Региональный поезд номер тридцать семь отправляется через четыре минуты

Герштадт – маленький городок на границе Тюрингии и Саксонии. Некоторые причисляют его к первой, но те, кто живут непосредственно в Герштадте, знают, что в Тюрингии расположен не он, а другой городок – Винтерсдорф. Они были отделены тонким, пересохшим руслом давно исчезнувшей речонки. Через него проходило несколько каменных мостов, один из которых почти полностью обсыпался за последние семьдесят лет, но никто не мог определиться, начать ремонтировать его со стороны Тюрингии или же Саксонии. Во времена ГДР в обоих половинах построили новые, современные дома, в которых с периодичностью выдавали квартиры взамен разрушенных домов. Были и совсем малометражные квартирки, куда селили молодые семьи. В одной из таких квартир и проживала семья Виттманов. Ноэлю было семнадцать, когда Герштадт стал безнадежно мал для него. Дело было даже не в том, что от дома до школы было пятнадцать минут пешком, от школы до реки – десять на велосипеде, от дома до края Винтерсдорфа – полчаса, из которых две минуты тратились на пустое торчание на железнодорожном переезде в ожидании, пока шлагбаум откроется. И даже не в том, что после того, как его старшая сестра, Фрида, уехала из Герштадта и уже второй год, как не приезжала. Они никогда не были близки – или Ноэль просто этого не помнил. У Фриды был взрывной характер, она никогда не могла выдержать семейных сборищ. Ноэль же был их своеобразной гордостью. Всегда отличные оценки, примерное поведение. Возможно, это несколько омрачалось тем, что он почти никогда не мог нормально играть ни в футбол, ни в баскетбол (где один раз получил по голове мячом так, что его мать, Эмма, три раза возила Ноэля к врачу, чтобы убедиться, что он не словил сотрясения) и в целом из дурных мальчишеских привычек принес в дом разве что мятые сигаретные пачки. Герштадт был мал даже не потому, что на два города была только одна гимназия (или ее формальное подобие), куда он и ходил каждый день. И не потому, что он слышал от девчонок в школе, что в местном приходе один из пасторов любит приглашать тех из них, у кого уже начала развиваться грудь, на задушевные беседы. Герштадт был критически мал отсутствием кислорода и хоть какого-то выбора. Если Маркус из параллельного класса встречался с Марой, учившейся на год старше, об этом моментально узнавали на другом конце Винтерсдорфа. Если отца Ноэля увольняли с очередной работы, через два дня продавщица в молочном спрашивала Эмму, куда он подастся дальше. И стоило Ноэлю перемахнуть за пятнадцатилетний рубеж, как про него стали говорить исключительно неким осторожным, чуть снисходительным тоном. «Одевается он у вас, конечно, аккуратно… Но разве так сейчас ходят?» Эмма недоумевала. По ее мнению, Ноэль одевался чудесно. Старые отцовские рубашки, ушитые в талии и плечах, узкие джинсы, купленные через знакомых в Лейпциге. Он даже гладил свои воротники – что по ее меркам было почти подарком небес. Правда, у других мам это вызывало скорее недоумение – их дети ходили в толстовках, спортивных штанах и даже формальный дресс-код старших классов мало что менял, переключая их из трех полосок в режим «приличного серого цвета спортивный костюм». Ноэль причесывался каждый раз, когда на него выпадал снег, как его сбивал кто-нибудь из одноклассников или после физкультуры. Эмма не видела в этом ничего дурного. Филиппе, отец Ноэля и Фриды, впрочем, придерживался сдержанного мнения. – Конечно, мальчику важно быть аккуратным, – соглашался он, – Иначе кто же его на работу согласится взять, с немытыми ушами, как у половины его одноклассников. Здесь он обычно довольно усмехался, видя преимущество сына. Но потом его лицо снова темнело. – Но спортом бы ему почаще заниматься, это да… Он старательно пытался заставить Ноэля больше заниматься физической активностью. Вроде как в этом не было необходимости, но что-то в его движениях, в том, как Ноэль кивал и соглашался с абсолютно любым предложением родителей, смущало его. Филиппе Виттман не был садистом. Поэтому о боксе или любых боевых искусствах он даже думать не стал. Но даже простенькие спортивные секции оборачивались для Ноэля какой-то кашей. Еще ребенком он не получал от них никакого удовольствия, приходил домой вялый, часто заболевал после особо продолжительного занятия. В лето, когда Ноэлю исполнилось шестнадцать, Филиппе взял его с собой на заработки. Ничего серьезного – мелкая наемная работа. Там покрасить стены, здесь разобрать и вывезти старую мебель (желательно, не сильно населенную клопами), где-то еще – перенести мешок с цементным порошком, подержать стремянку, отнести доски, помочь распилить их. Если бы Ноэль отлынивал или делал совсем плохо, было бы проще. Можно было накричать на него и закрыть вопрос раз и навсегда. Но Ноэль подозрительно старался, и отец, как и его приятель, Болен, даже поначалу были этому рады. Впрочем, первоначальная радость быстро обрушилась. Филиппе понимал, что Ноэль, конечно, постарается закончить школу, потом, возможно, институт или высшую школу. Но для него это было чем-то призрачным и ненадежным в то время, как серьезная, реальная работа в Герштадте никуда бы не пропала. Да и вообще – какой мужчина не должен