Рубиновая плоть

✩✩✩

Холод мокрого бетона прошивал конечности до колючей боли, не давая возможности двинуться. С каждой каплей дождя, стекающей вниз по бёдрам, разодранную кожу коленей жгло всё сильнее. Шум ливня и чужих криков, смешанных с сиреной полиции, стал продолжением вязких мыслей, лишь продлевая бездействие. Образовавшаяся за время онемения лужа отражала в себе блики уличного фонаря, чья частота мерцания уже стала вторить биению сердца. Раз-Раз. Секундное замирание. Раз-раз. И когда зрительный фокус наконец сместился с отражения фонарного света на луже, уже въевшегося в роговицу, перед девушкой предстало собственное. Дождь накрапывал, пуская рябь по слякоти и не позволяя вглядеться во всё ещё дрожащий в чертах лица гнев. Слишком человечный для кого-то вроде неё. Даже в такой мути ясно виднелись лопнувшие сосуды в глазах, залившие алым до самых границ серой радужки. Тёмно-русые пряди волос прилипли к скулам, усиляя общий дискомфорт. Почти окаменевшие за это время мышцы рук резко дёрнулись, кисти пробила дрожь. Кулаки резко разжались, словно тело сдалось, больше не имея и крупицы сил — обмякшая хватка высвободила на волю крошечные красные частицы, что с едва слышным звоном осыпались на бетон. Хрип сошёл с девичьих потресканных губ, колючая боль накрыла ладони. Блеск кристаллов был столь же фальшив, как и чужие давние слова, что теперь звучали в голове как оправдание произошедшему. «Ещё пять лет, и ты свободна из приюта». Восемнадцатилетие настигло, пять лет прошло: но за ним и час, два, три. Ей не позволяли уйти, удерживая силой — на коже всё ещё липли их мерзкие хватки, словно пытающиеся разорвать её на части, коснуться того недоступного для них ужаса, текущего в девичьих венах. Препарат V — то, о чьём наличии в крови не догадывались, но всё равно благоговели, лишь подтверждая, что Богу не обязательно иметь лик или умирать на кресте. Интересно, сыворотка ли положила начало её наслаждению от звука крошащихся под чужой кожей костей? Или, о Господи, оно лишь позволило пустить корни тому, что уже изначально было в ней? Семя безумия, посеянное в утробе матери. В любом случае, именно она, несмотря на всю ломоту и боль от злоупотребления своих сверхспособностей, продолжала растягивать то чувство, что накрыло её. Она без пощады сгущала кровь своих бывших воспитателей, тянув пальцами за невидимые нити, почти слыша эти хрипучие трески кристаллизации жидкости. И когда она наконец-то затвердевала, тело замеревше падало — и с рокотом трескающихся конечностей разбивалось на множество тысяч бордовых хрусталей. Не полностью. Словно позволяя взглянуть на застывшую в глазах жизнь, что не пропала, а лишь замерла, прекращая свой бесконечный ритм под кожей. И так до тех пор, пока под подошвой не захрустели эти красные кристаллы, не имевшие обретённого блеска в заточении плоти. И всё лишь из-за девичьего желания обрести свободу. Покинуть эту гниль, в которой её никогда не считали за свою. Впрочем, разве могло быть иначе? Даже среди таких же детей, чьи жизни исковеркала «избранность Богом», она всегда оставалась чужой. Слишком колючая, слишком неправильная для тех, кто с ранних лет учился видеть в собственном обречении благословение. Они мечтали однажды оказаться на огромных экранах, занять место среди Семёрки, услышать своё имя из уст миллионов людей. Она же не понимала, как можно стремиться к этому добровольно. Как можно смотреть на цепи и называть их даром, неважно, как блестело их золото? Как можно благодарить за то, что превратило твою жизнь в чужой эксперимент? С самого детства девушка презирала каждого из них — каждую улыбку с рекламных плакатов, каждое безупречное лицо, каждое пафосное обещание о спасении мира. Они носили свою участь как корону, тогда как ей она всегда казалась клеймом. Немилосердным, уродливым, намертво впечатанным под кожу вместе с голубой сывороткой. Быть может, именно поэтому она никогда не вписывалась. Не из-за характера, не из-за способностей. А потому, что единственная среди них отказывалась преклоняться перед тем, что сломало её ещё до первых шагов. И потому сейчас, избавившись от заложенной их острыми словами ненависти под рёбрами столь ужасающим образом, она окунулась в желчь вины. Крошечная россыпь чужой кристаллизованной крови расцарапала нежную кожу ладоней, оставляя мелкие царапинки, словно пытаясь вернуться туда, где им и место. Неважно, как чужда её кровь для этой «пустой» человеческой. В какой-то момент за спиной послышались шаги. Незнакомец шёл уверенно, медленно — с особой ленцой человека, которому некуда спешить. Подошвы тяжёлых ботинок без всякого стеснения рассекали лужи, разбивая их мутную гладь и поднимая веер холодных брызг. Он будто вовсе не замечал ни дождя, ни грязи, липнущей к обуви, ни ночного холода, пробирающегося под кожу. И всё же в этой неторопливости чувствовалось что-то неправильное. Словно каждый шаг намеренно растягивал расстояние между ними, оттягивая момент встречи, прекрасно зная, что она всё равно неизбежна. Девичье сердце дёрнулось. Потом ещё раз. И ещё. Так сильно, что его удары эхом отдавались уже не в груди, а где-то в самой глотке, заставляя тяжело сглатывать вязкую слюну. Страх