статьи, а дохлые крысы, аккуратно разложенные на серебряном подносе. Спальня была залита мягким светом позднего утра. Полупрозрачные шторы шевелились от ветра, из приоткрытого окна тянуло тёплым воздухом и городом, где кто-то уже куда-то спешил, кто-то уже продавал моё лицо на обложках, а кто-то, вероятно, завтракал, не зная, что сегодня пресса решила сделать из меня озабоченную идиотку с тяжёлым случаем подростковой влюблённости. Я протянула руку к первой газете, даже не садясь. Бумага сухо зашуршала под пальцами. На развороте, почти на всю полосу, была моя фотография у студии: чёрное платье, открытая спина, волосы распущены, на лице усталость и злость после бессонной ночи. Рядом - Майкл, чуть позади, в помятой рубашке, с опущенным взглядом и выражением лица, которое при желании можно было выдать за всё что угодно. В том числе за растерянность человека, только что пережившего нападение особо опасной хищницы. СИАНА НЕ СКРЫВАЕТ ЧУВСТВ К ЮНОМУ КОРОЛЮ СЦЕНЫ. Ниже, более мелким шрифтом: По словам очевидцев, певица не отходила от Майкла Джексона ни на шаг и вела себя как женщина, давно потерявшая голову. Я медленно моргнула. Потом села. Потом перечитала это ещё раз, уже внимательнее, потому что иногда человеческий мозг отказывается принимать особенно тупую информацию с первого раза. — Вот же мрази, — сказала я вслух, совершенно спокойно. Голос у меня с утра всегда ниже обычного, хрипловатый после сна и сигарет, и от этого даже самые невинные слова звучат как угроза. Лорен, которая в этот момент стояла у туалетного столика и перебирала мои серьги, обернулась через плечо и окинула меня тем осторожным взглядом, которым люди смотрят на бикфордов шнур за секунду до взрыва. — Я так понимаю, первая статья тебе не понравилась. — Первая? — я подняла на неё глаза. — Лорен, если там дальше лучше, то я сейчас расплачусь от благодарности. Она ничего не ответила. И правильно сделала. Я откинула газету в сторону, взяла следующую. Там было ещё лучше. Какой-то особенно одарённый ублюдок из светской хроники расписал целую колонку о том, как «взрослая и откровенная Сиана» якобы увлеклась «почти болезненно утончённым и трогательно невинным Майклом Джексоном», как «опасный темперамент певицы» контрастирует с его «мягкой, почти хрупкой красотой», и как «те, кто видел пару в студии, в один голос утверждают: мисс А. едва ли не ползала за юным артистом, забыв о собственной гордости». Я дочитала до слов ползала за юным артистом и медленно опустила газету на колени. — Ползала, — повторила я, глядя в пространство перед собой. — Лорен, они написали, что я ползала за ним. — Я вижу. — Я когда-нибудь в жизни вообще ползала за мужчиной? — Нет. — Я хотя бы раз производила впечатление женщины, которая может ползать за мужчиной? Лорен чуть склонила голову набок и, подумав, ответила очень честно: — Разве что если бы собиралась его задушить. — Спасибо. Хоть кто-то в этом доме сохраняет здравый смысл. Я отбросила и эту газету. На покрывале уже валялись три разворота, как трупы после неудачной перестрелки. Я встала с кровати и подошла к окну, придерживая на груди тонкий шёлковый халат цвета шампанского. Под ним на мне был только комплект чёрного белья, такой дорогой, что за его цену можно было, вероятно, купить маленький автомобиль или двух посредственных мужчин с амбициями. Халат мягко скользил по бёдрам, пояс был затянут небрежно, волосы после сна лежали по плечам тяжёлыми чёрными волнами, а под глазами всё ещё оставались тени от короткой ночи. Вид у меня был достаточно неприличный для женщины, которую только что обвинили в том, что она якобы