хотя бы немного работать руками? Ему же потом дом себе строить, в конце концов. – Что ж ты делаешь, спину себе надорвешь, – воскликнул Болен. Ноэль мгновенно застыл на месте с мешком, который по размеру был ему по грудь, а весом, может, и с него целиком. Он до этого пытался каким-то образом закинуть его себе за плечи, но пока потратил гораздо больше усилий, чем получил результата. – Ноэль, поставь его на землю, быстро! – крикнул уже отец, который пытался разобраться с погрузкой мешков в фургон. Ноэль отпустил мешок буквально – и тот с глухим звуком стукнулся о бетонный пол, после чего облачко цементной пыли поднялось прямо в лицо ему. Ноэль сначала пытался сдержаться, но через минуту уже во всю кашлял и пытался вытереть глаза. – Оставил бы ты его, – уже гораздо тише добавил Болен, – Видно же, ему это не подходит. Для Филиппе это было просто ужасной новостью – хотя он и сам уже догадывался о том, что его сын далеко не лучший грузчик, но все же надежда, что он сможет хоть чуть справиться с ручным трудом, еще не совсем сгинула. – Он просто невнимательный, – отозвался Виттман, после чего подошел к сыну и напомнил ему, что у них нет времени весь день разбираться с кашлем. Ноэль даже в грубой рабочей рубашке выглядел как-то не так. Она была заправлена со всей аккуратностью, которая только могла быть, в узкие темно-синие джинсы с приятным отливом, которые, впрочем, уже почти полностью покрылись мелкой пылью. На третий день все сложилось совсем не так, как отец себе представлял. За Ноэлем крепко закрепилась репутация чего-то между придурком, безруким и умником. Вечером Эмма буквально умоляла Филиппе, чтобы он отпустил Ноэля – ведь каникулы, пусть отдохнет, погуляет с друзьями… Последнее звучало особенно вяло. Да и Ноэль сам говорил, что готов работать, что ему нравится – наверное, потому что это то, что хотел от него услышать отец. Впрочем, мать видела, как он еле стоит вечером, сама обрабатывала ему мозоли на ладонях, предлагала промыть глаза от пыли. – Ты не обязан туда ходить, – сказала она, выискивая на руках Ноэля, к чему бы еще приложить ватку. Заметила тонкий, длинный ожог в районе локтя, нахмурилась. – И что это еще? Ноэль чуть побледнел, как будто его поймали за чем-то ужасным, и попытался отдернуть руку, но пальцы матери крепко сжимали его запястье. – Я спросила, откуда у тебя ожог. – Не знаю, задел что-то. – Ты завтра не пойдешь. – Мам, – попытался возразить Ноэль. Он сидел на краю ванны, уже достаточно высокий и взрослый, но от этого кажущийся матери лишь менее защищенным. Глаза были все красные, с неприятными серыми точками в уголках, которые она уже три раза пыталась протереть. Он был в домашних брюках, слишком тонких, вискозных, которые он носил всегда исключительно в квартире и даже на узкое подобие балкона, примыкавшего к кухне, не рисковал выйти в таком виде. – Мозоли, ожоги, глаза воспаленные. Что завтра? Руку сломаешь? Она взяла короткую передышку – лишь чтобы набрать воздуха в легкие. – Ему учиться надо! – крикнула она куда-то в сторону двери. Отец, который сейчас сидел на кухне и пытался посмотреть телевизор, не обрадовался голосу жены. Не вставая из-за стола, он крикнул в ответ. – Да ладно тебе, от пары дней работы никому хуже не было! – Ему явно хуже! – крикнула мать в ответ, нагибаясь к низкому шкафчику под раковиной и выискивая там мазь от ожогов – противную и маслянистую. – Дай ты ему хоть привыкнуть! – Правда, мам, все будет хорошо, – негромким, спокойным голосом, попытался успокоить ее Ноэль. – Вечно вы сцепитесь, – выдохнула Эмма. – Кто тебя заставляет что-то ему доказывать? Ноэль не ответил. Никто не заставлял. Но он сам чувствовал, что должен – хотя бы отцу, если не может доказать Болену, одноклассникам и половине Герштадта. – Я схожу завтра. Если поранюсь снова – уйду, хорошо? – спросил Ноэль, слегка морщась от боли, когда мать наконец стала обрабатывать ожог. – Нет, Ноэль, это не хорошо. Она покачала головой, но ничего не могла поделать. Если Фрида могла ругаться, кричать и кидать в родителей чем-нибудь потяжелее, то спорить с Ноэлем было до уныния неинтересно. Он просто выбирал точку зрения отца и спокойно соглашался с ней так, что в итоге конфронтация бы становилась между родителями, а не с ним в главной роли. Эмма опустила глаза и снова обмакнула ватный тампон в липкую мазь, лишь, чтобы убедиться, что ожог уже достаточно обработан. Ноэль вышел на кухню – тонкий, в майке и своих нелепых, но столь нравящихся ему брюках, и посмотрел на отца, затем – на телевизор. На экране видный политик из соседней земли, некий Карл-Хайнрих что-то там, вещал, что собирается стать крупным представителем своей христианской партии в бундестаге. – Вот пусть и катится, – пробурчал Филиппе себе под нос. – Я завтра с тобой поеду, – мягко произнес Ноэль, стоя в кухонных дверях. Отец обернулся. – Серьезно? Не послушаешь мать? На мгновение Ноэль замер, словно не зная, что и ответить. Он почти всегда слушал отца, пытался попасть под его представления о сыне, и лишь не попав под них, соглашался с матерью. Не в обратном порядке. – Да, я поеду завтра, – повторил он, убирая руки в карманы брюк. Тонкая ткань приятно струилась вдоль ног, обдавая их вечерней прохладой. – Он не хочет, – раздался