Сцена, сигареты и Майкл

Майкл действительно сделал почти так, как я просила. Не идеально. Не с первого раза. Но достаточно хорошо, чтобы я, прислонившись плечом к стене и медленно выпуская дым в сторону, уже не слушала его с тем ленивым профессиональным скепсисом, с каким обычно слушала первые попытки артистов исправить то, что им только что разжевали по слогам. Он поймал не только интонацию. Поймал нерв. То неприятное, густое раздражение, которое должно было жить под кожей этой песни, как заноза, о которой нельзя забыть даже на секунду. На последнем припеве его голос уже не звучал как аккуратно выстроенная партия талантливого мальчика с идеальным слухом и хорошими манерами. В нём появилась тяжесть. Не возрастная, не сценическая, а очень человеческая, почти физическая. Как будто на последних строчках он не пел, а пытался выговорить что-то, что застряло у него под рёбрами и не желало выходить красиво. Когда музыка оборвалась, в вокальной стало так тихо, что было слышно, как гудит лампа под потолком. Майкл снял наушники не сразу. Сначала просто стоял у микрофона, опустив голову, переводя дыхание и глядя в пол так, будто всё ещё прокручивал внутри последнюю фразу. На виске блестела тонкая полоска пота, рубашка прилипла к спине между лопаток, и в этом не было ничего постановочного. Он действительно работал. По-настоящему, до той степени сосредоточенности, когда перестаёшь думать о том, как выглядишь со стороны, и остаётся только одно - сделать так, чтобы вещь наконец зазвучала именно так, как должна. Потом он провёл ладонью по лицу, будто стирая с него усталость, поднял глаза на меня и вопросительно вскинул бровь. — Ну? — спросил Майкл, подходя ближе. Голос у него был немного хриплый после пения, ниже, чем обычно. — Или ты сейчас снова скажешь, что я пою как воспитанник монастыря? — Уже нет, — ответила я, не спеша тушить сигарету. — Сейчас ты поёшь как человек, у которого наконец появились дурные мысли. Это лучше. Он коротко усмехнулся и, кажется, хотел ответить что-то колкое, но только качнул головой, словно сам себе запретил размениваться на шутки, пока не закончит работу. Вместо этого он снова взял лист с текстом, подошёл к столу и сел на его край, чуть сгорбившись, как это делают люди, когда тело устало раньше головы. Я смотрела, как он молча перечитывает строчки, время от времени проводя большим пальцем по краю бумаги. Не нервно, а задумчиво. И вот это мне нравилось куда больше его прежнего, почти автоматического смущения. Он не прятался за него. Не растворялся в нём. Просто смущался, когда я загоняла его в угол своим платьем, тоном или взглядом, а потом возвращался к работе, как будто стыдился не меня, а собственной реакции на меня. Это было куда честнее. Куинси за стеклом поднялся со стула, сказал что-то технику и через минуту вошёл в вокальную с чашкой кофе в одной руке и блокнотом в другой. — Уже лучше, — сказал он, даже не глядя на меня, сразу Майклу. — Намного. Но в середине ты всё ещё слишком осторожен на слове come. Ты как будто боишься его произносить. Майкл поднял голову. — Я не боюсь. — Боишься, — спокойно возразила я, стряхивая пепел в пепельницу. — Ты всё ещё пытаешься сделать эту песню приличной. — Она и так приличная. — Нет, Майкл, — сказала я, мягко усмехнувшись. — Она хорошая именно потому, что не очень приличная. Он поднял на меня взгляд, и я увидела, как в нём мелькнуло то выражение, которое появлялось у него каждый раз, когда ему одновременно хотелось спорить со мной и слушать меня дальше. Почти раздражение. Почти интерес. Почти вызов. — Для тебя всё, что чуть сложнее церковного хора, уже неприлично? — спросила я. — Для тебя, похоже, всё, что не заканчивается катастрофой, скучно. — Это не ответ. — Это наблюдение. Куинси хмыкнул и отошёл к пульту, явно решив, что дальше мы и без него прекрасно развлечёмся. Я же поднялась со стола, подошла к Майклу и, не спрашивая разрешения, вытащила лист из его руки. — Смотри, — сказала я, ткнув ногтем в середину куплета. — Проблема не в словах. И даже не в том, что песня откровенная. Проблема в том, что ты всё ещё держишь себя так, будто должен оправдаться перед кем-то за то, что вообще поёшь это. — Я не оправдываюсь. — Нет? Тогда почему ты на каждой второй строчке звучишь так, будто мысленно уже объясняешь маме, что это просто художественный образ? Он резко выдохнул через нос и опустил голову, сжав губы, но не потому, что обиделся. Потому что