пресмыкается перед двадцатилетним певцом. Я закурила, открыла окно шире и взяла в руки журнал. И, разумеется, мир не подвёл. На развороте красовалась уже не только моя фотография, но и отдельный абзац, посвящённый моему телу. Моей груди, если точнее. Моим ногам. Моей талии. Моим платьям. Тому, как «Сиана, давно сделавшая свою чувственную внешность частью сценического оружия, кажется, решила пустить его в ход и в борьбе за сердце Майкла». Там были такие словосочетания, что я на секунду даже залюбовалась. Пышный бюст. Плотоядная пластика. Известная склонность к откровенным нарядам. Оставалось только дорисовать мне хвост, копыта и табличку «Осторожно, охотится на молодых певцов». — Они ещё и про грудь написали, — сообщила я, затягиваясь. — Нет, ну конечно. А как же без неё. Я же не артистка, я просто две сиськи с контрактом. Лорен, уже привычная к моим утренним приступам ненависти к человечеству, подошла ближе и осторожно забрала у меня один из журналов. — Не накручивай себя перед студией. Я повернулась к ней так резко, что шёлк на бедре распахнулся сильнее. — Не накручивай? Лорен, меня с утра выставили похотливой дурой, которая якобы бегает за Майклом Джексоном, как собака за фургоном с мясом. Они написали, что я в него по уши влюблена, что я чуть ли не висну у него на шее, что я таскаюсь за ним по студии и строю из себя чёрт знает что. И это после одной ночи записи. Одной. Ночи. Записи. Не оргии, не свадьбы, не совместного побега в Лас-Вегас. Мы работали. — Я знаю. — Нет, — я ткнула пальцем в разворот, — они не знают. Они опять сделали ровно то, что делают всегда. Взяли мою работу, моё имя, мою известность, мою сцену, мой голос и свели всё к платью, груди и мужчине рядом. Не просто к мужчине. К мужчине помладше, чтобы было ещё грязнее и вкуснее. Чтобы я выглядела не как артистка, которая записывает дуэт, а как взрослая идиотка, у которой внезапно случился приступ щенячьей любви. Лорен вздохнула. Она давно научилась не перебивать меня в такие минуты, и за это я ценила её едва ли не больше, чем за безупречный вкус в одежде. — Машину подать через сорок минут? — спросила она осторожно. Я сделала последнюю затяжку, затушила сигарету о хрустальный край пепельницы и резко кивнула. — Через двадцать. — Сиана… — Через двадцать, Лорен. И принеси мне что-нибудь настолько откровенное, чтобы у этих газетчиков завтра лопнули вены от счастья. Она посмотрела на меня с тем усталым смирением, которое бывает только у людей, слишком долго работающих с чужими нервами. — Насколько откровенное? Я на секунду задумалась. — Настолько, чтобы моя мать, если бы была жива, назвала меня позором семьи, а потом всё равно попросила примерить это ещё раз. Лорен фыркнула и ушла в гардеробную. Собиралась я быстро и зло. Это, пожалуй, вообще был мой любимый способ собираться. Чем хуже настроение, тем точнее движения. Я стояла перед огромным зеркалом в спальне, пока Лорен застёгивала на мне платье, и наблюдала за собой с тем холодным вниманием, с которым смотрят не на собственное отражение, а на дорогую вещь, которую нужно правильно подать миру. Платье мы выбрали белое, почти ослепительное, из тонкого плотного шёлка, который обтягивал талию и бёдра так, будто был нарисован прямо на коже. Спереди оно держалось на узком лифе с глубоким, почти неприличным декольте, открывавшим верх груди ровно настолько, чтобы любой редактор светской колонки потом захлебнулся от восторга. Спина была открыта полностью, до самых ямочек на пояснице. Сбоку - высокий разрез, не до талии, конечно, я всё-таки ехала работать, а не разрушать чужие браки, но достаточно