голос матери со стороны ванной – она задержалась там подольше, чтобы застирать полотенце, которым до этого пыталась стереть не смывавшуюся грязь с шеи Ноэля. – Он сам сказал, что поедет, – ответил отец, устало щелкнув пультом и переключим с уныло-правильной лысины Карл-Хайнриха на соседний канал – какая-то легковесная американская комедия заполнила своим звуком всю крошечную кухню. – Он просто пытается тебе угодить, – возразила Эмма, возникая за спиной Ноэля так, что ему пришлось подвинуться в дверном проеме, чтобы не мешать родителям говорить. – Он вызвался сам, – Филиппе явно не нравился этот разговор, – Я никого не тяну. Скажи, Ноэль. – Да, я хочу поехать завтра, – негромко проговорил Ноэль, пряча за спиной забинтованные руки. – Ты хоть присмотришь за ним? – спросила мать. – Он уже большой, прекрати. – Он пришел сегодня с ожогом. Что если бы ему по лицу, а не по руке прилетело? – Шрамы мужчин украшают, – сказал Филиппе, впрочем, не особо уверенным тоном. Эмма посмотрела на мужа так, что Ноэлю стало неудобно и он даже пожалел, что вообще присутствует на кухне. Казалось, сейчас шрамов прибавится у Филиппе. – Заведи себе другого сына, и ему шрамы и проставляй, – произнесла она тихим, ровным голосом, но таким холодным, что даже голоса из телевизора, казалось, поникли. С минуту все присутствующие молчали, позволяя героям комедии перебрасываться репликами. Ноэль поправил тонкую ткань на колене и витиеватый узор из декоративных лилий и зигзагов чуть исказился. Стоило ему отпустить, и скользкая вискоза снова принимала прежний, почти забавный вид. На его тонких ногах брюки смотрелись мягко, почти… Впрочем, никто бы в семье не осмелился четко сказать, как что смотрелись эти домашние брюки на Ноэле. Но это подразумевалось настолько плотно, что, если бы сейчас в дверь позвонил почтальон, родители бы хором попросили сына остаться на кухне. – Ладно, – выдохнул Филиппе, – Завтра поедет поможет по мелочи. Инструменты, доски. Никакого цемента и ожогов, так лучше? – Ты уж постарайся, – холодно произнесла мать. В телевизоре парень и девушка активно выясняли, почему в музее, который они посещают, выставлена гора мусора под видом инсталляции. Закадровый смех иногда подсказывал точное местоположение шуток. Ноэль хотел было что-то сказать, когда мать снова заговорила. – Иди спать. – Я хотел еще позаниматься, – ответил Ноэль, несколько упрямым тоном. – С такими глазами? Спать и быстрее, – строго возразила она, – С утра еще раз обработаем. Отец в этот раз сделал вид, что его куда больше захватывает происходящее по телевизору, чем разговоры семьи. Он часто чувствовал уколы совести, что позволял Эмме слишком много заботиться о Ноэле, но… Но глядя на то, как тот кусает губы после каждой неудачи, как его взгляд выдает взволнованность, если кто-то говорит о нем гадости, как его сменщики отпускают грубые, неприятные шуточки о Ноэле («мордашка смазливая», «мамины блузки перешили», «глазками хлопает, а работать-то кто будет»), Филиппе никак не мог взять в толк, что с этим всем делать. Ругаться или спорить с окружающими? Это только усугубляло. Сразу начиналось «да это же просто шутка», «мы же не всерьез». А потом эти же слова, а то и похлеще, повторялись уже детьми в школе и круг замыкаться. Стоило научить Ноэля самому за себя стоять – но, казалось, что Эмма раньше перегрызет глотки половине жителей города, чем это случится. Ноэль не мог ни толком драться, ни грубо ответить. На следующий день они действительно поехали снова вместе. Впрочем, Филиппе в этот раз схитрил и попросил знакомого, распределявшего задания, отправить их втроем с Боленом выносить мебель из одной из квартир под снос. В Герштадте не так часто сносились здания, преимущественно это были старые, ветхие и уже не используемые помещения. Так, они направились на самый край Винтерсдорфа, где располагалось приличное трехэтажное здание с круглым балконом. Оно было неправильной геометрии и найти его фасад было почти невозможно. Со стороны улицы был большой выступ со ступенчатой крышей, большими окнами на первом и втором этаже, а на третьем – с тремя маленькими. Вторая половина здания ознаменовалась дверью с каменной кладкой вокруг, резным окном с небольшими колоннами по краям, а наверху – собственно балконом. Со двора же были две огромные лоджии и значительная веранда. Болен, выйдя из фургона, окинул взглядом здание. Оно выглядело капитальным, несмотря на осыпающуюся краску, несмотря на заросший двор и погнутый забор. – Нам нужно сегодня избавиться от досок на веранде, а также вынести всю мебель со второго этажа. Желательно и окна начать выносить, если успеем, – обозначил он масштаб работ. – Паркет попробуем снять, если не выйдет, завтра другие займутся. Все, что найдем из вещей, можно выкинуть. – А если там что-то ценное? – Боюсь, там уже лет пятнадцать один мусор, – отозвался Болен, выходя из машины. Когда Ноэль подошел к фасаду, в своих узких джинсах и тщательно выстиранной рабочей рубашке, то заметил среди простой плитки небольшой металлический квадратик, отполированный десятками шагов. На нем было аккуратно выбито – «Макс Нойманн, Матиуш Нойманн, Матильда Нойманн». Следующей строчкой – «Выбыли в Бухенвальд. Убиты 21.11.1938». – Ноэль, что