Региональный поезд номер тридцать семь отправляется через четыре минуты

Когда прозвенел звонок, все дети принялись торопливо занимать места за партами. Ноэль занимал место на второй парте посередине – потому что его родители считали, что так он будет меньше отвлекаться, будет внимательнее к происходящему на доске и учиться еще лучше, чем обычно. Разделяли ли это мнение его одноклассники, он не знал. Ноэль был пока еще чуть ниже большинства одноклассников и, когда сидел за партой, мог спокойно болтать ногами, почти не задевая пола. Этим он частенько и занимался на протяжении трети урока. Первую парту традиционно занимали те, кого туда специально усаживали. Слева у окна сидел Хайко Годен, полноватый мальчишка с темно-каштановыми кудрями, который постоянно попадал в неприятности – не то из-за своего веса, не то из-за того, что не умел за себя постоять – и когда его родителям это надоело, они попросили учителей всегда сажать его за первую парту – пусть это лишь усугубило ситуацию. Напротив учителя сидела Дорин Пауль – в ее случае посадка обуславливалась плохим зрением, которое можно было определить даже не по толстенным стеклам ее круглых, некрасивых очков, но по тому, как она щурилась даже в них. Третья парта в первом ряду была занята Свеном Янссеном, единственным, кто не подвергался насмешкам из этого сектора класса – его запихивали на первый ряд оттого, что на заднем в свои десять он постоянно устраивал игры в карты на деньги, продавал папиросы или мог готовить к запуску по классу агрессивно щелкающую петарду. Он сидел на своем месте с откровенно скучающим видом и каждые десять минут пытался отпроситься в туалет, иногда устраивая из этого целое шоу. Ноэль же сидел во втором ряду – и это было и лучше, и хуже. Он смотрел прямо в спину Дорин, отчего его регулярно тыкали ручкой в спину с шепотливыми предложениями дернуть ее за одну из тонких рыжеватых косичек. Ноэль сделал это только один раз – во втором классе – после чего Дорин категорически перестала считать его за хоть сколько-нибудь достойного разговора мальчишку. То, что он вовсе этого не хотел, Виттман объяснить не мог ни тогда, ни теперь, когда ему было десять. Учитель, господин Грэфе, с зализанными назад белесыми волосами, стал выписывать на доске условия для письменной работы – начертить прямоугольник со сторонами восемь и четыре сантиметра, вычислить площадь и периметр, перевести двадцать пять квадратных метров в квадратные миллиметры, для прямоугольника с шириной три целых две десятых дециметра и длиной двенадцать сантиметров посчитать площадь… Ноэль аккуратно переписывал условие первого задания с доски большими скругленными буквами, пытаясь проставить точечки умлаута на одной высоте над буквой «а». В этот момент он заметил, что под серым листом бумаги, который он привык подкладывать под тетрадь, чтобы последние страницы не повторяли каждую выщерблину на древесине парты, виднелось что-то темное, ехидно пририсованное маслянистой ручкой. Коротко глянув на господина Грэфе, Ноэль сдвинул тетрадь на несколько сантиметров ближе к себе. На старой парте показался свежий, явно нанесенный не позднее, чем прошлая перемена рисунок. Впереди маленького рисованного состава шел паровоз о шести колесах и с двумя кривыми трубами, к нему было пририсовано два абсолютно невсамделишных вагона – один с тремя колесами и припиской «мудаки», а другой – с пятью колесами и тщательно пририсованными окошками, под которыми было написано «сральный вагон». Над всей этой красотой чья-то рука заботливо нашкрябала, хорошенько вдавливая ручку в дерево – «если ты не голубой, нарисуй вагон другой». Ноэль несколько секунд гипнотизировал взглядом надпись. Затем – под взгляд на доску. Там уже появилась таблица, в которую надо было оформить ответы задач, после чего следовало переписать их в нескольких разных единицах – сантиметры, дециметры, метры… Что-то глубоко внутри Ноэля заставило его вернуться к вагонам. Кривенькие прямоугольники на колесиках смотрели на него в ответ. Он поднял взгляд на господина Грэфе – тот как раз закончил писать и поставил время начала работы внизу доски. Почти