Региональный поезд номер тридцать семь отправляется через четыре минуты

— Осторожней, держись ровнее! Голос Эммы заставил Ноэля и вправду выровнять руль. Он ехал по тротуару, вымощенному мелкой прямоугольной плиточкой, а мать — по шоссе. Пару кварталов спустя, когда у Ноэля стала запаздывать левая нога от усталости, и он с неприязнью отметил, что из-за неудачной посадки натер себе седлом все, что только можно, они проехали мимо пяти человек в оттенках синего. Парень, кажущийся тогда совсем взрослым, но на деле ему было от силы девятнадцать, стоял в лёгком брючном костюме с галстуком и показывал всем прохожим большой листок, сложенный вдвое. Напротив него стоял другой юноша, чуть младше, в серо-синем поло. Ноэль несколько раз видел его этим летом. Это был Ганс, работавший в булочной около дома. Тогда рядом с ним пятилетний мальчик — это Хенрик, с которым Ноэлю предстояло учиться в одном классе в следующем году. Они почти не знакомы, потому что Хенрик ходил в детский сад в Винтерсдорфе, а Ноэль — в Герштадте, но, как хорошие мальчики, они ода пойдут в подготовительную школу на Карл-Маркс-Алее. Они точно сдадут вступительные. Ноэль хорошо читает и пишет, немного считает, особенно если есть, где записать. Остальные двое — очевидно, их родители. Эмма, проезжая мимо них, притормозила. — Лотте, Йенс, как же я вас поздравляю! — она расплылась в улыбке. — С отличием, да? — Конечно, — отозвалась мама сыновей — Лотте. Она гордо взяла из рук сына листок. — Химия — «отлично», физика — «отлично», физкультура — отлично... Что тут еще... Латынь, конечно же, «отлично» ... Сама посмотри — ни одного «хорошо». Эмма закатила велосипед на тротуар и поднялась сама. Взяла лист из рук Лотте. Внимательно прошлась взглядом по строчкам. — Да... Молодец какой. Пример братьям подаёт, — улыбнулась она. Затем посмотрела на младшего из мальчишек. — Много уже знаешь, Хенрик? — Считаю до ста и обратно, — произнёс мальчик гордо. — Он еще по воскресеньям посещает занятия в церкви. «Отче наш» недавно выучил. Хенрик, расскажешь? Мальчик убрал руки за спину, ввпятив грудь и, закрыв глаза, принялся чеканить: — Отче наш, сущий на небесах... Пока он читал, Ноэль стоял рядом со своим велосипедом и лениво тыкал носком ботинка шов между плиточками. Из него виднелась короткая жухлая трава. По одному элементу прополз одинокий муравьишка. Ноэль стал следить, куда он побежит. От шва к колесу, следующим шагом свернул и направился к остановке. Ганс, средний сын, проверил, как поживает фотоаппарат — одноразовая «мыльница» для отпусков и важных событий. Камера призывно мигнула экспонометром. Когда Хенрик закончил, Лотте едва сдержалась, чтобы не зааплодировать. — Молодец, просто чудесно, — похвалила она сына. — Будет, как Кристиан, отличником. — А ты, Ганс, как? — спросила Эмма. — Ты в следующем году же заканчиваешь? — Ага, — ответил средний из мальчиков. — Надеюсь, сдам экзамены и поступлю в Хохшуле. — Здесь, в Герштадте? — Ну не в Дрездене же. Это только для отличников, — хмыкнул он. Дрезден. Ноэль никогда не был в Дрездене. Строго говоря, он вообще нигде не был, кроме Герштадта, Винтерсдорфа, Хаймсланберга и Эрфурта — и то, в последний он ездил к зубному, в тот раз, когда местный заболел. — А Кристиан? — спросила Эмма. — Попробую податься в Лейпциг и Дрезден, — мягким, вежливым тоном ответил старший, поправляя свой почти нарочно гладкий галстук. — Может, Берлин. — На кого поступаешь? — Кристиан у нас хочет в экологи, — хмыкнул отец семейства, — Глобальное потепление ему не нравится. Но еще на биохимию подаёт. И в Берлин на биотехнологию, на всякий случай. Ноэль