Сцена, сигареты и Майкл

Прошла неделя, и за эту неделю я успела трижды улететь, дважды вернуться, дать одно интервью, от которого потом хотелось вымыть рот мылом, отснять обложку, выступить на благотворительном вечере в Лас-Вегасе, сорвать голос на последней песне и всё равно отработать выход до конца так, будто ничего не произошло. Люди почему-то уверены, что популярность выглядит как бесконечный праздник, как шампанское, меха, блёстки, лимузины и красивые мужчины, которые курят у твоего бассейна и пишут тебе песни на салфетках. На деле популярность чаще выглядит как утро после трёх часов сна, когда тебя будит не солнце, а менеджер, и первое, что ты слышишь, ещё не открыв глаза, - это собственное имя, произнесённое раздражённым голосом где-то за дверью спальни, потому что внизу уже опять караулит пресса. В тот день я проснулась поздно, почти в одиннадцать, и первое, что увидела, когда разлепила глаза, были огромные белые лилии в хрустальной вазе на туалетном столике. Их прислали ещё ночью. Карточка с золотым тиснением лежала рядом, прижатая к стеклу флакона духов. Я не стала читать её сразу. В последние месяцы мне присылали столько цветов, украшений, писем, стихов, духов, коробок с конфетами, редких пластинок, шелковых шарфов и колец, что все эти жесты давно слились в одну бесконечную, утомительную, местами даже смешную вереницу чужих попыток добраться до меня хоть как-нибудь. Иногда это были записки от актёров, чьи лица висели на билбордах по всему городу. Иногда - длинные письма от женатых музыкантов, в которых они сначала клялись, что никогда не писали женщинам ничего подобного, а потом на трёх страницах подробно объясняли, почему именно ради меня готовы начать. Иногда - письма от поклонников, от которых у моих охранников дёргался глаз: с прядями волос, с фотографиями, с дешёвыми кольцами, с признаниями, написанными таким старательным почерком, будто от аккуратности букв зависела моя судьба. Вчера, например, мне привезли коробку белых роз и записку от какого-то молодого бейсболиста, которого я никогда в жизни не видела. До этого был французский актёр, приславший браслет Cartier и письмо на шести страницах, где слово désir встречалось чаще, чем моё имя. До него - певец, которого я терпеть не могла, зато он был убеждён, что настойчивость заменяет личность. Я перевернулась на спину, прикрыла глаза ладонью и несколько секунд просто лежала, чувствуя, как в комнате пахнет лилиями, сигаретным дымом, оставшимся со вчерашней ночи, и моими духами, которыми был пропитан шёлк подушки. Внизу, на первом этаже, уже шла жизнь: кто-то открывал окна, звенела посуда, работал пылесос, телефон надрывался с таким упорством, будто собирался дойти до меня сквозь стены. Дом был большой, светлый, слишком красивый для того количества усталости, которое я в нём обычно приносила с собой. Белый мрамор, тёмное дерево, высокие окна, лестница с коваными перилами, кремовые диваны, ковры из Европы, гардеробная размером с половину хорошей квартиры и шкафы, где вечерние платья стояли плотными рядами, как дорогие, молчаливые свидетели моей жизни. Иногда мне казалось, что этот дом похож на меня самой неприятной своей частью: он производил впечатление с первой секунды, но не давал понять, где в нём вообще живой человек. Я встала только минут через пятнадцать, накинула на голое тело тонкий халат и босиком вышла в коридор. У двери уже лежала утренняя пресса, две папки с расписанием и стопка писем, перевязанных лентой. Почта от поклонников. Моей помощнице нравилось приносить её наверх по утрам, будто это могло меня умилить. Иногда меня и правда умиляло. Чаще - нет. Я подхватила пачку писем, сигареты и спустилась на кухню, где меня уже ждал завтрак, который я, разумеется, не собиралась есть полностью, и Пол, мой менеджер, с