ты там застрял? – спросил отец, отдиравший доску, которой была заколочена входная дверь. – Кажется, тут Камень Преткновения, – медленно произнес Ноэль, внимательно смотря на столь несущественный кусочек металла, который можно было легко пропустить и пойти дальше. Ноэль Виттман слышал о Камнях в школе, но раньше никогда их не видел – в силу некоторых особенностей географии Герштадта, большая его часть была застроена панельными зданиями, меньшая – частным сектором, но подобных особняков или исторических зданий в нем почти не было. Винтерсдорф в этом плане был получше, но не сильно. Один из самых значительных особняков, что Ноэль видел, сейчас вмещал в себя небольшую клинику, куда помещали преимущественно пенсионеров. Из постояльцев помоложе была только одна тринадцатилетняя девочка, дочь Райнхардтов, которая с детства отличалась определенными особенностями, в силу которых ей было предпочтительнее быть под присмотром, чем ходить в школу. Райнхардты жили в частном секторе, занимали половину небольшого домика – и все же этот домик был в три раза больше, чем квартира Виттманов. Помимо девочки, Иды, в семье было еще двое детей – Уте, старшая, которой недавно исполнился двадцать один год (она работала на железнодорожной станции заместительницей директора и, говорят, отлично справлялась со своими обязанностями), и Торстен, ровесник Ноэля, учившийся в параллельном классе, но они вместе ходили на некоторые дополнительные занятия. Торстен чаще всего избегал разговоров о своей младшей сестре, но иногда мог пошутить с друзьями про «идиотку» или про «проклятый дом», в котором она проводила большую часть времени. Мрачные темные окна особняка внушали подросткам почти благоговейный ужас, и время от времени на фасаде появлялись надписи, оскорбляющие или его постояльцев, или вообще всех, кого не лень. – Оставь его, ты не на экскурсии, – почти автоматически бросил Болен. Ноэль обернулся на него, чуть сощурившись, потом посмотрел на отца, который как раз брал с собой ящик с инструментами. – Ты слышал что-нибудь о Нойманнах? – спросил Ноэль, пряча руки в карманы тонкой куртки. – Нойманны? Впервые слышу, – голос Филиппе чуть приглушился из-за того, что он наклонился обратно в машину, чтобы взять другой ящик, лежавший ниже. Ноэль не ответил. Он окончательно выпрямился, но еще один раз взглянул на маленький квадратик. Буквы были аккуратными, стандартным шрифтом – имена и фамилия большими буквами, остальное, как в предложениях. В имени «Макс» хорошо виднелась мелкая грязь, в «иль» от «Матильда» следы чего-то бледно розового. Ноэль хотел было наклониться и что-то с этим сделать, но его окликнули. – Ноэль? Отец и Болен уже поддели дверной замок и безжалостно вырвали его с корнем из тонкой деревянной двери. Громкий хруст, наверное, привлек бы внимание окружающих, но кроме кобылок и саранчи вокруг дома никого не было – ближайший прилегающий был на достаточном удалении, а напротив стоял небольшой пустырек – возможно, когда-то там тоже стоял особняк, но его снесли еще раньше – или его остатки – а теперь оба участка могли присовокупить под одно строительство. Пришлось отойти от плитки. Ноэль понадеялся, что не забудет о квадратике уходя. Войдя внутрь, они оказались в просторном, свободной планировки помещении первого этажа. Наверх вела завернутая лихой петлей лестница – широкая, деревянная. На перилах были вырезаны выемки, забившиеся пылью и местами прогнувшиеся. Внизу, на набалдашниках, узор был точнее, аккуратнее. Свет проникал через окно, видневшееся на фасаде. Посреди помещения горкой были свалены обломки – ножка стола, поломанные стулья с разворошенной обшивкой, несколько современных пластиковых экранов и разломанные пластиковые столы офисного типа, скомканный тканевый плакат некой «Аст-Недвижимость», сверху этого – обломки деревянного комодика с резными дверцами. Где-то сбоку – обломки деревянной рамки, но картину из нее явно извлекли отдельно. – Это вывезут другие, – кашлянул Болен, заметив, что Ноэль больно внимательно смотрит на горку обломков. – Бери ломик и топай на веранду. Бери доски, которые уже шатаются или гниют, аккуратно, если не идет – оставь. Как закончишь, скажешь. Мы будем наверху. – Да, конечно, – сказал в ответ Ноэль, забирая протянутый отцом ломик – небольшой, почти изящный, но слегка ржавый с одного конца. – Аккуратнее, – сказал Филиппе, – Следи за гвоздями. Ноэль кивнул. Отдирать доски на веранде было довольно приятным занятием. На веранде был приятный летний воздух, но крыша заботливо укрывала от знойного солнца. Несколько раз Ноэль прерывался и смотрел вокруг – на подобие сада, которое простиралось до погнутой ограды, за которой виднелся задник четырехэтажной панельки. Под досками стоял странный, царапавший что-то в памяти запах. Ноэль начал с самых гнилых и уже поломанных – они отходили легко, после чего он аккуратно вытаскивал из них гвозди и складывал в небольшую кучку. Под досками было огромное количество перетертых временем в труху старых листьев, совсем уже черных и рассыпавшихся от одного прикосновения. Местами были опустошенные экзоскелеты пауков, дохлые жуки. Все это он щеткой сгребал в одно место, чтобы потом легче было выкинуть. Туда же отправилась погнутая английская