чуть нахмурился — он не знал, что такое биотехнология, но в его голове возникла смесь «эн-то-мологии», слова, написанного на книжке про жуков, где ему особенно нравилась огромная «Орнитоптера Александра» и «Технологии» — надписи с учебника Фриды, на котором были напечатаны ножницы и катушка ниток. Сестра часто жаловалась на бесполезность предмета, прося мать сделать за нее домашние задания. Ноэля же все эти бесконечные пуговицы, пришитые на полоски разноцветной ткани, привлекали в наивысшей степени. — А Ноэль тоже ходит в воскресную школу? — спросила Лотте. Эмма внимательно посмотрела на Ноэля, словно пытаясь представить его на скамье в церкви. — Пока нет, но... — А что его крестные? Эмма моргнула, словно подбирая наиболее удачный и реалистичный ответ из пары сотен возможных комбинаций в своей голове. Она чуть приоткрыла рот, затем глянула на Ноэля. Ноэль позже вспоминал не только эту встречу и ее липкое, скомканное окончание после этой фразы, но и не раз у него возникали тревожные чувства от воспоминаний о том, когда он последний раз был в церкви. Помнил, с каким видом проходил на задние ряды. Видел Свена – в куртке с тремя полосками на рукаве, жующего жвачку. С каким видом целовали друг друга в щеки (или, точнее, в челюсти) Лизабет – двоюродная тетя – и мать. С каким видом бесчисленные дедушки и бабушки держали сборники песнопений. Герштадт использовал саксонский, а Винтерсдорф – тюрингский, хотя церкви находились всего в трех километрах друг от друга. Было много детей – Ноэль прикидывал, нет ли среди этих беспечных мальчишек такого, каким он сам был когда-то – которому всегда неудобно, всегда одергиваемого матерью. В тот последний раз он сидел рядом с Эммой – тонкий, с идеально уложенным волосами, тонкими губами и носом, немного великоватыми для его лица глазами. С одиннадцати лет он сам правил себе одежду – добавлял вытачки, менял воротники, манжеты и лацканы по моде. Вот и тогда он был в тонкой рубашке, перешитой из старой блузы по выкройкам, которые раз в месяц приходили на имя Эммы – хотя сама она уже забросила шить. С одной стороны, мать была рада, что Ноэль перенимал все больше домашних дел – мыл посуду, готовил, шил не только себе, но и отцу, матери, Фриде – хотя последняя часто говорила, что ей не нравятся «его тряпки». Ноэлю страшно доставляло удовольствие, когда родители хвалили его – хотя последнее время они будто бы только больше переживали из-за его старательности и аккуратности. Последние три месяца в церковь ходили только они с Эммой. Фрида перестала с двенадцати лет. Филиппе… Он прекратил посещения после того, как у него появились смены по воскресеньям. В свою очередь, Ноэль понимал, что скоро тоже бросит это дело – отчасти, потому что не ощущал себя частью так называемой общины, отчасти, потому что Эмма уже и сама не видела в этом смысла и не настаивала. Церковь не давала Ноэлю ни новых друзей, ни защиты. Что до Хенрика, он ходил в церковь Винтерсдорфа до лета, когда ему должно было исполниться четырнадцать. В один день он пошел с приятелями на реку. Течение оказалось слишком сильным и непредсказуемым. После этого Лотте уже не общалась с Эммой. Ей было слишком тяжело осознавать, что ее сын уже никогда не сможет посоревноваться с сыном Виттманов, что Ноэль будет взрослеть, а ее Хенрик навсегда останется в ее памяти мальчиком, который пошел купаться жарким летним днем с несколькими такими же мальчишками. Порой Ноэль вспоминал, как в первый раз участвовал в службе, посвященной воспоминаниям о крещении. Он только зажег свою свечу от большой, общей, когда ему сказали поставить ее на алтарчик. Ноэлю