лицом человека, который успел прожить чужую жизнь ещё до полудня. — Ты проспала стилиста, — сказал он вместо приветствия, едва я вошла. — Тогда ему придётся пережить величайшую трагедию своей карьеры. — Сиана. — Не начинай с порога. Я ещё даже не курила. Я села за стол, открыла пачку сигарет, щёлкнула зажигалкой и только потом посмотрела на него. Пол держал в руках блокнот, очки сползли на кончик носа, галстук уже был ослаблен, хотя день толком не начался. Он знал меня слишком давно, чтобы пытаться воспитывать, но всё ещё не терял надежды хотя бы упорядочить хаос вокруг меня. — В час у тебя примерка, — сухо сказал он, листая записи. — В четыре фотосессия для рекламной кампании духов. В семь студия. Я подняла глаза от письма, которое как раз вскрывала ножом для бумаги. — Студия подтверждена? — Да. Команда Майкла уже там с обеда. Куинси хочет, чтобы вы сегодня плотно сели за материал. Я усмехнулась, вынимая из конверта сложенный вчетверо лист, исписанный ровным почерком. — Плотно сели за материал, — повторила я, скользнув взглядом по первым строчкам. — Звучит так, будто мы с ним идём не писать музыку, а совершать преступление. — С твоей манерой приходить в полупрозрачных платьях и курить прямо в коридоре студии - разница небольшая. — Спасибо, Пол. Мне всегда не хватало твоей поддержки. Он посмотрел на меня поверх очков, но ничего не ответил. Я снова опустила взгляд в письмо. Какой-то студент из Чикаго. Двадцать одна страница, если считать стихи на обороте. Обещал назвать в мою честь лодку, дочь и собаку. Я дочитала до середины второго абзаца, потом отложила лист в сторону и взяла следующее. — Сколько сегодня? — спросила я, не глядя на Пола. — Чего именно? — Писем. Цветов. Предложений руки, сердца и бессмысленной смерти у моих ворот. — Писем около сорока. Две коробки с украшениями. Семь букетов. И один мужчина действительно ждал у ворот с кольцом, но охрана уже его увела. Я откинулась на спинку стула и тихо рассмеялась. — Прелестно. Надеюсь, хотя бы кольцо было красивым. — Тебя это правда забавляет? — Иногда. Когда не утомляет. Я вскрыла ещё один конверт, на этот раз плотный, кремовый, с тяжёлым мужским парфюмом, который ударил в нос ещё до того, как я достала карточку. Внутри было всего две строчки и приглашение на ужин. Подпись принадлежала актёру, которого последние полгода пытались сделать главным красавцем Голливуда. Я положила карточку на стол рядом с чашкой кофе. — Видишь? — сказала я лениво, стряхивая пепел в пепельницу. — Даже не знаю, что делать со всей этой великой мужской любовью. Мне вчера прислали браслет, позавчера какой-то барабанщик умолял в письме хотя бы разрешить ему смотреть, как я репетирую. Мир катится в пропасть. Пол устало потёр переносицу. — Ты иногда говоришь о своей популярности так, будто она тебя удивляет. — Нет. Меня удивляет только чужая настойчивость. Он захлопнул блокнот. — Просто будь в студии вовремя. — Я всегда там вовремя. — Ты приходишь либо эффектно, либо поздно. Это не одно и то же. — Для некоторых - одно и то же. Он ушёл, явно решив, что спорить со мной до первой сигареты бесполезно. Я осталась одна за длинным кухонным столом, в лучах полуденного солнца, с письмами, кофе и пепельницей, полной окурков, и ещё какое-то время разбирала чужие признания в любви так, будто это была обычная бухгалтерия. Один поклонник писал, что видел меня на концерте в Далласе и с тех пор не может спать. Второй прислал фотографию, на обороте которой было аккуратно выведено: Если вы когда-нибудь захотите сбежать от всех, я увезу вас в Италию. Я хмыкнула, сложила письма обратно в стопку и отправилась наверх собираться. К вечеру дом уже напоминал маленький штаб перед военной операцией. Стилист ругался с костюмером, охрана обсуждала маршрут до студии, визажистка