попала. Я видела это по тому, как дёрнулся уголок его рта, по тому, как он на секунду прикрыл глаза, будто уговаривал себя не реагировать слишком явно. — Ты иногда ужасно действуешь на нервы, — сказал Майкл, поднимая взгляд. Голос был тихим, но ровным. — Я знаю. Зато я права. — Это не делает тебя менее невыносимой. — И всё же ты продолжаешь слушать. Он ничего не ответил. Просто смотрел на меня снизу вверх, сидя на краю стола, с чуть растрёпанными волосами, с усталостью в глазах и с этим своим выражением, в котором вдруг очень ясно проступило нечто взрослое, совсем не похожее на смущённого мальчишку из начала вечера. Не мягкость. Не робость. Скорее упрямство человека, который уже привык, что его все куда-то тянут, все чего-то от него хотят, все пытаются решить, каким он должен быть, а он в ответ только сильнее сжимает зубы и делает по-своему. Мне даже на секунду стало интересно, насколько часто под этой его вежливостью скрывается именно это. — Ладно, — произнёс он наконец и медленно встал. — Тогда объясни мне, как бы ты это сделала на сцене. Не как певица. Как женщина, о которой здесь поётся. Я слегка наклонила голову. — Ты сейчас серьёзно просишь меня показать тебе, как ведёт себя женщина, из-за которой мужчина теряет голову? — Я серьёзно прошу тебя объяснить, что именно ты хочешь услышать, потому что твои замечания становятся всё более издевательскими и всё менее конкретными. — Уже лучше, — сказала я с удовлетворением. — Вот этот тон мне нравится больше. Он закатил глаза, но остался стоять на месте, скрестив руки на груди. Поза была почти вызывающей, и в ней было что-то мальчишеское, но уже не беспомощное. Он словно сам не заметил, как за последний час начал отвечать мне не только вежливостью и смущением, а ещё и характером. Я затушила сигарету и подошла к нему вплотную, настолько близко, что он невольно выпрямился. Не отступил, и на том спасибо. Но взгляд всё же дрогнул. Опустился на секунду к моим плечам, к линии выреза, к голой коже под тонким шёлком, и только потом снова вернулся к лицу. Я почувствовала, как у него чуть напряглась челюсть. — Такая женщина, — сказала я тихо, не отводя глаз, — никогда не объясняет, чего от неё ждать. В этом весь смысл. Она не соблазняет в лоб. Не виснет на шее, не шепчет пошлости на ухо, не делает ничего дешёвого. Она просто смотрит на тебя так, будто уже знает, что ты всё равно подойдёшь ближе. И ты подходишь. Потому что тебе кажется, будто это твоё решение. Майкл слушал молча. Очень внимательно. Я видела, как он сглотнул, как едва заметно дёрнулись мышцы на шее, как его пальцы, до этого спокойно лежавшие на сгибе локтя, чуть сильнее сжали ткань рукава. — Она не должна быть громкой, — продолжила я уже спокойнее, делая шаг назад. — Не должна танцевать у него на коленях, чтобы он её запомнил. Достаточно того, что она вообще вошла в комнату. И если ты это поймёшь, то перестанешь петь песню так, будто Диана в ней просто красивая неприятность. Она не неприятность. Она привычка, от которой поздно отказываться. Майкл несколько секунд ничего не говорил. Потом провёл ладонью по лицу, опустил глаза в пол и тихо, почти себе под нос, усмехнулся. — Ты сейчас описываешь героиню песни или себя? — А ты как думаешь? Он поднял голову и, к моему удивлению, не отвёл взгляд. Наоборот. Посмотрел прямо, пристально, с лёгкой усталой усмешкой, которая смягчала всё остальное, но не прятала сути. — Думаю, ты прекрасно знаешь ответ. И вот теперь уже мне пришлось чуть заметно прищуриться, потому что это был первый раз за вечер, когда он не только не смутился, а ещё и оставил за собой последнее слово. Короткое, спокойное, без бравады, но ровно настолько точное, чтобы я услышала в нём то, чего раньше не было. Интересно. — Вот видишь, — сказала я, отходя к столу. — Не всё потеряно. В тебе иногда просыпается характер. — Он никуда не засыпал. — Тогда просто не заставляй меня вытаскивать его клещами. Куинси за стеклом постучал карандашом по окну, напоминая, что мы вообще-то всё ещё на работе, а не на странной словесной дуэли, которой, похоже, начинала наслаждаться даже аппаратура. Майкл снова надел наушники и вернулся к микрофону, а я устроилась в кресле у стены, подтянув под себя одну ногу. На этот раз он пел дольше, без остановок, и я почти сразу услышала, что разговор всё-таки подействовал. В голосе появилась не только злость, но и то лёгкое самодовольство, которое бывает у мужчин, когда они вспоминают