это совершенно не понравилось – он не хотел выпускать из рук приятный, мыльный наощупь воск. Пастор посмотрел на него как-то ласково, но будто бы с сожалением и попытался отобрать свечу. Ноэль чуть сильнее сжал воск пальцами и почувствовал, что на свече однозначно останутся его отпечатки – маленькие, неловкие, с чуть вдавленными щелями от ногтей. Пастор наклонился посильнее и попробовал потянуть на себя. — Мы поставим твою свечку к остальным, чтобы она светила всем, а не только тебе. Ноэль молчал. Он знал, что ему положено молчать – а вовсе не объяснять, что он, может, и не хочет, чтобы его свеча светила всем. Что ему нравится держать ее самому. Что маленький, качающийся огонек должен принадлежать только ему. Ноэль бросил короткий взгляд на родителей. Мать смотрела на него внимательно, с тем тревожным выражением, которое обычно значило «только бы нигде не ошибся». Отец, напротив, наклонил голову и глядел куда-то в сторону – не то на других прихожан, но скорее в окно, где ветер бил ветки, играя с крошечными листочками. Филиппе не очень любил церковные мероприятия, но выделяться среди остальных горожан ему не хотелось – и они посещали, каждое воскресенье. Фрида сидела рядом с матерью. Ей позволили не участвовать в памятном дне крещения. Так как она старше, потому что у нее тройка в семестре по математике. Чтобы не спорить. Ноэль никогда не спорил. Он просто не хотел отдавать свечку. В приходе было двое, как их называли в Герштадте, «цветных» – Ариа, и ее дочь, Мередит. Она не ходила в гимназию с Ноэлем. Ей приходилось учиться в школе при приходе, где, кроме нее, в один класс ходило порядка семи детей. Эмма говорила, что это из-за того, что семья получала дотации от церкви. Но Ноэль хорошо помнил, как Мередит ходила в одну с ним подготовительную школу, на класс старше – где ее постоянно провоцировали на драки. К восемнадцати она выросла в приятную девушку с жесткими черными волосами. Ранее Эмма предпочитала, чтобы сын избегал Мередит, но с тех пор, как в школе дела стали идти хуже – не в плане оценок, оценки-то оставались отличными – а в плане отношения одноклассников, даже Пелле, Эмма была не против, чтобы они общались. Но этому попросту не суждено было случиться. — Почему бы тебе не пригласить Мередит куда-нибудь? В кино, например? — спросила мать один раз после службы. Ноэль согласился. Он почти всегда выполнял любые предписания родителей, лишь бы его поменьше трогали. Позже, после службы, он мгновенно подлетел к Мередит, которая стояла рядом с матерью – достойная, с поднятым подбородком, аккуратной прической. — Помнишь меня? Я Ноэль. Мы вместе сюда ходим и в воскресную школу ходили когда-то, — сказал он, неловко опуская взгляд. Чуть зажатый голос, мягкие, красивые рубашки с мелкими деталями, отличные оценки в гимназии — Ноэль в свои семнадцать, еще до всего, был уже достаточно заметным – не в лучшую сторону. — Ноэль? Да, я тебя помню. Ты… Учишься в гимназии, верно? — осторожно уточнила она. Виттман закивал. — Да, но в подготовительную-то мы вместе ходили, — выговорил он с каким-то странным надломом, как если бы эти слова давались ему тяжелее, чем хотелось бы. Мередит переглянулась с матерью. Та отвела взгляд, словно предоставляя дочери самой выбирать. — И… Что все это значит? Почему вдруг я? Между ними некоторое время висела такая тишина, что ее можно было разрезать ножом и спрятать кусочек в карман. — Ну… Ты… Красивая, — выдал Ноэль, словно найдя достаточный аргумент. Ариа в этот момент демонстративно пошла класть на место сборники песнопений – свой и дочери. Ноэль держал собственный экземпляр в руках – чуть