раскладывала на столе косметику, моя помощница гладила список дел, как будто это могло сделать его короче. Я стояла перед зеркалом в гардеробной, затягивая на талии тонкий ремень, и смотрела на своё отражение с тем холодным вниманием, с каким всегда смотрела на себя перед выходом в мир. Платье я выбрала чёрное, тонкое, из мягкого, почти жидкого шёлка, который обнимал тело так, будто был сшит прямо на мне. Спина оставалась открытой почти до поясницы, вырез спереди был опасно низким, а по левому бедру шёл разрез, слишком высокий, чтобы его можно было назвать приличным. Ткань при движении чуть расходилась, открывая длинную линию ноги, и это было именно то, что мне нужно. Никакой случайности, никакой небрежности. Всё выверено до миллиметра: серьги с чёрными камнями, тонкие браслеты, кольца, гладкие волосы, уложенные тяжёлой блестящей волной на одно плечо, и макияж, подчёркивающий глаза так, чтобы они казались ещё светлее на фоне тёмной кожи и чёрного шёлка. Я знала, как это выглядит. Знала, что мужчины будут смотреть дольше, чем нужно. Знала, что женщины сделают вид, будто им всё равно, а потом будут обсуждать вырез и длину подола. Знала, что фотографы на выходе из машины получат именно те снимки, за которые потом будут драться редакторы. И знала, что Майкл, если он уже в студии, заметит это платье сразу. Не потому что он мужчина, как все остальные. А потому что он ещё не научился прятать смущение так же хорошо, как научился прятать всё остальное. У ворот дома, как и ожидалось, уже стояла толпа. Несколько фанаток с плакатами, фотографы, двое репортёров, парень с охапкой роз и ещё какие-то люди, которые просто надеялись увидеть меня вблизи. Охрана открыла передо мной дверь, и шум ударил в лицо почти физически: выкрики, щелчки камер, вспышки, чужие голоса, моё имя, произнесённое сразу с десятка сторон. — Сиана! Посмотри сюда! — Сиана, вы правда записываете дуэт с Майклом Джексоном? — Сиана, кто прислал вам цветы вчера вечером? — Сиана, вы встречаетесь с кем-то? Я надела тёмные очки, хотя солнце уже почти село, и, не ускоряя шаг, спустилась по лестнице. Платье мягко скользило по ногам, каблуки звенели по камню, вспышки били в лицо так часто, что всё вокруг на секунду стало походить на плохо смонтированный фильм. Один из фотографов почти лёг на капот машины, чтобы поймать кадр, охранник резко оттеснил его в сторону, кто-то из поклонников протянул мне пластинку, кто-то - письмо. Я взяла только розу у девочки лет шестнадцати, стоявшей у самого края, и та покраснела так сильно, будто сейчас потеряет сознание. — Спасибо, — сказала я, коротко улыбнувшись ей, и села в машину под новый шквал вспышек. До студии мы ехали дольше обычного: на подъезде уже собралась пресса. Не только из-за меня. Из-за него. Из-за слухов о совместной работе. Из-за того, что мир обожает соединять громкие имена, как будто из этого автоматически рождается что-то большее, чем музыка. У служебного входа стояло не меньше двух десятков человек, и даже сквозь затемнённое стекло я видела плакаты с именем Майкла, вспышки, камеры, вытянутые шеи, полицейских у ограждения. Когда машина остановилась, водитель обернулся. — Мисс, они уже здесь около часа. — Как трогательно. Люди так любят ждать меня на жаре. Охрана открыла дверь, и шум снова обрушился сверху. — Сиана! Сиана! — Вы уже слышали новый материал Майкла? — Это правда, что песня слишком взрослая для него? — Вы будете на бэк-вокале? Я вышла из машины, выпрямилась и на секунду задержалась у двери, чтобы поправить волосы. Вспышки сразу стали ярче, крики громче. Я чувствовала на себе этот взгляд толпы, этот почти электрический интерес, знакомый до последней детали. В таких моментах всегда было что-то хищное. Люди хотели не просто увидеть тебя. Им хотелось унести с собой кусок тебя: движение руки, выражение лица, оголённое плечо, чужую реакцию на твой смех, любой намёк на историю, которую потом можно будет обсудить за завтраком. В коридоре студии было тихо, почти прохладно после улицы. Только вдали гудела аппаратура и кто-то негромко смеялся за закрытой дверью. Я сняла очки, передала их охраннику и, не торопясь, пошла к основной комнате. Каблуки мягко стучали по полу, подол скользил по ногам, сигарета уже лежала у меня в пальцах, хотя я ещё даже не успела её зажечь. Дверь в контрольную была приоткрыта. Я толкнула её бедром и вошла внутрь. Первым меня увидел не Майкл, а Куинси. Он сидел у пульта, что-то быстро писал в блокноте и, подняв голову, едва заметно усмехнулся. — Наконец-то, — сказал он. — Я уже решил, что ты сбежала в Париж. — Я бы не стала делать это без красивого прощального скандала, — ответила я, проходя в комнату. — Ты бы точно заметил. И только после этого я перевела взгляд дальше. Майкл стоял у большого стола с разложенными листами, в светлой рубашке с закатанными рукавами и чёрных брюках, и в ту секунду, когда он увидел меня, его лицо изменилось так быстро, что это было почти жестоко. Он не застыл нелепо, не вытаращил глаза, не выдал ничего грубого. Наоборот. Он почти сразу попытался взять себя в руки. Но я всё равно увидела, как на долю секунды замер его взгляд на вырезе платья, как он тут же поднялся выше, к моему лицу, как слишком поспешно отвёл глаза к бумагам на столе, будто там внезапно было что-то невероятно важное. Его пальцы, до этого спокойно державшие карандаш, чуть крепче сжали его, а свободная рука машинально скользнула по затылку, убирая волосы назад. Жест был быстрым, нервным, почти мальчишеским. Вот. Именно это. Я медленно сняла перчатки и положила сумку на диван. — Добрый вечер, — сказала я так, будто ничего не заметила. — Надеюсь, вы не успели без меня испортить песню. Майкл тихо кашлянул в кулак, как будто прочищал горло, и только потом посмотрел на меня снова. На этот раз уже прямо, но с той подчёркнутой аккуратностью во взгляде, которую мужчины используют, когда очень стараются не смотреть туда, куда им смотреть хочется. — Мы держались, как могли, — сказал он, и голос у него был ровный, но чуть ниже обычного. — Но без тебя, конечно, было тяжело. — Как трогательно. Ты репетировал эту фразу заранее? — Нет. Но могу попробовать ещё раз, если тебе не понравилось. Я усмехнулась, подошла к столу и заглянула в разбросанные листы. — Что у нас? Куинси откинулся в кресле. — Он принёс новую вещь. Пока сырую. Хочет, чтобы ты послушала текст, ритм и сказала, где, по твоему мнению, он врёт. — Прекрасная постановка задачи, — сказала я, выуживая из пачки сигарету. — Майкл, ты, надеюсь, понимаешь, что после такого я не обязана быть нежной. — Я и не рассчитывал, — ответил он, но в уголках его рта мелькнула улыбка. Нервная, быстрая. Он всё ещё не до конца оправился от моего появления, и это было видно даже в том, как часто он опускал взгляд на стол, хотя бумаги давно уже знал наизусть. Я зажгла сигарету, выпустила дым в сторону и взяла верхний лист. Вверху было выведено название. Dirty Diana. Я пробежала глазами первые строчки, потом подняла бровь и посмотрела на Майкла. — Вот это уже интереснее. Он чуть пожал плечом, но по тому, как напряглась линия его челюсти, я поняла: он ждал моей реакции с самого начала вечера. — Ты хотел, чтобы это записывал мальчик, которого матери любят ставить в пример дочерям? — спросила я, снова опуская взгляд в текст. — Я хотел, чтобы это записывал я, — сказал он тише. Без улыбки. Куинси ничего не сказал. Только перевёл взгляд с него на меня, как человек, который уже заранее приготовился наблюдать чужую драку и, возможно, даже получить от неё удовольствие. Я читала текст медленно, строчку за строчкой, иногда