булавка. В какой-то момент доски стали отходить тяжелее, но Ноэль, уже чуть поднаторевший в этом деле, не остановился. Под одной из дощечек у самого края лоджии была горстка не то мышиных, не то крысиных отходов, высушенных временем. На мгновение Ноэля передернуло от мысли, что он может наткнуться на трупик того, кто здесь когда-то нагадил – и он лишь понадеялся, что зверек смог выбраться из пространства под полом лоджии и нашел последнее пристанище где-то в другом месте. Откуда-то сверху были слышны приглушенные мужские голоса. – Давай, сначала отламывай заднюю стенку, потом дверцы, – это был голос Болена, сопровождавшийся глухими шагами. – Ты бы хоть сначала оттуда все выкинул, – ответил отец, после чего послушался звук падения чего-то глухого – видимо, книг. – Теперь пойдет, – удовлетворенно произнес он. Ноэль перешел на следующую часть настила и потянул еще одну доску. Эта сидела чуть крепче, и вскоре он заметил, что она сцеплена со своей соседкой. Пришлось поддеть вторую доску и потом снова вернуться к первой. Через несколько минут обе наконец поддались – послышался треск древесины и две намертво сцепленные доски вылетели со своего места. От резкого ослабления сопротивления ломик съехал вниз и Ноэлю пришлось опереться ладонью об одну из оставшихся досок, чтобы не упасть. Под сдвоенной доской, за хлопьями разложившихся листьев, виднелось что-то глухое, сероватое. Ноэль опустил руку и тут же отдернул. Свежая кровь точкой стала проступать недалеко от огромного, некрасивого пластыря, чей бежевый оттенок совершенно не подходил для имитации человеческой кожи. – Черт, – тихо прошипел Ноэль, теперь уже аккуратно разгребая мелкий сор в стороны. Под ним обнаружилась толстая цыганская игла, которую кто-то когда-то уронил, и она упала ушком столь удачно, что до сих пор торчала острием вверх. Пришлось аккуратно ее выудить. Следом за ней Ноэль стряхнул грязь с сероватого свертка. Он был небольшой, чуть толще стандартного почтового конверта, и сделан из куска старых, толстых обоев. Веревка, перетягивавшая сверток, рассыпалась при попытке ее развязать, но обойная бумага, возможно, сохранила содержимое. Ноэль приподнял верхний слой упаковки. Внутри были письма – сложенные вчетверо и испещренные мелким, плохо разбираемым почерком. Ноэль поднял голову наверх. Шаги взрослых все еще не стихали. – Куда ж ты лезешь, – это был Филиппе, – Тут стремянка нужна, так не снимешь. – Пусть мальчик принесет, – ответил Болен, – Он уже полтора часа там возится. Отец через несколько секунд высунулся из окна прямо над головой Ноэля. – Эй! Сможешь стремянку принести? – крикнул он. – Да, одну минуту, – отозвался Ноэль, поспешно спрятав сверток под мышкой. Отец снова нырнул внутрь здания, после чего можно было спокойно запаковать находку. Ноэль запрятал ее во внутренний карман валявшейся недалеко куртки, после чего сходил к фургону за стремянкой. На втором этаже был просторный коридор со светлым, побитым временем паркетом-елочкой, и несколько дверных проемов. Сами двери лежали тут же, недалеко от прохода, так что Ноэлю пришлось их аккуратно обогнуть. По голосам он определил, что отец и Болен находятся в комнате налево от лестницы. Они разбирали огромный деревянный шкаф – единственный деревянный предмет в комнате. Все остальное выглядело, мягко говоря, печально – кучи пластиковой временной мебели и перегородок, оставшихся от какой-то конторы, были уже разломаны и свалены в углу помещения. Книги и мелкие предметы интерьера, стоявшие раньше на полках шкафа, были свалены прямо перед ним. Ноэль посмотрел на эту груду, крепко сжимая металл стремянки. – Чего стоишь? Подавай! – окликнул его Болен, пытавшийся, стоя на старом стуле с провалившимся сиденьем, дотянуться до люстры – но потолок был слишком высоко. Ноэль послушно расставил стремянку в центре комнаты, прямо под большим плафоном из разноцветного, пыльного стекла. Внизу можно было увидеть силуэт облака пыли, а по краям – точки от мушиных трупиков. – Держи крепче. Если навернусь – то точно тебе руки переломаю, – сказал Болен, но тон у него был не угрожающий, даже не жестокий – скорее строгий, сухой, и Ноэль послушно вцепился в теплый от летнего солнца металл. Наконец, люстра была снята и Болен с интересом оглядел находку. – Думаешь, если помыть, удастся толкнуть за пару бумажек? – спросил он куда-то в пространство, и Ноэль было хотел ответить, но вовремя закрыл рот, понимая, что тот обращался к Филиппе. – Как знаешь, – ответил отец. – Мало ли тут еще хлама. Там где-то брошь валялась – такую может и антиквар взять. Болен бросил взгляд в кучу книг, сваленных на полу, после чего резво спустился вниз по стремянке и принялся раскидывать старые, запылившиеся томики, пока не нащупал там тонкий металл. – Ага, попалась! – радостно воскликнул он, показывая присутствовавшим плоскую брошь из темного серебра в виде листочков гинкго. – Давай, не зевай, – Филиппе слегка толкнул сына в бок, – Тут еще две комнаты. Если сегодня не разберем этаж, нам потом прилетит. Сходи в другую комнату, выгреби всю мелочь с полок. Тяжелое не таскай. Мешок для мусора можешь вон там взять, – он махнул рукой в сторону угла, где несколько плотных пластиковых пакетов лежали жалким комком. Ноэль послушно