сразу же подал голос Свен. – Господин Грэфе, мне очень надо! – Знаем мы твое «надо», – сухо ответил учитель. – Мне правда надо! – Потерпишь. – Не могу, сейчас лопну! – голос Янссена стал чуть надрывным, но маленький смешок в конце выдал его. – Твоему отцу позвоню, он тебе задаст трепку, – громко ответил господин Грэфе – он уже начал сердиться. Ноэль едва заметно кивнул, словно бы сам себе – и понадеялся, что эта маленькая перепалка отменит кривой рисунок, спрятанный под его тетрадью. Не отменила. Ноэль принялся старательно чертить прямоугольник, карандаш оставлял за собой темные графитные полосы на шершавой бумаге, но… Но взгляд раз за разом уходил чуть выше – за лист, положенный, чтобы не рвать бумагу, прямиком к не отстающим от него вагончикам. Никто не разговаривал. Не повышал голоса. Не заставлял его немедленно нарисовать еще один прямоугольник с кружочками-колесиками. Но тихие смешки сзади, свидетельствовавшие о том, что за ним наблюдают, не прекращались. – Да не станет он, – едва различимо прошептал сзади Лукас, высокий и задорный мальчишка, который чаще всего донимал Ноэля – из-за подшитых матерью вещей, из-за выражения лица и еще чего-то, что Ноэль сам еще в себе не мог описать, но безошибочно улавливали все остальные дети. Именно он в свое время постоянно провоцировал Виттмана на то, чтобы тот наконец начал донимать Дорин – и Ноэль все еще не знал, было ли это издевкой над ней или над ним самим. – Станет, куда денется. Он же не дурак. Это был голос Пелле Мюллера – двоюродного брата Ноэля по линии матери. Пелле в те же десять лет был почти на голову выше, у него единственного из класса уже проступала полноценная мускулатура на руках и спине, а каждое лето он покрывался ярко-красными пятнами и его кожа начинала слезать – как бы его родители не старались намазать на него побольше крема против загара. Мюллеры были не просто удачливее Виттманов. У Мюллеров была не просто квартира, но квартира в доме на две семьи – то есть, у каждого из детей была своя комната, а еще у них был чердак, где Пелле частенько прятался от ремня своего отца. В отличие от Филиппе, Фолькер, отец Пелле, любил навешать своим детям затрещин, а Пелле частенько получал – за сигареты, за двойки, за разбитое окно. Когда обе семьи собирались под одной крышей (чаще, конечно, крышей Мюллеров – из аккуратной красной черепицы), то Фолькер мог сказать: – Вот ты говоришь мне, что нельзя детей трогать… Но смотри – Фриде явно не помешает пара затрещин. А Ноэль… Ему тоже нужна твердая рука. Мужская. Филиппе обычно не отвечал на это или пытался как-то объяснить свою педагогическую практику, хотя, если быть честными, то она объяснялась не столько его большой любовью к детям, сколько усталостью от бесконечного поиска подработок. Эмма же часто пыталась использовать Пелле, как «независимый взгляд» на Ноэля в классе, могла попросить его лишний раз взять двоюродного брата в компанию, погулять или куда еще. И ей было совершенно неизвестно, что за рамками этого официального соглашения стояло куда более глубокое и неприятное – возникшее между ними еще летом перед пятым классом. Пелле и его дружки – Лукас, Торстен и, кажется, Маркус – могли делать все, что им вздумается, иногда не без помощи Свена, а взамен они говорили «тете Эмме», что у Ноэля в школе все в порядке. Поддержание этого договора стоило Ноэлю немалых трудов, но каждый раз, когда очередной подкол кого-то из злосчастного квартета становился на грань, Пелле не преминул напомнить, что только его слова заставляют Эмму и Филиппе не дергаться лишний раз по поводу того, какой их сын хрупкий, сложный и не вписывающийся в класс. Ноэль провел рукой чуть выше тетради – там, где располагались уже нарисованные вагончики. Поднял взгляд на господина Грэфе – ничего, тот был занят выяснением происходящего на задних партах. Отодвинув лист, защищавший тетрадь от неровностей, Ноэль нашкрябал кривенький графитовый прямоугольник, под ним – шесть крошечных кружочков. *** Ноэль открыл для себя что-то совершенно новое в Герштадте, то, чего он меньше всего ожидал, когда однажды увидел надпись на обратной стороне