останавливаясь, возвращаясь назад, мысленно примеряя фразы на ритм, на голос, на сцену. В песне было то, чего я и ждала от него, но чего от него, кажется, не ждали все остальные: не невинность, не удобная мальчишеская нежность, а тревожная, почти болезненная смесь желания, раздражения и страха быть втянутым туда, куда сам же и идёшь. Женщина в этой песне не была просто красивой соблазнительницей. Она была угрозой, искушением, чёрной воронкой, в которую герой падает, прекрасно понимая, что сам же сделал шаг вперёд. — Сядь, — сказала я, кивнув Майклу на диван. — И не стой надо мной так, будто я сейчас зачитываю тебе приговор. Он послушался сразу, но сел не на диван, а на край низкого столика напротив, опёршись ладонями о колени. Сел чуть ближе, чем нужно, и тут же будто сам это понял, потому что на секунду отвёл глаза в сторону. Я устроилась на диване, закинув ногу на ногу, разрез платья тут же открыл бедро почти до середины, и Майкл, подняв взгляд, тут же снова опустил его в листы у меня в руках. Слишком быстро. Слишком заметно. На его скулах проступил лёгкий румянец, который он, кажется, ненавидел всей душой, потому что сразу потянулся за стаканом воды, хотя пить явно не хотел. — Ты краснеешь, — заметила я лениво, стряхивая пепел в пепельницу. — Нет, — слишком быстро ответил он, и от этого стало только хуже. — Майкл. — Здесь жарко. Куинси фыркнул в кулак, не отрываясь от блокнота. — В студии кондиционер на максимуме, — сухо напомнила я. Майкл бросил на меня взгляд, в котором смешались смущение и лёгкое раздражение, но всё-таки улыбнулся краем рта, сдаваясь. — Хорошо, — сказал он. — Возможно, немного. — Уже лучше. А теперь давай к делу. Я постучала ногтем по тексту. — Песня хорошая. Очень. Но если ты споёшь её слишком чисто, слишком красиво, она умрёт. В ней не должно быть ощущения, что ты рассказываешь страшную сказку про плохую женщину, сидя в белом костюме под прожектором. Ты не морализируешь. Ты злишься. Тебя тянет к ней, ты это ненавидишь, но всё равно идёшь за ней. И если в голосе не будет этого внутреннего срыва, всё превратится в красивую пустую историю. Он слушал так внимательно, что почти не моргал. Локти опирались о колени, пальцы были сцеплены в замок, и только большой палец правой руки всё время нервно скользил по костяшке левой. Когда я замолчала, он наклонил голову чуть набок, как делал всегда, когда что-то прокручивал у себя в голове. — Ты думаешь, в ней должно быть больше злости? — спросил Майкл. Голос стал серьёзнее, тише. — Не только злости. Самообладания, которое трещит по швам. Ты в этой песне не жертва. И не победитель. Ты мужчина, который слишком хорошо понимает, во что ввязался, и всё равно не может уйти. Это должно быть слышно. — А она? — спросил он после короткой паузы. — Какая она? Я посмотрела на него поверх листа. — Ты хочешь, чтобы я описала тебе Диану? — Хочу понять, как ты её слышишь. Я затянулась сигаретой, давая себе секунду. — Она не просто красивая. Это скучно. Красивых женщин вокруг полно. Она из тех, на кого смотрят не потому, что у неё хорошее лицо или длинные ноги. На неё смотрят, потому что она умеет входить в комнату так, будто уже знает, чем всё закончится. Она не просит внимания - она его берёт. Она знает, как человек на неё отреагирует, ещё до того, как он сам это поймёт. И именно поэтому она опасна. Не потому что носит короткие платья. А потому что рядом с ней люди начинают вести себя глупее, чем привыкли. На последних словах я чуть улыбнулась и увидела, как Майкл отвёл взгляд. Совсем ненадолго, но достаточно, чтобы я успела заметить, как дёрнулся уголок его рта и как он провёл ладонью по затылку, будто снова собирался с мыслями. Он прекрасно понял, что я сейчас делаю. И это его смутило ещё сильнее. — Ты говоришь так, будто знаешь её лично, — произнёс