дерзкий, чтобы при каждом шаге белый шёлк расходился по бедру. Волосы я оставила распущенными, только выпрямила их сильнее, чтобы они лежали тяжёлой блестящей волной по спине. На глаза - тёмные стрелки, на губы - холодный нюд, серьги - длинные, бриллиантовые, почти до шеи. И большие чёрные очки, за которыми можно было спрятать желание убивать. — Ты выглядишь так, будто едешь не на запись, а на казнь, — заметила Лорен, отступая на шаг. — Я и еду на казнь. Просто пока не решила, чью именно. — Постарайся не журналистов. Нам ещё нужен хоть кто-то, кто будет писать о твоём альбоме. — После сегодняшнего утра я готова лично научить их писать некрологи. Через двадцать минут я уже сидела на заднем сиденье чёрного «роллса», закинув ногу на ногу и листая ещё одну вырезку, которую зачем-то сунула в сумку перед выходом. Машина мягко скользила по городу, а я читала абзац за абзацем и чувствовала, как раздражение не уходит, а наоборот, становится чище, холоднее и злее. Это уже не была вспышка после сна. Это было вполне оформленное желание войти в студию и высказать всё, что я думаю о людях, которые решили превратить меня в жалкую влюблённую дурочку. Она смотрела на Майкла так, будто уже мысленно примеряла фамилию Джексон. Я медленно закрыла глаза. — Господи, — пробормотала я. — Меня окружают кретины. — Простите? — обернулся водитель. — Не вы, Генри. Мир в целом. К студии мы подъехали без десяти час. И уже из окна машины я увидела у входа привычный цирк: несколько фотографов, пара журналистов, поклонники у ограждения, вспышки, крики, чьи-то поднятые руки с блокнотами и пластинками. Слава богу, не такая толпа, как у арены после концерта, но достаточно, чтобы я сразу почувствовала, как внутри поднимается ещё одно раздражение, уже почти автоматическое. Я терпеть не могла, когда мне приходилось надевать лицо раньше, чем я успевала закурить вторую сигарету. — Не задерживайтесь на улице, — бросил Генри, открывая мне дверь. — Если кто-то сунет мне сегодня под нос вопрос про роман, я перееду его этой машиной. — Я передам охране. Я вышла на тротуар, и шум обрушился сразу. Щёлканье камер, выкрики моего имени, несколько голосов, зовущих Майкла, хотя его здесь ещё не было, вспышки, бьющие в лицо даже сквозь очки. Белое платье мгновенно стало мишенью для десятка взглядов, и я буквально кожей почувствовала, как кто-то уже оценивает вырез, разрез, грудь, ноги, выражение моего лица, и мысленно складывает из этого очередную мерзкую заметку. Я шла быстро, не замедляя шаг, только один раз повернула голову на особенно громкий вопрос: — Сиана! Это правда, что вы влюблены в Майкла Джексона? Я остановилась так резко, что охранник за моей спиной едва не врезался мне в плечо. Медленно повернула голову на голос, сняла очки и посмотрела прямо на молодого репортёра с блокнотом, который, кажется, сам не ожидал, что я действительно отвечу. — Милый, — сказала я сладко, — если я когда-нибудь влюблюсь так сильно, что начну ползать за мужчиной, как вы сегодня написали, я лично попрошу врача проверить мне голову. Рядом кто-то нервно засмеялся. Репортёр покраснел. Я надела очки обратно и, больше не глядя по сторонам, вошла в здание. Каблуки звонко отбивали по мраморному полу вестибюля мой и без того паршивый настрой. Я даже не сняла очки. Не поздоровалась с девушкой на ресепшене, только коротко кивнула охране и быстрым шагом пошла к лифту, прижимая к боку сумку и свернутые газеты. Белый шёлк скользил по ногам, подол едва заметно шуршал на ходу, серьги холодили шею, а внутри у меня уже была готова целая речь, достаточно злая, чтобы испортить утро любому, кто