знака "стоп" недалеко от центра города. Чья-то рука лихо вывела на металле черным маркером слова: «Ищу красивого парня. Вокзал Винтерсдорф». Ноэль сверлил эту надпись взглядом минуты две, прежде чем начал планировать настоящий поход на вокзал. Надпись не сообщала ни места, ни времени, но была достаточно свежей, чтоб он видел ее впервые — хотя в этом месте проходил каждые пару дней. Это могла быть шутка, могла быть ловушка, что угодно — но где-то в глубине грудной клетки Виттмана расцветал тоненький, слабый росток надежды — что, если он не один такой во всем Герштадте. Что, если кому-то еще мог понадобиться "красивый парень". Несколько дней он не решался пойти на вокзал. Строго говоря, у него не было причин туда идти, но, если бы его кто-нибудь спросил, что он там забыл, Ноэль мог бы придумать вполне логичное оправдание — ходил проверить расписание, собирался навестить бабушку или тётю или кого угодно еще на выходных. Иногда он сидел в своей узкой комнате, на кровати, едва не касаясь коленями пианино Нойманнов, и шептал себе эти фразы — представляя, что сейчас встанет и пойдёт на вокзал на самом деле. В реальности он пошел туда только в пятницу. Ноэль редко выходил из дома последние недели, тем сложнее ему было собраться правильно. Он надел тонкую светлую рубашку, перешитую из отцовской, с мелким кружевом, приделанным вдоль манжет и воротника. Тонкое, взволнованное лицо отражалось в зеркале ванной комнаты. Мягкие волосы спутанно спадали на лоб, и он попытался убрать их назад с помощью воды. С убранными назад волосами он выглядел далеко не как "красивый парень", обозначенный на знаке. Скорее, как неудавшийся школьник в странной рубашке. Когда Ноэль направился к выходу, то едва не столкнулся с матерью в коридоре — она как раз выходила из ванной комнаты и разворачивалась к кухне. — Ты куда собрался? — Прогуляюсь. Между ними возникла пауза. После всего, что произошло, Ноэль почти не выходил из дома — лишь изредка отцу удавалось вытянуть его помочь с подработкой — разобрать металлолом, съездить с ним забрать стройматериалы и проверить по смете. Сам же Ноэль почти все время проводил у себя в комнате. Эмма хотела что-то сказать, но, не то заметив, что взгляд сына был каким-то особенно хрупким, не то заприметив в его глазах новорожденную надежду, она вынуждена была подчиняться. — Ладно. Только недолго. И без глупостей. — Я понимаю, — почти автоматически отозвался Ноэль. До вокзала Винтерсдорфа он доехал на велосипеде — это давало ему чуть больше времени на то, чтобы разобраться с поисками автора записи. На переезде он потерял почти три минуты — шлагбаум закрылся заранее, задолго до подхода состава, и пришлось переждать, пока поезд проедет, а потом ограждение медленно откроет ему путь. Вокзал был старым, небольшим зданием из желто-бурого кирпича с красноватой треугольной крышей. Водосточная труба подтекала уже не первый год, оставляя на фасаде уродливый зеленоватый развод. Ноэль почти с аналитической точностью обходил вокзал — каждое помещение, каждую платформу, в надежде увидеть намёк на продолжение надписи. Особенно глаза искал надписи на ограничительных знаках и изнанках указателей. Но ничего не находилось. Он уже собирался было поехать домой, когда взгляд его упал на старую, покрытую грубой зелёной краской дверь с жирной пометкой "М" на двери. Он слышал о таких вещах от взрослых – о том, что некоторые мужчины, особенно непорядочные, плохие мужчины, выискивают других, «таких же, как они сами» в общественных туалетах, в парках, иногда в еще каких неприятных местах. После всего, что произошло в школе, Виттман чувствовал, что ему уже нечего толком терять – учеба ему почти не давалась, видеть никого не хотелось. Если в Герштадте и могло быть что-то хорошее, то почему бы этому хорошему не быть в мужском туалете на вокзале, в конце то концов? Внутри было не меньше миллиона надписей – на дверях кабинок, на стенах, даже на зеркале. Написанные маркерами всех цветов, наклеенные на скотч. Были здесь и просто стикеры, и даже лозунги, сделанные граффити. «Брюнетам не звонить» и номер телефона под ним. «Среда с 16 до 16.30, сквер