он, уже глядя в текст, а не на меня. — Возможно, знаю пару похожих женщин. — Очень скромно с твоей стороны. — Я вообще образец скромности, если присмотреться. — Это наглая ложь, — впервые за вечер сказал Куинси, и я, не оборачиваясь, показала ему средний палец. Майкл рассмеялся. Негромко, но уже свободнее, чем в начале. Напряжение в его плечах чуть отпустило, хотя взгляд он всё ещё держал слишком дисциплинированно. Не на моих ногах, не на вырезе, не на спине, которую платье оставляло открытой почти полностью. Только на листах, на моём лице, на пепельнице, на кружке с кофе, где угодно, лишь бы не задержаться там, где ему явно хотелось бы задержаться дольше. — Ладно, — сказал он, вставая. — Идём в вокальную. Я хочу попробовать куплет так, как ты сказала. Он двинулся к двери первым, и в этом наконец появилось то, чего мне не хватало в нём на прошлой встрече: действие. Не осторожное ожидание, не вечная вежливость, а нормальная рабочая энергия человека, у которого в голове уже щёлкнула идея и который хочет проверить её немедленно, пока она не остыла. Он на ходу подхватил листы, карандаш, стакан воды, распахнул дверь в соседнюю комнату и жестом позвал меня за собой. Вокальная была освещена мягче, чем контрольная. Большой микрофон, стойка, наушники, стул у стены, пара ламп в углах и стекло, за которым уже устраивался Куинси. Я вошла следом за Майклом, сняла туфли и, не спрашивая разрешения, села прямо на край высокого стола у стены, закинув одну ногу на другую. Разрез платья снова разошёлся, открывая бедро, и Майкл, который как раз надевал наушники, поймал это движение краем глаза. Поймал и тут же сбился, неловко задев провод рукой. — Осторожнее, — сказала я. — Убьёшь технику, а потом скажут, что это из-за меня. — Я ничего не скажу, — отозвался он, пытаясь распутать кабель и явно злясь на себя за эту неловкость. Щёки у него снова чуть порозовели, и я, к своему удовольствию, сделала вид, будто не замечаю. Он встал к микрофону, поправил наушники, прикрыл глаза и кивнул Куинси за стеклом. Заиграла фонограмма. Первые такты прошли ровно, почти слишком ровно. Майкл вошёл в куплет, чисто, точно, красиво, но я уже на второй строчке поняла, что он снова уходит в аккуратность. Прячет нерв, сглаживает опасные места, поёт так, будто боится переборщить. Я подняла руку. — Стоп. Он тут же снял один наушник. — Что? — Ты опять осторожничаешь. Майкл чуть нахмурился. Не обиделся, а именно сосредоточился, как человек, который и сам чувствует проблему, но не может поймать её за хвост. — Где? Я соскользнула со стола, подошла ближе, взяла лист у него из руки и ткнула пальцем в строчку. — Вот здесь. И здесь. Ты произносишь это слишком красиво. Слишком правильно. Как будто боишься испачкаться об эту женщину. А ты уже испачкался, Майкл. В этом и смысл. Он опустил взгляд на текст, потом снова на меня. С такого расстояния я видела, как быстро у него бьётся пульс у шеи. Видела, как он старается держать лицо собранным, несмотря на моё платье, близость, сигаретный дым на моих волосах и то, что я стояла почти вплотную, не оставляя ему привычной комфортной дистанции. — Покажи, — сказал он тихо. — Что именно? — Как ты это слышишь. Я подняла брови. — Ты хочешь, чтобы я спела тебе Dirty Diana? — Хочу, чтобы ты показала интонацию. Я помолчала секунду, потом забрала у него наушники, надела их на себя и встала к микрофону. Куинси за стеклом поднял голову, явно оживившись. Я махнула ему рукой, чтобы включал с начала. Музыка пошла снова, и на этот раз я не стала петь весь куплет в полную силу. Просто взяла нужные строчки и пропела их так, как слышала: ниже, грязнее, с усмешкой на конце фраз, с тем самым ощущением, будто герой уже знает, что совершает ошибку, но в этой ошибке есть слишком много удовольствия, чтобы остановиться. Когда