взял один из мешков и прошел во вторую из трех комнат – эта была напротив лестницы и вход в нее был через две двери, а не одну, как в другие. Замок чуть заклинило и Ноэль хотел было аккуратно его поправить, но голос отца прервал его. – Проломи и открой, что там копаться! Ноэль было думал еще немного попробовать открыть дверь традиционным методом, но, вспомнив, как внизу уже были опустошены все дверные проемы, все-таки решился – к тому же, Болен и отец наверняка бы поругались, если бы он не зашел в комнату в ближайшие пару минут. Он прицелился к, как ему казалось, тонкому месту в древесине и, прицелившись, стукнул по нему ломиком. Раздался неприятный хруст. Он ударил еще два раза – пока поверхность не проломилась, позволив просунуть руку и нащупать замок изнутри. Дернув его, Ноэль смог открыть дверь в, кажется, главную комнату второго этажа. Здесь было больше мебели – огромный стеклянный сервант, широкое кресло с гобеленовой обшивкой, продавленное посередине, перед ним на низком столике из масс-маркета – толстенный телевизор. У другой стенки – электрическая плита, покрытая жиром и грязью, с грудой сковородок и кастрюль. Рядом с ней – нечто большое, накрытое мусорным мешком, склеенным по краям скотчем. Ноэль подошел ближе и стянул мешок с предмета. Перед ним открылось пианино – довольно старое, черное, деревянное, с подставкой под подсвечник – таких уже давно не делали. Ноэль провел пальцами по крышке – густой слой черной пыли осел на подушечках пальцев. Крышка когда-то запиралась на ключ, но запирающее устройство было вырвано с корнем. Ноэль посмотрел еще раз на древесину – там, где чернел след от второй подставки под освещение. Затем мягко приоткрыл крышку. Часть клавиш была совсем желтая, от одной отвалился нехилый такой кусок, еще две запали так, что их невозможно было вытащить. В школе не учили играть на фортепиано, а сам Ноэль никогда не испытывал интереса к этому занятию, но почему-то пальцы сами дернулись нажать на уцелевшие клавиши. Раздался тихий, расстроенный звук. Он поднял взгляд на маленькую табличку на крышке – на тонком латунном листочке было выгравировано «М. Нойманн». Рядом были следы от отодранных украшений – кажется, в форме листьев с цветами. Когда-то Эмма отметила, что Ноэлю не помешало бы научиться играть, но ни Филиппе, ни сам сын не горели желанием исполнить это ее желание. – Что за звуки? – послышался голос Болена, – Парнишка решил концерт устроить? Ноэль тут же отдернул руки от клавиатуры. Раздался глухой ответ отца, но его было трудно разобрать. Он уже собирался было отойти от пианино, когда в комнату вошли Филиппе с напарником. От вида Ноэля, стоявшего перед пианино, и почти пустого мусорного мешка, у обоих приподнялись брови. – Ну и фигня, – сказал Болен, – Огромное и, кажется, убитое. Долго такое по частям вытаскивать, лестницу видел? – По частям? – переспросил Ноэль. – Ну а как ты хотел? У нас день, чтобы выкинуть все. Что не выкинем, потом раздолбают со стенами вместе. Неудобно получится. Через три дня начнут снос, говорят. – А что с пианино будет? – Говорю же, выкинем. Если не выкинем, то его со стенами перемелют, не понимаешь с первого раза? – голос Болена стал грубее. – А камни? – Какие еще камни? – У дома, Камни преткновения. – А что с ними? – Тут же стройка будет. Куда их перенесут? – Это ты у муниципалитета спрашивай. Наше дело вынести весь мусор, какой сможем. Вон – кресло, прекрасное, даже почти не пахнет, – Болен потянул носом воздух. – Его вынесем, к сестре на участок снесу. – А пианино? – На кой черт мне пианино? – Болен, кажется, начал немного раздражаться. – Займись уже делом. Сервант лучше разгреби. Филиппе, там еще одна комната осталась… Тоже под коммуналку была отдана. Разберешь? А я с первой закончу. – Нашел с чем заканчивать, – буркнул Виттман, – Там и делать-то нечего. Небось еще что прихватить надумал? – Ничего особенного, – обиженно ответил Болен, – Просто там в алькове какая-то картинка… Авось, в антиквариате примут. – Ладно, сдирай картину и помоги Ноэлю, а то мы к ночи не закончим. Ноэль все еще стоял, не вполне понимая, что ему следует сделать. В глазах его стояла такая принципиальность, смешанная с максимализмом, отлично подчеркнутые аккуратной прической и заправленной, как по линейке, в страшно узкие джинсы рубашке, что Филиппе даже стало чуть не по себе. Конечно, после Фриды ожидать можно было чего угодно – но обычно Ноэль был не слишком принципиален и взрослым не перечил. Ну или взрослые слишком редко указывали ему, что делать. Особенно отец. – А если я хочу забрать пианино? – спросил Ноэль этим особенно упертым тоном, которым Фрида отвоевывала все – начиная от права на отдельную комнату, в которую переделали родительскую спальню, и заканчивая правом проколоть ухо в четырех местах. – Попробуй его подыми сначала, – рассмеялся Болен. Губы Ноэля плотно сжались. – Нет, правда, тут нужно трое взрослых мужчин, чтобы его только поднять, – сказал Филиппе, – Да и куда ты его денешь? – Домой. В школу. Куда-нибудь. – На кой в школе твое разбитое пианино? – спросил Болен, но Филиппе шикнул на него. – А ты, Дирк, иди и срезай с рамы свою картинку, что тут застрял? – А я что? Да я ничего, – огрызнулся Болен, но все же прошел к