за фонтаном» - наполовину стерто. «Пятница после семи». Пятница. Ноэль видел часы, когда находился на платформе – оставалось около двадцати минут. Он почувствовал, как учащается сердцебиение. Взгляд метнулся к другим надписям – «понедельник, 13», «перед последним поездом в четверг», «быстро и недорого» - и номер следом. Несмотря на грубые, неряшливые почерка, которыми все это было написано, он чувствовал, как открывается целый мир – мир, который раньше ограждался от него чердаками Мюллеров, рисунками на партах, жесткими обвинениями. Он мог развернуться, сесть на велосипед, поехать домой и сделать вид, что никогда не читал надписи на дорожном знаке. Но Виттман понимал, что если сейчас сорвется, если не подождет до семи вечера, то ему останется только сидеть дома и надеяться, что он не останется совсем идиотом. Ноэль коротко облизал губы. Дыхание его учащалось. Оставалось двадцать минут – хотя, может, автор надписи не собирался приходить каждую неделю – явился один раз, когда оставил эту запись, и больше не появлялся. Но… Но Ноэлю хотелось верить, что этот кто-то придет. Ждать двадцать минут в мужском туалете – то еще развлечение. Ноэль вышел, прошелся по платформе – абсолютно пустой, без единого поезда или объявления – и за десять минут до назначенного времени снова вернулся в злосчастное помещение. Он умылся. Поправил волосы. Умылся снова. Затем – закурил. Курить на вокзале формально было нельзя, но Ноэль не увидел детектора, к тому же в самом помещении было нехило прокурено. В углу, у кабинок, был развод от протекшего бачка. Под рядом раковин – пустая облатка из-под таблеток. Проверять, были ли они легальными, Виттману не захотелось. Время тянулось до жути медленно. Ноэль зашел от скуки в одну из кабинок – ничего примечательного, еще сотня стикеров, надписей и пометок. Грязь. Неприятный запах – хуже, чем в школьных туалетах в самые отчаянные годы. Ноэль закусил губу и вышел из кабинки, нечаянно хлопнув дверью. Он ощутил, как краснеют уши – каким же идиотом он являлся. Он чуть сжал руки в кулаки и собирался было выйти, вернуться домой – но дверь открылась. Чуда не случилось. Вошедший не оказался писанным красавцем или звездой из журнала, про которого родители могли иногда бросить грубое слово. Это был мужчина средних лет, возможно, ему оставалось пару годиков до сорока – основная масса волос у него уже ушла, оставив небольшие русые обрывки по периметру головы. На нем были простенькие очки, шерстяной пиджак и свитер с высоким горлом. Под рукой – дорожная сумка, простенькая, холщовая, таких Ноэль видел сотни на рынках и у мужчин на улице. Ноэль замер, сверля взглядом вошедшего. Тот прошел к писсуарам, постоял пару секунд, затем обернулся на Виттмана. Они смотрели друг на друга несколько секунд, после чего мужчина отвернулся. Раздался характерный звук, и Ноэль, в свою очередь, посмотрев на свое отражение в широком, замызганном зеркале, снов закурил. Ему показалось, что это, может быть, лучший способ начать разговор. Сердце все еще билось часто – и Виттман подумал, что, должно быть, мужчина – просто случайный путешественник, зашедший в туалет на вокзале. По надписи никто не придет. Никакой «пятницы после семи». Мужчина застегнул брюки и подошел к раковинам. Встал максимально далеко от Ноэля. Включил воду. Попытался выдавить мыло из диспенсера, но тот оказался пустым. — В школе один раз в диспенсер кто-то нассал, — произнес Ноэль почти автоматически, словно пытаясь перебить громкий звук от включенной воды. Мужчина посмотрел на него. — Ты в школе учишься? — Нет. Уже закончил, — несколько преувеличил Ноэль – но зачем незнакомцу знать всю ситуацию, все ее сложности. — Молодо выглядишь. — Могу права показать, — возразил Виттман. — Не нужно, — мужчина выключил воду. Теперь они были один на один в этом странном, бездарном помещении. — Ну… И… — Ноэль начал дышать чуть чаще, пытаясь сформулировать вопрос – ему хотелось, чтобы мужчина инициировал, сказал, что ему делать – и тем упростил всю задачу. В странных, низкокачественных видео, все происходило просто – один мужчина заговаривал с другим, и через минуту они