я закончила, в комнате на секунду повисла тишина. Я сняла наушники и посмотрела на Майкла. Он стоял очень неподвижно, держа в руке лист, и смотрел на меня так, будто в голове у него только что что-то окончательно встало на место. Но вместе с этим в его лице было и другое: то самое сбитое, тихое смущение, которое он так старательно пытался скрыть весь вечер. Он медленно провёл языком по губам, будто собираясь что-то сказать, но вместо этого только коротко выдохнул и отвёл взгляд в сторону. — Вот, — сказала я, возвращая ему наушники. — Теперь ты понял? — Да, — ответил он не сразу. Голос стал чуть хриплее. — Да. Понял. — Хорошо. Тогда перестань петь так, будто тебя воспитали монахини. Куинси за стеклом расхохотался в голос. Майкл опустил голову, улыбнулся, но тут же снова посерьёзнел. На этот раз, когда он надел наушники и встал к микрофону, в нём уже было что-то другое. Больше собранности, больше злости, больше живого мужского упрямства. Он не стал копировать меня, и слава богу. Просто позволил себе то, что до этого всё время придерживал. Первая строчка прозвучала ниже, грубее, с едва уловимым раздражением в конце. Вторая - увереннее. На третьей он уже сам поймал нужную волну, и я почувствовала это почти физически: песня наконец начала дышать. Я села обратно на стол, закурила и стала слушать. Майкл пел, двигаясь вместе с ритмом, то отступая на полшага от микрофона, то снова приближаясь, то поднимая свободную руку, будто спорил с кем-то невидимым прямо перед собой. Иногда он открывал глаза и смотрел через стекло на Куинси, иногда - в пол, иногда - на текст в своей руке, но пару раз его взгляд всё же цеплялся за меня. Быстро, на секунду, и каждый раз после этого в голосе появлялось чуть больше опасной, почти нервной остроты. Он смущался меня, моего платья, того, как я сидела напротив, не стесняясь ни своего тела, ни своего взгляда, и в то же время будто использовал это смущение как топливо. Это было интересно. Очень. После первого полноценного прогона я не дала ему даже отдышаться. — Вот это уже лучше, — сказала я, когда он снял наушники. — Но в конце припева ты снова сглаживаешь. — Я не сглаживаю, — возразил он, подходя ближе. На висках у него блестел пот, волосы чуть прилипли ко лбу, и в этой усталости он выглядел особенно молодо. — Я просто не хочу орать. — Тебе и не нужно орать. Тебе нужно звучать так, будто ты в ярости не на неё, а на себя. — Я и так так думаю. — Тогда пой это, а не думай. Он замолчал. Посмотрел на меня пристально, потом вдруг шагнул ближе, забрал у меня сигарету из пальцев и затушил её в пепельнице на столе. — Ты мешаешь мне сосредоточиться, — сказал Майкл, и это была первая фраза за весь вечер, после которой он сам будто не сразу поверил, что произнёс её вслух. Я медленно улыбнулась. — Я? Или моё платье? На секунду он застыл. Совсем чуть-чуть. Потом отвёл взгляд, сжал губы и всё-таки рассмеялся, коротко, почти обречённо, опуская голову. — Иногда ты просто ужасна, — сказал он, потирая переносицу. — Но ты не ответил. — Потому что не собираюсь давать тебе ещё один повод издеваться надо мной. — Слишком поздно. Он покачал головой, но уголки его рта всё ещё дрожали от смеха. И всё же румянец с лица никуда не делся. Наоборот, только сильнее выдал его после моей прямой фразы. — Вернись к микрофону, — сказала я мягче. — И спой последний припев ещё раз. Он посмотрел на меня, будто хотел что-то добавить, но в итоге только кивнул. Вернулся на место, надел наушники и перед тем, как Куинси включил дорожку, на секунду задержал на мне взгляд. В этот раз уже не такой растерянный. Скорее собранный, внимательный, с лёгким вызовом, будто он молча обещал сейчас сделать именно так, как я сказала, и заставить меня это признать. И, к моему неудовольствию, ему это почти удалось.