сжимая пальцами корешок. — Ты тоже симпатичный, — ответила в конце концов Мередит, — Особенно твоя рубашка. Ноэль резко посмотрел на себя. Рубашка была аккуратной, мягко подогнанной. Воротник почти сиял своей тонкостью. — С-спасибо, — попробовал сказать он, — Твоя тоже. Точнее… твое платье. Это был автоматический комплимент, и Мередит это поняла сразу же – никому не взбрело бы назвать ее темное, почти строгое платье для служб красивым. Оно было простым до безобразия и по фасону больше походило на мешок из-под картошки. — Мило. Так что ты хотел? Ноэль стал переминаться с ноги на ногу и внезапно открыл сборник. Полистал тонкие страницы. Перевернул грубоватое, наивное изображение распятия, вернулся на пару секций вперед. — Ты хотела бы… Пойти… Со мной в кино? — спросил он, останавливаясь пальцем на песни за номером триста пятьдесят три – «Иисус принимает грешников». Ноэль чуть закусил губу, впиваясь взглядом в аккуратные черные кружочки, соскальзывающие вниз по своему нотному стану, держащиеся друг за друга палочками-штилями. Мередит явно не понравилось, что Ноэль не смотрел на нее. Она слегка сдвинула брови и снова глянула на мать, но та делала вид, что активно поглощена расстановкой одинаковых томиков по скамье. — Виттман… — девушка пыталась не показывать напряжения, но пальцы на обеих руках едва заметно дрогнули. — Мы оба знаем, что ты не хочешь со мной в кино. Ты фильм-то хоть выбрал? Ноэль приоткрыл рот уверенный, что сможет назвать хоть что-то. Вдруг его осенило – там точно показывали какую-то мелодраму. — Что-то про женщину, тюрьму и долг, говорят, неплохое. — Про долг и тюрьму? Если ты о последнем фестивальном фильме от Франции, то его не показывают уже неделю. Ноэль шумно выдохнул. Он не слишком активно следил за афишами. — Да… Тогда мы пойдем на что-нибудь. В девять точно должен быть сеанс. — Я ложусь в десять тридцать, — покачала головой Мередит. — Мы можем совсем быстро, я… — Ноэль. Мы не пойдем в кино. Потому что ты не хочешь со мной в кино. Она отвернулась к своему прежнему месту и подняла с него тетрадь, куда записывала особо интересные для себя пометки из речей пасторов. — И да, Виттман. Не стоит приглашать в кино девушку, если ты всю службу пялишься на Феликса Яндта. Ноэль почувствовал, как краска начинает заливать его лицо. Феликса Яндта. Феликса Лутца Яндта из параллельного класса – с соломенными волосами, мягкими ресницами и аккуратными губами. Конечно, Ноэль на него «пялился». Феликс был на три месяца старше, крепче и занимался спортом – ходил на лыжах, участвовал в марафонах, ездил с друзьями каждую зиму куда-то в Зуль кататься на сноубордах. Ноэль почти не замечал его до недавнего времени, когда, волею случая, они оба были поставлены делать плакат к дню спорта – в силу того, что Ноэль рисовал так себе, но лучше других мальчишек, а рисующие девочки после занятий, как назло, уходили заниматься – в художественные и музыкальные школы. Феликс же рисовал хорошо, уверенно, но художественная школа у него была по субботам, что позволяло ему рисовать плакаты и руководить Ноэлем. Они тогда сидели вдвоем, в просторном кабинете, с листом ватмана, на котором Феликс уже слишком старательно начал размещать фигурки пловцов, и из-за этого остальные три четверти пространства выглядели неприлично пустыми. Столкнувшись с этой композиционной дилеммой, он покачал головой. — Ну и что за фигня? Я думал, они всю верхнюю половину займут. Ноэль, который должен был ждать, пока Феликс закончит с контурами, а потом аккуратно заполнять их гуашью, обернулся. До этого он стоял у окна и смотрел, как легко Пелле приобнимает