о женщине, которая их бесит ровно настолько же, насколько привлекает. Это было хорошо. Очень хорошо. Особенно на фоне того, как он сам этого стыдился. Мы провозились до глубокой ночи. К полуночи в студии остались только мы трое, потом ушёл техник, потом Куинси ещё минут сорок сидел за пультом, что-то отмечая в блокноте, а после наконец встал, потянулся и объявил, что если останется здесь ещё хоть на полчаса, то начнёт ненавидеть не только музыку, но и всех, кто к ней прикасается. Он бросил Майклу несколько коротких замечаний насчёт второй части припева, мне велел не курить в аппаратной, хотя прекрасно понимал бессмысленность этой просьбы, и ушёл, хлопнув дверью так, будто оставлял нас не в студии, а на минном поле. За стеклом стало пусто. В большой комнате погасили часть света, и пространство сразу изменилось: исчезла рабочая суета, пропал шум чужих голосов, остался только тусклый золотистый свет ламп, запах нагретой аппаратуры, кофе, сигарет и ночной усталости. Снаружи, за окнами, уже давно стемнело. Лос-Анджелес мерцал где-то далеко, а здесь, в этой тихой студии, время будто стало вязким и медленным, как мёд. Я сидела на полу у дивана, скинув туфли окончательно, и листала текст, время от времени делая пометки на полях. Майкл стоял у маленького холодильника в углу, доставая оттуда воду, потом молча протянул бутылку мне. Я взяла её, даже не поблагодарив, и он, кажется, не обиделся. Сам сел на диван, вытянув ноги, откинул голову на спинку и на несколько секунд закрыл глаза. — Ты всегда так работаешь? — спросил он, не открывая глаз. — Пока не начнёшь ненавидеть песню, студию и всех вокруг? — Нет. Иногда я начинаю ненавидеть всех ещё до начала работы. — Верю. Я отпила воды и отложила листы в сторону. — А ты? Он открыл глаза и повернул голову ко мне. — Что я? — Всегда так выкладываешься? Или сегодня решил произвести на меня впечатление? На его лице мелькнула тень улыбки. — Если бы я хотел произвести на тебя впечатление, я бы выбрал способ получше. — Например? — Например, не позволил бы тебе полвечера издеваться надо мной. — Тебе было полезно. — Мне было утомительно. — Это разные вещи. Он тихо рассмеялся и потёр глаза ладонью. Усталость делала его мягче. Не слабее, а просто менее собранным, менее защищённым. Я смотрела, как он сидит, запрокинув голову, с расстёгнутым воротом рубашки, с уставшими руками, лежащими на коленях, и думала о том, насколько странно вообще видеть человека такого масштаба в подобные минуты. На сцене, в телешоу, на фотографиях все они кажутся почти нечеловеческими. Слишком яркими, слишком выстроенными, слишком большими для обычной жизни. А потом сидят ночью на диване, с красными глазами и охрипшим голосом, и спорят с тобой из-за одной строчки в песне. — Знаешь, что самое забавное? — сказала я, снова доставая сигареты. — Что? — Все думают, что у таких песен всегда есть одна конкретная женщина. Какая-нибудь роковая красавица, из-за которой бедный мужчина не спит по ночам и пишет музыку. Майкл чуть повернул голову. — А у тебя нет такой женщины для этой песни? — У меня нет привычки сводить все вещи к одному лицу. Это скучно. Обычно такие песни собираются из десятка взглядов, двух скандалов, одного неудачного романа и трёх красивых катастроф. — Красивых катастроф? — переспросил он с усмешкой. — Разве ты не заметил? Люди вообще любят разрушать себя только в эстетически приятных обстоятельствах. — Ты говоришь так, будто у тебя большой опыт. Я закурила, выпуская дым в потолок. — Мне двадцать пять, Майкл. Я женщина, которая половину времени живёт между гастролями, студиями, чужими руками, чужими ожиданиями и письмами от мужчин, которые решили, что любят меня, потому что видели два моих концерта и одну обложку журнала. Конечно, у меня большой опыт. Он чуть нахмурился. — Письмами? — Господи, да. Ты даже не представляешь, сколько их приходит. Пачками. Каждый день. Кто-то пишет, что назовёт моим именем яхту. Кто-то клянётся, что развёлся бы ради меня, если бы я только ответила. Кто-то присылает ключи от машины, браслеты, стихи, билеты в Европу, фотографии своих детей, пряди волос, кольца. Один мужчина как-то отправил мне семь страниц о том, что хочет просто сидеть в одном со мной помещении и смотреть, как я курю. Это, пожалуй, был один из самых честных вариантов. Майкл приподнял брови. — Ты шутишь. — К сожалению, нет. — И ты всё это читаешь? — Иногда. Когда хочу напомнить себе, что мир полон