окажется в радиусе нескольких метров. Куинси я нашла не в большой студии, а в маленькой переговорной комнате сбоку от основного зала. Дверь была приоткрыта. Он стоял у стола, склонившись над какими-то бумагами, в тёмной рубашке с закатанными рукавами, и что-то помечал карандашом на полях. Он выглядел именно так, как и должен выглядеть человек, который продюсирует половину музыкального мира и при этом всё ещё умудряется не сойти с ума окончательно: усталым, собранным и подозрительно спокойным. Я толкнула дверь так резко, что она ударилась о стену. Куинси поднял голову. — Даже не вздумай говорить мне “доброе утро”, — сказала я с порога. — Лучше сразу объясни, почему вся эта страна с утра решила, что я ползаю за Майклом Джексоном. Он медленно снял очки, отложил карандаш и посмотрел сначала на меня, потом на газеты у меня в руках, потом снова на меня. В его взгляде мелькнуло что-то очень похожее на усталое смирение человека, которому уже с порога ясно, что разговор будет долгим. — И тебе доброе утро, Сиана. — Не выводи меня. Я вошла в комнату, бросила жакет на ближайшее кресло и швырнула газеты на стол. Они разлетелись веером, и моё лицо, напечатанное на половине разворотов, уставилось на нас с разных сторон, как особенно навязчивый призрак. — Ты это видел? — спросила я, ткнув пальцем в верхний заголовок. — Нет, подожди. Глупый вопрос. Разумеется, видел. Тогда следующий: почему ты стоишь так спокойно, как будто это не обо мне написали, что я потеряла голову, бегаю за мужчиной по студии и чуть ли не выпрашиваю у него внимание? Куинси опустил взгляд на газету, пробежался по строчкам и вздохнул. — Потому что если я начну реагировать на каждую мерзость, которую пишут о моих артистах, мне придётся жить в редакциях с пистолетом. — Прекрасный план. Я готова спонсировать патроны. — Сиана. — Нет, не “Сиана”, — отрезала я. — Ты читал, как это написано? Не просто “их видели вместе”, не “им приписывают роман”. Они выставили меня по уши влюблённой дурой. Женщиной, которая будто бы потеряла остатки достоинства и ползает за Майклом по коридорам, строит глазки и ловит каждый его взгляд. А между делом ещё раз обсосали мою грудь, ноги, платья и то, как я, видите ли, “опасно изгибалась рядом с невинным мальчиком”. Невинным мальчиком, Куинси. Я сейчас кого-нибудь убью. Он опёрся ладонями о стол и чуть склонил голову, рассматривая меня с тем терпением, которое меня всегда бесило. — Ты не убьёшь никого до обеда. У тебя запись. — Спасибо, что расставил приоритеты. — Пожалуйста. Я вытащила сигарету, закурила прямо там, не спрашивая разрешения, и сделала такую глубокую затяжку, будто это могло хоть немного успокоить. Не помогло. — Знаешь, что меня бесит больше всего? — продолжила я, выпуская дым в сторону окна. — Даже не то, что меня опять свели к телу. К этому я уже привыкла. Меня бесит, что они написали так, будто я унизилась. Будто я не просто женщина, у которой случился роман, а именно та, которая бегает, липнет, выпрашивает. Как будто у меня не осталось ни гордости, ни вкуса, ни, прости господи, самоуважения. — Я понимаю. — Нет, не понимаешь. Потому что если бы понимал, ты бы сейчас не стоял с лицом доброго пастора. — Я взяла со стола журнал, раскрыла на нужной странице и сунула ему почти под нос. — Вот, смотри. “Сиана, привыкшая властвовать над мужским вниманием, рядом с Майклом выглядела женщиной, забывшей о собственном высокомерии”. Высокомерии. Они даже не пытаются сделать вид, что пишут о музыке. Они просто наслаждаются мыслью, что женщина вроде меня могла вдруг потерять голову из-за мужчины. Из-за мужчины, Куинси. Из-за