дверям. – Я эту хрень помогать вытаскивать не собираюсь! Ищите другого дурака! Тоже мне, эстеты. Когда он вышел, отец снова посмотрел на сына. В его взгляде было что-то новое – не злость и не раздражение, а какая-то бесконечная усталость. – Видишь? Он нам не поможет. Вдвоем мы его даже не сдвинем. Ребята согласятся только за деньги его тащить, а тут еще и лестница дикая, придавит кого-нибудь. Домой мы его тоже не возьмем – это сумасшествие. Мать убьет нас обоих, так еще и я виноват останусь. А куда ты его еще потащишь? – Я могу позвонить. Узнать. – И что ты узнать хочешь? – В муниципалитет позвоню. Может, дому культуры нужно. – Оно же не играет. – Играет, – возразил Ноэль и в доказательство своих слов мягко нажал на клавишу. В этот раз повезло – звук даже был не совсем расстроенным, всего на четверть тона. – Хреново оно играет. Его только если в дурдом сдать, психам играть. От упоминания так называемого «дурдома», который официально числился, как «Учреждения для содержания и реабилитации лиц с психическими и неврологическими расстройствами», Ноэль опустил глаза. В школе постоянно проговаривали правильные вещи – вот тебе Камни Преткновения, вот хрустальная ночь. Про которую иные старожилы Герштадта говорили, что это «праздник такой». В школе упоминали и про равенство, и про невозможность дискриминации. А после урока приятели Райнхардта спрашивали его, как там его сестре в «дурдоме» живется. На что тот, после секундной задержки, усмехался и отпускал что похуже в ответ. А иной раз после занятия, где им полчаса втюхивали про взаимное уважение, Лютц Крамер, здоровый парень в два раза шире даже Райнхардта, чей отец работал на заводе в семидесяти километрах на север от Винтерсдорфа, мог хлопнуть Ноэля по спине, когда тот не ждал, и спросить, не носит ли он лифчик под рубашкой – после чего попытаться в этом убедиться. Ощущение неприятных, крепких пальцев, дергающих его рубашку, надолго оставалось где-то в воздухе. После этого Ноэль обычно шел в туалет, перезаправлял всю одежду по новой, причесывался, мягко улыбался своему отражению и пытался сделать вид, что все в порядке. Родителям он никогда не говорил об этом. Даже когда отец предлагал провести лето «вместе с мальчиком Крамера» в деревне, Ноэль искал более логичные оправдания этого не делать – много уроков, головные боли от полевых трав, простуда прошлым летом после пруда. Отец, видя отсутствие энтузиазма, обычно сдавался. Мать чувствовала, что Ноэль что-то скрывает – но не трогала его. – А если я быстро позвоню в муниципалитет и узнаю? – Они пошлют тебя быстрее, чем ты успеешь моргнуть, – выдохнул Филиппе. – Я все-таки позвоню, – неприятным, настойчивым тоном ответил Ноэль. – А работать кто будет? Сервант еще не разобран, а нам потом еще одна комната остается. Там и раковина, и унитазы, все это надо выкорчевать и выкинуть. Знал бы, что ты упрешься, попросил бы кого еще в бригаду. Ноэль закусил губу. Подводить отца ему не хотелось, но и оставлять пианино так – тоже. – Я быстро. – Телефон в Герштадте же, – выдохнул Филиппе. – Тут таксофон у переезда, я видел, – возразил Ноэль. – Туда идти минут двадцать в одну сторону. – Я на машине доеду. – Это машина Дирка, – медленно проговорил отец. – Пять минут туда и пять обратно. Он и не заметит, – Ноэль пристально посмотрел на Филиппе. Ноэль, как и все подростки в Герштадте, прекрасно водил машину с четырнадцати, хотя у Филиппе никогда ее не было – но то одну, то другую регулярно одалживали на работе, а в итоге на голову Ноэля сваливалась необходимость то перегнать ее на стоянку, то отвезти взрослых с чьих-нибудь поминок домой, то съездить в мойку после того, как какой-нибудь мелкий паразит написал на лобовом стекле маркером неприятное слово. Даже машину Болена он брал – буквально вчера – чтобы сгонять в супермаркет за минералкой, которую все дружно забыли взять перед работой. – Нет. Ты не возьмешь его машину, чтобы позвонить в муниципалитет по поводу какого-то пианино. – Тогда разреши мне пойти пешком. Я добегу за семь минут. Филиппе окинул взглядом своего сына – тонкого, взволнованного, с чем-то прямоугольным под курткой, о чем ему точно не хотелось спрашивать. Он крайне сомневался в том, что его сын хорошо бегает – вроде, он был где-то в конечной трети класса по бегу на сто метров. Но… Его взгляд буквально выпрашивал разрешения. Наконец, Виттман принял решение. – Ладно. Беги. У тебя полчаса на все. Вернешься позже – будем считать, что прогулял рабочий день. Ноэль рванул вниз почти мгновенно. Отец, оставшись один в комнате, покачал головой. Ничего хорошего из этого бы не вышло – он уже знал, что муниципалитет откажет в вывозе пианино и скажет, что решение о сносе откладывать из-за одного ребенка никто не будет. Что даже если Ноэль обзвонит половину города, ни к чему хорошему это не приведет. Он покачал головой. – Дирк, у тебя же брат сегодня выходной? – спросил Филиппе, мрачно смотря на пианино и понимая, что день ему выпал нелегкий – и, честно говоря, жалея уже, что вообще во все это ввязал Ноэля. – Ага. А тебе чего? В «У Дуба» хочешь заскочить, парнишку чему толковому научить? – Да вот… Пианино вывозить будем. – Чего? На лице Болена нарисовалось полнейшее недоумение. – Эту рухлядь? – Да, эту