скользнул вдоль позвоночника резким холодным разрядом, пробежался по напряжённым мышцам и заставил девушку крепче зажмуриться. Вот и всё. Она почти ощутила на запястьях холод блядских наручников, почти услышала сухой щелчок металла, почти увидела перед глазами очередную клетку, которой собирались заменить предыдущую, пылающую огнем прямо перед ней. Стучащие по макушке тяжелые капли дождя резко прекратились и высокая тень нависла над ней, закрывая от мерзопакостного уличного фонаря, лишая отражения собственного лица в луже. Тепло от чужого тела как пар легло на кожу шеи, вызывая табун мурашек по спине, заставляя непроизвольно выпрямиться. Незнакомец плавно опустился рядом, сгибая одно колено и оказываясь почти на одном уровне с ней. Холодный ветер тут же мазнул по щекам, потянув за собой чужой запах — тяжёлый, въевшийся в ткань одежды и кожу. Мускус смешивался с лёгким дымком сигарет, пробираясь прямо в лёгкие и вытесняя оттуда запах дождя, копоти и горящего впереди здания. От резкого ощущения тепла девичье тело дёрнулось, сдерживая инстинктивное желание прильнуть. К поразительному удивлению — никакого крика, никаких грубых рук на плечах, а лишь давящее молчание. И не совсем ясно, что хуже. Метнув глаза в сторону, девушка заметила знакомый красный отсвет чего-то мелкого, привлекая её внимание и побуждая столкнуться лицом к лицу с чужаком. Перед ней, зажатый между двумя грубыми пальцами, предстал крупный багровый хрусталь, заставляя девичье тело едва заметно податься назад от близости. Настолько незначительно, что это движение можно было списать на дрожь от холода, если бы сердце в этот момент не ударилось о рёбра с такой силой. Осколок лениво поблескивал между чужими пальцами, поймав на своих гранях сверкание пламени, и от этого знакомый красный оттенок болезненно резанул по глазам. Казалось, незнакомец прекрасно понимал, что именно держит в руке. Не просто «красивый» камень, не случайную находку среди горящих обвалов, а нечто гораздо большее — улику, издёвку. Словно ему вдруг вздумалось поиграть. Проверить, насколько глубоко может засесть заноза, прежде чем человек начнёт захлёбываться собственной болью. В груди неприятно сжалось. Не от страха, а от раздражающего чувства обнажённости, будто её только что вывернули наизнанку и теперь без особого интереса рассматривали каждую трещину. Слишком уж легко он нащупал то место, куда никто не должен был добраться. Слишком спокойно держал между пальцев то, что ещё несколько минут назад текло по чужим венам. В какой-то момент незнакомец отстранил затвердевшую кровь, будто позволяя девушке вздохнуть с облегчением. С нескрываемой тенью ухмылки в уголке губ он стал рассматривать её сам, не замечая как создательница кристалла делает тоже самое но уже с ним. Пара морщин прорезала невысокий лоб, когда он едва заметно вздёрнул брови. Пряди тёмных волос неопрятно торчали в разные стороны, отдалённо напоминая множество мелких рожек. На слегка смуглой коже чётким контуром лежала отросшая щетина, придавая мужскому лицу ту грубость, которая обычно появляется не от желания выглядеть устрашающе, а от хронического безразличия. Потерявшая прежний блеск серебристая цепочка небрежно свисала с шеи, скрываясь под скромно расстёгнутым воротом рубашки. Тяжёлый чёрный плащ очерчивал широкие плечи, местами обмокший дождевой водой. В его одежде не было ни единой детали, способной привлечь внимание, ни единого намёка на желание выглядеть внушительнее, чем он есть. И всё же взгляд цеплялся именно за него, за шрам на лбу, почти зажившую царапину на скуле — за то спокойствие, с которым мужчина сидел среди дождя, огня и обломков её собственной жизни. Весь его вид казался мрачным — до болезненного человеческим. Неожиданно он оторвал свой взгляд от осколка, поднимая свои тёмные и хищные глаза на девушку. — Люди платят целые состояния за подобные камушки, — акцент слегка прорезал уши, ухмылка на его губах стала очевидней. — а ты свои добываешь куда дешевле, Ирэн. Она сглотнула, резко заморгав, будто придя в себя, услышав свое имя. — Только вот цена у него… — цокнув языком, мужчина словно пытался подобрать нужные слова. — очень хуёвая. Девушка попыталась выдавить из себя смешок, но с губ сорвался лишь жалкий хрип. — Будь у меня та же херь, что у тебя в крови, я бы через пару лет купил сам Воут. — он медленно выпрямился, засовывая камешек в карманы брюк, смотря на девушку сверху вниз. Мужчина замер, продолжая анализировать её, сжимая ручку зонта с особой силой. — Блять… — пробубнил он себе под нос, почти выплюнул. — если только Сьюзан меня наебала… Он пробормотал ещё что-то, однако она уже не разобрала ни единого слова. Всё произошло слишком быстро. Мужчина неожиданно подался вперёд, и прежде чем сознание успело осознать происходящее, сильные руки уверенно подхватили её, без лишней грубости отрывая от холодного асфальта. Оставляя черный зонт на бетоне подобно надоевшей игрушке, с холодным безразличием подставляя себя дождю. Без сопротивления Ирэн позволила ему увести её от догорающего прошлого, которому сама и положила конец. Мужчина лишь поставил необходимую точку. — Считай себя исключением, твою драгоценную кровь я не пролью.