Майкла. Он аккуратно опустил журнал моей же рукой обратно на стол. — Майкл здесь ни при чём. — Я знаю, что он ни при чём, — раздражённо бросила я. — Но именно его имя теперь прилепили ко мне так, будто я сама не заметила, как превратилась в жалкую поклонницу. И вот это оскорбительно. Потому что если уж мне когда-нибудь приспичит унижаться из-за мужчины, то это будет хотя бы не двадцатилетний мальчик, который краснеет от моего декольте быстрее, чем успевает поздороваться. Последние слова я сказала уже на чистом раздражении, даже не особенно думая, как они звучат со стороны. Я шагнула к столу, стряхнула пепел в пустую чашку, которая стояла рядом с бумагами Куинси, и продолжила, уже быстрее, злее: — Господи, да ты сам его видел. Он красивый, талантливый, умный, кто спорит. Но вся эта история в газетах выглядит так, будто я потеряла голову по какому-то юному, гладкому, аккуратному мальчику, за которым теперь чуть ли не таскаюсь хвостом. За Майклом, Куинси. За Майклом. Словно у меня совсем нет ни гордости, ни выбора, ни мужчин вокруг, ни писем, которые мне пачками шлют каждый день. У меня, между прочим, только за сегодняшнее утро двадцать семь признаний в любви и два предложения выйти замуж, а эти идиоты пишут так, будто я не сплю ночами только потому, что Майкл соизволил на меня посмотреть. Я замолчала лишь потому, что заметила: Куинси больше не смотрит на меня. Он смотрел мне за плечо. Я обернулась. Майкл стоял в дверях. Он вошёл так тихо, что я не услышала ни шагов, ни того, как скрипнула дверь. Просто в какой-то момент он уже был там: в тёмных брюках, в мягкой кремовой рубашке с расстёгнутым верхом, с тонкой папкой нот под мышкой и с выражением лица, которое я сначала не смогла прочитать. Первым делом я заметила, что он действительно смутился. Не театрально, не так, как это обычно описывают в дешёвых романах, где мужчина немедленно краснеет до корней волос и теряет дар речи. Нет. У Майкла смущение было куда тише и, оттого, пожалуй, заметнее. Лёгкий румянец поднялся по скулам и зацепил кончики ушей. Взгляд на долю секунды дрогнул, словно ему самому стало неловко от того, в каком контексте он только что услышал своё имя. От того, что его обсуждали как мужчину, как объект возможного желания или, хуже, как неподходящий объект этого желания. И эта короткая, почти мальчишеская неловкость мелькнула так быстро, что, если бы я не смотрела прямо на него, могла бы её пропустить. Но я смотрела. И именно поэтому успела увидеть, как она почти сразу исчезла, уступив место другому выражению. Более тихому. Более собранному. Более неприятному. Куинси очень медленно снял очки и потёр переносицу. — Ну разумеется, — пробормотал он себе под нос. Майкл перевёл взгляд с меня на газеты, потом на сигарету в моей руке, потом снова на меня. — Я, видимо, не вовремя, — сказал он. Голос у него был ровный, спокойный, но в этой ровности уже чувствовалась натянутая струна. Я не любила, когда меня заставали в уязвимом положении. Не любила оправдываться, не любила, когда мои слова вырывали из контекста, не любила внезапно чувствовать себя человеком, которого поймали на неаккуратности. Поэтому я сделала то, что делала всегда: вскинула подбородок чуть выше, стряхнула пепел, затушила неловкость о холодность. — Смотря для чего, — ответила я. — Если для того, чтобы услышать, насколько ты красивый и талантливый, то нет, как раз вовремя. Куинси тихо выдохнул, будто мысленно уже искал ближайшую бутылку виски. Майкл вошёл в комнату до конца, прикрыл за собой дверь и положил папку на край стола. — Я услышал достаточно, — сказал он. — Надеюсь, тебе хотя бы