за плечо одного из своих приятелей, как они громко смеются вместе, а потом идут, иногда толкая друг друга, к школьной ограде. И ничего из этого не считалось «слишком». Обернувшись, он увидел, как Феликс, в узкой серой рубашке, недовольно тыкает грифелем бумагу. Ноэль подошел ближе и посмотрел на мускулистых пловцов, которыми явно было невозможно заполнить все пространство. — Красиво нарисовано, — подметил он, — Из головы? — Из программки, — пожал плечами Феликс, доставая из широкого кармана брюк глянцевый лист с рекламой бассейна. Люди на первой странице были подозрительно похожи на нарисованных мужчин. — Ну так не интересно, — улыбнулся Ноэль – аккуратно, одними уголками губ, словно бы забыв спросить разрешения. — А что ты мне прикажешь? У нас тут спортсменов нет. — Думаешь, никто не заметит, что ты их просто перерисовал? Феликс замолчал. Герштадт был крошечный – и плакаты с листовками единственного в городе бассейна точно видела половина класса. Он нахмурился. — С построением сложно будет, — строго ответил Яндт. — А без построения? Хотя бы набросок. — Без построения я только с натуры могу, — Феликс пожал плечами. Оба немного помолчали. Ноэль сел на край парты и поболтал ногами в воздухе, как если бы это решало проблему. Два раза он хотел предложить себя в качестве натуры, но понимал, что это крайне неудачная затея – как минимум, он был не слишком спортивен, а, как максимум, рисовать человека с его репутацией для школьного плаката было равносильно самоубийству. — Но ты ведь и сам немного спортсмен, — все-таки произнес вслух Ноэль. — Э-э. Да, бегаю и всякое по мелочи. В том месяце пришел третьим на триста метров среди мальчиков и молодых мужчин, — он приподнял брови. — Почему ты спрашиваешь? Ноэль сделал вид, что рассматривает носок своего кеда. — Я же тоже чуть-чуть рисую, — протянул он. — Я мог бы сделать набросок, а ты – закончить. Тебе же только построение сложно. — И что же ты предлагаешь? — Если ты… Ну, встанешь, как перед своей этой пробежкой… Или спринтом… Или, может, боксируя… — Боксируя? В стойке? Ты смеешься? Ноэль смолк. Посмотрел на Феликса внимательно, почти не мигая. Сжал губы в одну линию. Феликс ответно глядел на него, пытаясь понять, шутит ли Виттман. Впрочем – он и сам слышал, что Ноэль не слишком хорош был в понимании юмора. — Ты правда предлагаешь наброски с меня? Так себе идея, — пожал он плечами. — Ну а ты предлагаешь что? Дальше срисовывать рекламу бассейна? Там, кажется, уже нечего срисовывать. Две трети листа придется фантазировать. Феликс задумался. Процесс красноречиво отразился на его лице. — Может, лучше с тебя? Встанешь, как надо и я там по-быстрому… Яндт замолчал, понимая, что идея была еще хуже – без добавочных бицепсов никакой рисунок не убедит публику, что на нем изображен спортивный юноша, а не странный, неловкий мальчишка из параллельного класса. — Ладно, ты прав. Отстойная идея. — Так чем будем заполнять половину листа? — Ноэль закинул одну ногу на другую и склонился над аккуратными, точно скопированными фигурами пловцов, даже по цветам идеально совпадавшими с оригиналом. Феликс закусил губу. — Так уж и быть. Только быстро. И без фокусов. — Без фокусов? — переспросил Ноэль, пытаясь показать удивление — хотя прекрасно понимал, о чем говорит Феликс. Только ленивый не считал Ноэля странным, больным, придурком и далее по списку. — Просто набросок. — Ты дольше споришь, Яндт, — нарочито небрежно произнес Ноэль и взял школьный альбом, не желая портить основной лист. — Встань, как перед стартом. Ну знаешь, на четвереньках. Феликс дёрнул головой. — Что? — Как бегуны, ну ты понимаешь. Типа