рухлядь, – чуть раздраженно ответил Филиппе. – Ну, не за бесплатно же. – Я заплачу. Троих нас хватит? – Да уж наверное… – Болен попытался боком сдвинуть пианино. Оно жалобно брямкнуло и чуть проползло вперед. – Ладно, позвоню ему. Вечером можем вывезти попробовать. А куда припрешь его? Уж не к вам ли? Эмма-то как «обрадуется»… Хотя у вас же дочь съехала, вот – на место дочери – пианина. Филиппе подошел к окну и глянул вниз. Ноэля уже и след простыл. Он представил, как сын бежит по улице, едва успевая набрать воздуха в легкие, прижимая к груди загадочный прямоугольник и пытаясь не замедляться. – Дома оно не поместится, – ответил Виттман, – Надо думать. К Буркхарту? – Он не согласится, – пожал плечами Болен. – И вообще, сынишка твой явно его себе хочет. Видел какие глаза строит? Тебе на колено сядет, помурлыкает, и согласишься. – Что ты сейчас сказал? – Да брось. Все знают, что у тебя сын… Стукнутый. Только на всех глазками своими смотрит, ножкой шаркает. Ему, наверное, половина мужиков в магазине товар за бесплатно отпускают. Неприятное, тягучее чувство заполнило Филиппе. Он знал, что Ноэль отличался от других мальчишек. Там, где другие кричали или дрались, он стоял в сторонке – если не был бит сам, конечно. Знал, что другие парни так часто не причесывались. Знал, что у Ноэля волосы длиннее, чем положены. Что тот дома одевается в тонкие вискозные пижамы в цветочек, в индийский огурец, в голубые морозные узоры, которые лежат на нем совсем не серьезно. Знал, что, когда Ноэль улыбается, у него странно напрягаются щеки – будто он улыбается только ртом, отдельно от остального лица. А теперь еще и эти Камни. – Еще одно слово про Ноэля… – И что? Не позовешь нам для мальчика пианино таскать? Тоже мне беда… Ты смотри, он тебе на шею сядет. Сегодня ему пианино тащи, завтра – университет в Мюнхене оплати. А ты и слушаешь. – Не лезь не в свое дело, – бросил Филиппе, – Это мое дело кто мне куда сядет, ясно? – Ну-ну, не горячись. Я же помочь хочу. Он у тебя хороший, учится. С тараканами, но кто же без них… Еще несколько минут Болен рассуждал о том, как избыток образования действует на головы молодых людей. Потом – продолжил выдирать маленький осенний пейзаж из рамы. Затем – все-таки позвонил брату. Тот согласился помочь за небольшое вознаграждение. Обещал прихватить соседа, если оплату удвоят. Филиппе тяжело выдохнул. Все заработанное ими с Ноэлем за четыре дня начало неприятным образом растворяться. – А куда доставлять-то? – Да, к нам попробуем, – пожал плечами Филиппе, – Эмма покричит полчаса, да и успокоится. Раз к Буркхарту нельзя. Ноэль опоздал. Он пришел почти на час позже, чем обещал – когда отец и Болен уже закончили с сервантов, откуда Дирк прихватил часы в каменной раме, мелкие украшения, статуэтку первого космонавта, явно поставленную здесь уже когда комната перешла в коммунальное владение, и еще ряд вещиц. В мусорный пакет отправлялись фотографии, папки с документами, списки покупок, детские тетради. Время от времени Болен обсуждал, где у сестры на участке поставит кресло. Оказавшись перед домом, Ноэль позволил себе отдышаться. Он был совершенно взмыленный, насквозь мокрый от пота, уставший и подавленный. Траур на его лице был настолько заметен, что даже Болен не стал ничего говорить – хотя и казалось, что сын Виттмана вот-вот расплачется. Филиппе, увидев сына, только опустил голову. Он уже представлял, как ближайшие три месяца весь Герштадт будет только и судачить, что о том, что мальчишка Виттманов носился по городу, как ужаленный, а потом заставил взрослых домой пианино припереть, потому что оно якобы ценное. – Никто его не хочет забирать, – голос Ноэля почти дрожал, когда отец к нему наконец подошел. – В муниципалитете сказали, что оно в имущество не включено. Школе разбитое не нужно. Краеведческой комнате тоже. Даже в церкви… – он вцепился пальцами в куртку, под которой все заметнее проступали очертания загадочного предмета, – И в той его брать не хотят. Ты был прав. Я еще и опоздал. Ч-черт возьми. Но нельзя же его просто выкидывать! – голос Ноэля сорвался в довольно громкий диапазон. Где-то наверху Болен рассмеялся – не то над словами парня, не то наткнувшись на скабрезный календарик. – Ноэль, – покачал головой отец, – Никто не выкинет твое пианино. Мы его забираем. Герштадт был чрезвычайно мал для Ноэля Виттмана – но все-таки позволил ему оставить пианино – пусть после трех часов ругани, погрузки и доставки, во время которых он непременно ушибется, ему еще предстоит выслушивать от матери, что он и его отец совсем идиоты – всяким старьем дом захламлять, когда, итак, негде спать. И все-таки, когда пианино встанет посреди бывшей детской комнаты – занимая добрую ее половину и мешая нормально пройти в коридор – Ноэль испытает какое-то слабое, вялое облегчение. Что, может быть Герштадт и невыносимо мал для него, но позволил хотя бы на мгновение сохранить что-то, чему нет описания ни в учебнике по истории, ни в надписи на стене «Учреждения для содержания». Он осторожно достанет стопку писем, которые унес с собой из дома Нойманов и, не разворачивая обойного свертка, положит в ящик своего утлого письменного стола. И в его комнате появятся две ценности, которые никто не захочет измерить.