польстило количество комплиментов. Он не улыбнулся. Только посмотрел на верхнюю газету, взял её в руки, пробежался взглядом по заголовку и медленно положил обратно. — Ты злишься из-за статей, — произнёс он, как будто раскладывал факты по местам. — Это понятно. — Надо же, — сказала я. — А я боялась, что ты не уловишь основную мысль. — И ты решила объяснить Куинси, насколько унизительной тебе кажется сама идея, что ты можешь бегать за мной. — Именно так. — Тоже понял. Меня начинала раздражать эта его спокойная точность. Я ожидала, что он смутится сильнее, начнёт мяться, отводить глаза, может быть, неловко отшутится. Он и правда был смущён в первый момент, я это видела. Но теперь он уже собрался. И это было хуже. Потому что собранный Майкл слушал слишком внимательно. — Тогда прекрасно, — сказала я. — Раз всё понял, можем не устраивать драму. — Не думаю. Он сказал это всё так же негромко, без грубости, почти мягко. Но мягкость иногда режет хуже. — Правда? — я чуть склонила голову. — И что же, по-твоему, тут ещё обсуждать? Майкл положил ладонь на стол, слегка наклонился вперёд и посмотрел прямо на меня. — То, что ты защищаешь себя от этих статей так, будто самый удобный способ это сделать — объяснить всем вокруг, почему я недостаточно мужчина для твоего вкуса. В комнате стало очень тихо. Даже кондиционер, кажется, зашумел громче. Я медленно улыбнулась, хотя улыбка вышла холодной. — Не преувеличивай. — Я не преувеличиваю. — Правда? А по-моему, именно этим ты сейчас и занят. — Нет, Сиана. — Он произнёс моё имя спокойно, но в голосе появилось что-то жёстче, чем секунду назад. — Ты только что несколько минут объясняла Куинси, насколько нелепо представить тебя рядом со мной. Не потому, что статьи лживые, а потому, что я для тебя слишком молодой, слишком гладкий, слишком аккуратный и слишком… — он на секунду запнулся, и я почти физически увидела, как ему неприятно повторять мои же слова, — слишком смущаюсь от твоего декольте. Я выдохнула дым в сторону и пожала плечом. — Ну, во-первых, это правда. Куинси прикрыл глаза ладонью. — Господи, — сказал он в стол. Майкл же только моргнул. Не резко, не растерянно. Просто будто отметил про себя, что да, именно этого от меня и следовало ожидать. — А во-вторых? — спросил он. — А во-вторых, — я опёрлась бедром о край стола, — меня действительно бесит, что меня выставили женщиной, которая потеряла голову и унижается из-за мужчины. Если тебе неприятно слышать, что этим мужчиной оказался именно ты, прости, но это уже не моя проблема. Он посмотрел на меня долго, без суеты, без вспышки. И это было куда хуже любой вспышки. — Нет, — сказал он наконец. — Это как раз твоя проблема. Потому что ты говоришь так, будто мысль о том, что тебя могут связать со мной, оскорбляет тебя сильнее всего на свете. — Не льсти себе. — Я и не льщу. Я просто слушаю. — Тогда слушай внимательнее. Меня оскорбляет не связь с тобой. Меня оскорбляет то, что меня выставили женщиной, которая бегает, липнет, выпрашивает внимание и забывает о гордости. И да, особенно мерзко это выглядит потому, что они прилепили ко мне тебя. Потому что всё это написано так, будто я вдруг решила ползать за двадцатилетним мальчиком, которого едва знаю. — Двадцатилетним мальчиком, — повторил Майкл, и уголок его рта едва заметно дёрнулся. Не в улыбке. Скорее в том сухом, болезненном месте между раздражением и иронией. — Спасибо. Это многое проясняет. — Майкл, — начал Куинси. — Нет, пусть договорит, — тихо сказал он, не отрывая от меня взгляда. — Раз уж у нас сегодня утро откровений. Меня уже начинало злить, что он не срывается. Не повышает