людей с очень странным воображением. Он покачал головой, и на лице его проступило что-то между удивлением и неловким смехом. — Это… безумие. — Это популярность, — поправила я. — У неё просто плохой вкус. Он помолчал, разглядывая этикетку на бутылке, потом тихо спросил: — Тебя это не пугает? Вопрос прозвучал слишком серьёзно для случайного. Я повернула голову и посмотрела на него внимательнее. Он не улыбался. Не подшучивал. Сидел, чуть подавшись вперёд, опершись локтями о колени, и ждал ответа так, будто действительно хотел знать. — Иногда раздражает, — сказала я честно. — Иногда утомляет. Иногда смешит. Пугает реже. Я давно поняла, что если начну пугаться каждого мужчины, который написал мне, что хочет умереть у моих ворот, мне придётся жить в подвале. А я слишком дорого плачу за красивые дома, чтобы прятаться в подвалах. Майкл всё-таки улыбнулся, но быстро. Потом опустил взгляд. — У меня такого пока нет. — Пока, — повторила я. — Это прозвучало угрожающе. — Это и было угрожающе. Он тихо выдохнул, откинулся назад и на секунду прикрыл глаза. — Иногда я думаю, что всё это происходит слишком быстро. Я не ответила сразу. Просто смотрела на него, на то, как он сидит в полутьме, уже без сценической осанки, без собранной вежливости, без этой почти автоматической осторожности, с которой он держался в начале вечера. В такие моменты возраст между людьми чувствуется не цифрами и не внешностью. Он чувствуется тем, как человек смотрит на свою славу. Для него она всё ещё была чем-то, что мчится на него с огромной скоростью и не даёт толком отдышаться. Для меня - давно уже частью интерьера. Не любимой, не всегда удобной, но знакомой до тошноты. — Потому что так и есть, — сказала я наконец. — Слишком быстро. И дальше быстрее не станет. Он открыл глаза и повернул ко мне голову. — Обнадёживающе. — Я не нанималась тебя успокаивать. — Это заметно. — Но, — продолжила я, не обращая внимания на его тон, — ты к этому привыкнешь. Не в хорошем смысле. Просто привыкнешь. Научишься выходить из машины, когда в лицо летят вспышки. Научишься улыбаться людям, которых боишься. Научишься различать по шагам, кто идёт к тебе: фанат, журналист или человек, который хочет от тебя что-то вытащить. Научишься не читать всё, что о тебе пишут. Научишься уходить через чёрные входы, если устал быть чьим-то зрелищем. И научишься молчать, когда очень хочется сказать правду, потому что иногда правда потом стоит слишком дорого. Он слушал, не перебивая. Только медленно крутил в руках крышку от бутылки, будто ему нужно было занять пальцы, чтобы не выдать лишнего выражением лица. — Ты говоришь так, будто тебе сто лет, — сказал Майкл после паузы. — Иногда мне кажется, что примерно так и есть. — Тебе не идёт говорить такие вещи. — А тебе не идёт строить из себя человека, который лучше знает, что мне идёт. Он усмехнулся, но спорить не стал. Просто опустил голову и несколько секунд молчал, глядя на свои руки. Потом тихо произнёс: — Ты правда всё это видишь так спокойно? — Что именно? — Всё это. Толпы, письма, людей, которые смотрят на тебя так, будто ты им что-то должна. Постоянное внимание. Постоянные ожидания. Я потушила сигарету и откинулась спиной на диван. — Нет, — сказала я. — Я просто не даю им понять, когда мне не спокойно. Он посмотрел на меня так быстро, будто не ожидал, что я отвечу честно. И я сразу пожалела об этой честности. Не потому что сказала лишнее. А потому что в его взгляде на секунду появилось слишком много понимания, а мне это было не нужно. Не от него. Не сейчас. Я поднялась с пола, взяла со стола листы с текстом и бросила их ему на колени. — Хватит на сегодня душеспасительных бесед, — сказала я ровнее, чем чувствовала себя на самом деле. — Идём ещё раз прогонять второй куплет. Ты всё ещё ленишься на одной строчке. Он поймал бумаги, но не встал сразу. — Ты всегда так делаешь? — спросил Майкл, глядя снизу вверх. — Что именно? — Говоришь что-то настоящее, а потом сразу прячешься за работой. Я улыбнулась. Медленно. Почти ласково. — А ты всегда замечаешь то, что тебе не следует замечать? Он выдержал мой взгляд пару секунд, потом всё-таки поднялся на ноги. — Только когда это мешает мне сосредоточиться. — Снова я виновата? — Снова ты. — Как удобно. — Привыкай. Я тихо рассмеялась, подхватила сигареты и пошла к вокальной первой, чувствуя спиной его взгляд. На этот раз он задержался на мне чуть дольше, чем раньше. И это уже было не просто смущение.