уже занимались сексом. Разве не для этого были все эти надписи на стенах? — У меня поезд через пятнадцать минут. — Разве не Вы написали… Там, про семь часов? Между ними на некоторое время зависла тишина. Мужчина посмотрел на Ноэля – на тонкие запястья, на кружево, неловко пришитое к рубашке. — Думаю, надпись устарела. И… Если ты здесь за вот этим, то не в то время. Лучше попозже, часов в девять-десять. Ты из Герштадта или Винтерсдорфа? — Винтерсдорфа, — почти тут же выпалил Ноэль. — Странно. Не видел тебя раньше. — Я живу… Чуть в стороне. Поэтому и не видели. — Тогда лучше езжай в Эрфурт. Там и публика поинтереснее, и не только туалеты есть. Или в Лейпциг. Хотя, боюсь, ты там не выдержишь конкуренции. Ноэль почувствовал, как у него к лицу приливает кровь. Как это – не выдержит конкуренции? — Я могу доказать Вам обратное, — сказал он, подойдя к незнакомцу ближе – теперь их уже не разделяли несколько раковин, а только пара шагов. Ноэль облизал губы от напряжения, но отступать было уже поздно – и он опустился на корточки перед мужчиной, готовый продолжить в любой момент. Но господин в шерстяном пиджаке явно был не слишком намерен вступать в такую связь здесь и сейчас. — Это все очень мило, но ты же совсем ребенок. У меня сын старше тебя. — Вам так кажется, — строго возразил Ноэль. — Я правда могу показать документы. — Слушай. Я не против провести время, но не в вонючем туалете среди черкашей. Если все еще будешь уверен в своем намерении, — мужчина облокотил свою сумку на раковину, отворачиваясь от Ноэля, который все еще был в своей неопределенной готовности. Он вытащил ручку, затем – вырвал лист из фирменного блокнота и быстро написал адрес и номер телефона. — Можешь позвонить мне, когда надумаешь. Постарайся не быть настолько… Растерянным, — сказал мужчина, протягивая лист Ноэлю. На краю было напечатано – «Ингберг Аналитик». Лист был покрыт равномерными черными клеточками с отступом два сантиметра от края. Номер был написан размашисто, неряшливым почерком. Ниже – имя – Вацлав. Виттман поднялся, чуть неловко, едва не потеряв равновесие, но выправив его по пути, и взял протянутый лист. Резко сложил несколько раз. Спрятал в карман джинс. На лице Ноэля была какая-то смесь замешательства с непониманием. — Если надумаешь. Если нет – может, оно и к лучшему. И я не советую тебе здесь задерживаться. У тебя слишком симпатичная мордашка для такой дыры, как Винтерсдорф, — мужчина попытался усмехнуться, но вышло не очень естественно. Ноэль убрал руки в карманы – один из них теперь хранил в себе секретный листок. — И это все? — спросил он, моргнув. — Да. У меня все меньше времени до поезда, а, судя по всему, опыта у тебя тоже не очень. Ноэль хотел что-то возразить – придумать, соврать – но в голове не сходились мысли. Получилось только кивнуть. —  Не задерживайся, — посоветовал мужчина, — Скоро начнет холодать, тебе еще домой идти – в такой-то рубашке. Виттман осмотрел свою рубашку почти критическим взглядом – возможно, она правда была прохладновата для вечерней поездки домой. Но слышать это от чужого мужчины он не очень хотел. Пока Вацлав застегивал сумку и перекидывал ее через плечо, Ноэль молчал – внимательно наблюдая за каждым его действием, за взглядами – словно пытаясь понять, чувствуется ли в нем то же, что и в самом Ноэле – некая неправильность, которую считывали одноклассники, учителя, Мюллеры и присяжные в суде. Он чуть стиснул челюсти – но не могу придумать ни одной умной фразы. — Увидимся, — сказал мужчина, отходя к двери туалета, — Возможно. — Да, — рассеянно бросил Ноэль. Вацлав – если это правда было его имя – ушел. Догонять свой поезд – или восвояси. Было непонятно, сказал ли он хоть слово правды – оставил ли настоящий номер и адрес или просто подшутил над странным парнем из мужского туалета в необычной рубашке. Ноэль остался один, в этом дурацком помещении на вокзале Винтерсдорфа – не вполне зная, позвонит ли по написанному номеру, пойдет ли домой или останется ждать кого-то еще – но, по крайней мере, теперь он знал точно – таких людей, как он, явно больше, чем хочет думать община Герштадт-Винтерсдорф.