голос, не обижается, не уходит. Просто стоит и смотрит так, будто действительно хочет услышать всё до конца, а потом уже решить, что с этим делать. — Прекрасно, — сказала я. — Договорю. Да, меня бесит, что меня выставили по уши влюблённой в тебя. Что написали, будто я чуть ли не ползала за тобой по студии. Что сделали из меня женщину, которая якобы выпрашивает внимание мужчины. И да, мне особенно отвратительно, что этот мужчина — ты, потому что это делает историю ещё более нелепой. Ты молодой, аккуратный, слишком хорошо воспитанный для той грязи, которую они из этого слепили, и если бы я действительно решила унижаться из-за мужчины, это был бы не ты. Последние слова повисли в воздухе так тяжело, что даже мне самой захотелось взять их обратно, встряхнуть, смягчить, подправить. Но было поздно. Майкл опустил взгляд на газеты, на мои пальцы с сигаретой, на белый шёлк платья, который так безжалостно открывал грудь, плечи, ногу в разрезе. Когда он снова посмотрел на меня, румянец со скул уже почти сошёл, но я всё равно видела, что он всё ещё смущён. Не разговором целиком, нет. Скорее самой необходимостью стоять напротив меня в момент, когда я в таком виде, с сигаретой, с этой злостью, с этим тоном, рассуждаю о том, стал бы он мужчиной, из-за которого я могла бы потерять голову. Его это смущало. И одновременно задевало. Очень странная смесь для такого лица. — Ты умеешь быть удивительно жестокой, когда злишься не на того человека, — сказал он наконец. Это прозвучало не громко. И именно поэтому попало точнее, чем если бы он повысил голос. Я выпрямилась. — Я не жестокая. Я раздражённая. — Это не отменяет первого. — А ты не драматизируй. — Я не драматизирую, — он чуть качнул головой. — Я просто не люблю, когда из меня делают удобный способ для чьего-то самоспасения. Куинси шумно втянул воздух и наконец вмешался, пока мы окончательно не ушли в ту точку, откуда уже трудно вернуться к работе. — Всё. Хватит. Оба, — сказал он тоном человека, который продюсировал слишком много гениев и слишком мало тишины в своей жизни. — Сиана, тебя выставили в отвратительном свете. Да, я понимаю, почему ты бесишься. Майкл, ты имеешь полное право злиться, потому что подслушивать, как тебя разбирают по кускам, тоже не подарок. Но если вы продолжите, я отменю запись, запру вас обоих в разных концах здания и сам запишу этот чёртов дуэт, фальшивя в оба микрофона. — У тебя ужасный фальцет, — автоматически сказала я. — Спасибо, дорогая, это именно то, что сейчас было нужно. Я отвернулась к окну и сделала последнюю затяжку. Курить уже почти не хотелось. Хотелось только, чтобы последние пять минут не случались вовсе. За стеклом на парковке кто-то курил у служебного входа, вдали двигались машины, и всё выглядело до тошноты обычным. Внутри же у меня всё ещё ходила злость, но теперь к ней примешивалось ещё кое-что. Раздражающе неприятное осознание, что я всё-таки задела его сильнее, чем собиралась. И хуже того: задела несправедливо. — Я не собиралась вываливать это на тебя, — сказала я, не оборачиваясь. — Я разговаривала с Куинси. — Я понял, — ответил Майкл после короткой паузы. — Но услышал всё равно я. — Тогда считай, что тебе не повезло. — Сиана, — тихо произнёс Куинси. Я закрыла глаза на секунду. — Хорошо. Считай, что я выразилась неудачно. Майкл молчал. Это молчание тянулось ровно столько, чтобы я начала раздражаться снова. — И? — спросила я, повернувшись. — Этого достаточно или ты хочешь, чтобы я составила письменные извинения на хорошей бумаге? Он посмотрел на меня внимательно, и я вдруг с раздражением поняла, что он всё ещё чуть