руки на асфальте, ноги где-то еще... — Мне кажется, ты не вполне это представляешь. — Ну да, я не эксперт в беге, — пожал плечами Ноэль, словно это само собой подразумевалось. Яндт вышел из-за парты, оставив одиноких велосипедистов подсыхать вместе с аккуратно раскрашенными буквами, с которыми так долго боролся Виттман. Феликс сделал несколько шагов по классной комнате, словно примеряясь. — Перед забегом? — уточнил он. Ноэль кивнул. — Ты представляешь, как это будет выглядеть? — Все в порядке. Это же просто спорт, разве нет? На старте, в процессе и на финише. Все будет в порядке. Яндт чуть нахмурился. Вокруг Виттмана ходило достаточно слухов в формате «не стоит поворачиваться к нему спиной». Он оценил комплекцию Ноэля, прикинул, что легко опрокинет его одним ударом, после чего аккуратно наклонился к полу. Ноэль сделал пару шагов вперед и потянул на себя тонкий, детский альбом для рисования. — А чего не ватман? — Вдруг не получится. Ты потом лучше перерисуешь. Подправишь, — пробурчал в ответ Ноэль, начиная примеряться карандашом. — Яндт, встань нормально, чего церемонишься? Феликс хмыкнул, покачался на пятках, но все-таки занял желаемую позицию. Ноэль принялся наносить короткие, шуршащие графитные линии на бумагу. Одна, другая, потом чуть смазал ладонью, подтер, провел еще три раза грифелем по листу. Постепенно перед ним вырисовывалась странная, чуть непропорциональная фигурка, с переломанными в двух местами коленями. От напряжения он едва мог глядеть на натуру, переправляя один контур за другим. В какой-то момент перевернул лист. — Ты там надолго? — спросил Феликс, которому явно несподручно было стоять в боевой, точнее, беговой готовности посреди класса. — Не вертись, — ответил Ноэль, принимаясь за набросок заново. На этот раз он постарался акцентировать внимание на крепости и телостроении Яндта, а не на его брюках и кончике носа. — У меня уже нога затекла, — пожаловался парень, пытаясь пошевелить лопатками. — Да-да, все уже, — отозвался Виттман, — Теперь типа бежишь. — Типа бегу?! — едва не закричал Яндт. — Ну, типа левой-правой, руки где-то высоко, в кулаках там или как вы бегаете… — Нормально мы бегаем, — Яндт выпрямился, недовольно качая головой. — Ишь чего придумал – бегать… — Я думал, бег на месте – любимое упражнение господина Бергера. — Только для двоечников, —отмахнулся Феликс, но сам и впрямь выпрямился, и поднял руки на уровень груди, а левую ногу поставил чуть вперед. — Уже бежать? — Да, начинай. Через почти сорок минут альбом Ноэля был полностью заполнен набросками – Яндт на старте, Яндт бежит, Яндт прорывает невидимую ленту грудью, Яндт подбрасывает тряпку вместо мяча в воздух, Яндт прыгает через несуществующую скакалку. Глядя на все это добро, он недовольно покачал головой. — Есть неплохие. Вот на старте и с мячом, которая без меча, в самый раз. Давай, перенесу. Ноэль послушно отдал альбом обратно в руки Феликсу. Тот уселся на стул и принялся аккуратно переносить рисунки на ватман, попутно увеличивая. — Тут у меня ноги переломило. А здесь шею. Боже, Виттман, у меня не такой длинный торс. Ну и жуть, — поговаривал он, тщательно копируя удачные штрихи и заменяя их менее везучих собратьев. — Так, здесь полностью руки перерисовать… Чего таращишься? Гуашь в руки и фон пловцам начинай. У нас тут не бесконечный день. Ноэль чуть оживился и, быстро закивав, уселся с другой стороны стола. Смотреть на надписи и рисунки кверх тормашками было, наверное, плохой идеей, но только так они могли и красить, и рисовать одновременно. Виттман открыл банку синего, белого и фиолетового и принялся подыскивать пропорции. *** Ноэль посолил овощи на сковородке — овощи, которые Эмма в субботу купила на рынке, а теперь они были здесь, на сковородке, размякшие и изменившие свой цвет. На шкафчике над плитой — приклеенная записка. «Госпожа Хольц. 