смущён. Уже не как в первые секунды, не так заметно, но достаточно, чтобы это оставалось в лице. В том, как он не задерживает взгляд слишком долго на моём вырезе и тут же поднимает глаза обратно. В том, как сжимает пальцами край папки. В том, как ровно держит спину, будто из принципа не хочет показывать ни раздражения, ни неловкости. — Нет, — сказал он. — Бумагу не надо. Она всё равно не исправит того, что ты думаешь. Я чуть прищурилась. — А ты уверен, что знаешь, что именно я думаю? — Нет, — ответил он. — Но, кажется, я уже достаточно услышал, чтобы не строить иллюзий. Это было сказано без злобы. И именно поэтому задело меня саму. Куинси хлопнул ладонью по столу, решив, что ещё секунда, и мы снова скатимся в спор. — Всё. Стоп. Оба взяли себя в руки. У нас сегодня работа, а не семейная терапия для двух людей, которые слишком знамениты, слишком упрямы и слишком красивые для нормального поведения. — Я не уверена, что “слишком красивые” было необходимой частью речи, — сухо заметила я. — Было. Потому что половина этой комнаты существует только из-за того, что вы оба выглядите так, будто Господь в свободное время решил позлить остальных. Майкл неожиданно хмыкнул. Очень тихо, почти себе под нос. Я повернула к нему голову. — Даже не начинай. — Я ничего не сказал. — У тебя лицо сказало. — Твоё тоже. И вот тут, к моему собственному неудовольствию, уголок моего рта всё-таки дрогнул. Совсем немного. Не улыбка даже, а её тень, короткая и нежелательная. Майкл это заметил. Разумеется, заметил. И сам тут же отвёл взгляд, будто не хотел давать мне повода решить, что выиграл хоть что-то в этой идиотской сцене. Я затушила сигарету в чашке, взяла со стола жакет, но надевать не стала, просто перебросила через руку. — Над чем мы сегодня работаем? — спросила я уже более ровно. Куинси, слава богу, уловил перемену тона сразу. — Над тем же материалом, — ответил он. — И если вы двое сейчас не разнесёте студию по кирпичу, то, возможно, к вечеру у нас получится хоть что-то, что не звучит как семейная ссора под аккомпанемент баса. — Очень вдохновляюще, — сказала я. — Стараюсь. Майкл взял папку со стола и отступил к двери, пропуская меня вперёд. Жест вежливый, почти безупречный, и оттого чуть раздражающий после всего, что только что произошло. Я прошла мимо него первой, чувствуя на себе его взгляд ровно секунду, не больше. В коридоре было прохладнее. Кто-то в соседнем зале уже проверял микрофоны, издалека тянулся обрывок мелодии, за стеной смеялись музыканты. Обычный рабочий шум. Нормальный. Почти спасительный. Майкл вышел следом. Дверь переговорной закрылась за нами, оставляя Куинси внутри наедине с газетами, дымом и, вероятно, желанием эмигрировать. Несколько шагов мы шли молча. Я слышала только свои каблуки и мягкий шелест его шагов рядом. Потом он всё-таки заговорил, не глядя на меня: — Кстати, насчёт декольте. Я повернула голову. — Что насчёт него? Он кашлянул, и вот теперь румянец всё-таки вернулся, совсем лёгкий, почти прозрачный, но я увидела. Конечно, увидела. — Оно… очень заметное, — сказал он с той осторожной серьёзностью, от которой мне немедленно захотелось рассмеяться. — Если тебе важно знать. Я медленно сняла очки и посмотрела на него в упор. — Майкл, милый, — произнесла я сладко, — если бы мне было важно, чтобы его не замечали, я бы оделась как монашка. Он опустил взгляд, коротко улыбнулся себе под нос и покачал головой. — Я просто сказал. — И очень смело с твоей стороны. — После всего, что я уже сегодня услышал, мне кажется, я заслужил право хотя бы на одну смелую реплику. Я фыркнула и толкнула дверь студии. — Не привыкай.