12 часов. Понедельник». Радио на кухне наигрывало что-то страшно знакомое, кажется, Бони Эм. Понедельник был сегодня. Ноэль одернул тонкую майку, в которой был под огромной многослойной рубашкой. Он сам добавил плиссировку по сторонам. Филиппе это не нравилось, но госпожа Хольц говорила, что Ноэлю полезна конструктивная деятельность. Пожарить овощи тоже, видимо, считалось конструктивной деятельностью. С тех пор, как Ноэль целые дни стал проводить дома, домашние обязанности невольно стали переползать на него. Приготовить ужин. Убраться. Забрать почту. Поставить стирку. Помыть окна. Последнее было особенно сомнительно. Один раз он сидел на подоконнике, протирая кухонное стекло мыльным раствором, свесив одну ногу на улицу. Внизу проходил Торстен Райнхардт — теперь они больше не сидели в одном классе, не виделись каждый день, он больше не был одним из прихлебателей Пелле, которые утром могли покляться Эмме, что дружат с Ноэлем, а потом обозвать педиком, девчонкой, куколкой. Торстен поднял голову и, увидев тонкие ноги Ноэля в узких темно-коричневых бриджах, воскликнул: — Виттман! Прыгать собираешься? Ноэль, услышав, высунулся в окно почти на три четверти. — Тебе на башку только если, — отозвался он. Лицо Торстена исказила смесь какого-то совершенно нечеловеческого отвращения и смеха. — Так не терпится запрыгнуть на меня? — Я бы и за тысячу долларов с тобой не переспал, — Ноэль потянулся за ведром с мыльной водой и с размаху выплеснул его вниз. Торстен едва успел отскочить прежде, чем мутноватая и пузырящаяся жидкость вылилась бы ему на голову. В итоге она расплескалась по асфальту, отдельные мыльные капли разлетелись далеко-далеко. — Ты больной, Виттман! — воскликнул Торстен в ответ, — Зря тебя выписали. Ноэль свесил уже вторую ногу с окна и почти полностью оказался на улице. В голове его пыталась созреть наиболее обидная фраза на тот день. Получалось так себе – мысли все еще плохо группировались. — Что, стараешься разглядеть меня оттуда, снизу? Наслушался рассказов, какой у меня стояк? У Торстена от такого даже челюсть будто бы отвисла – он замер, таращась на Ноэля – тупо и совершенно беспомощно – несколько секунд, прежде чем прийти в себя. — Чьих рассказов? Ты совсем с ума сошел? Тебе теперь и близко нельзя подходить к нормальным людям. Ноэль, не вполне найдясь, что ответить, задрал майку почти до самой шеи, демонстрируя Торстену и еще половине квартала тощее, легко мерзнущее тело, и заодно показал рукой недвусмысленный жест. Райнхардт сплюнул от раздражения. Ноэль засмеялся ему вслед – достаточно громко, чтобы весь дом обратил на это внимание – как и на тонкую, странно разодетую фигурку, сидящую на подоконнике так, что она могла упасть от одного неверного движения. За это его лишили привилегии мыть окна снаружи – теперь можно было только изнутри, а снаружи – в присутствии Филиппе или Эммы. Ноэлю, итак, крайне не нравилось, что у него было только два занятия – шитье и домашние дела. Последние он иногда делал нарочито ужасно. Да и вообще все. — Ты можешь хоть раз одеться прилично? — спросил чуть позже, когда Ноэль оставил сковородку на огне и сходил переодеться, Филиппе. — У тебя же были футболки, рубашки… Я недавно тебе покупала клетчатую, красивую, — вставила мать. — Я ее уже раскроил, — коротко ответил Ноэль. — Ты не можешь идти к своему психологу, как на маскарад, — произнес отец – медленно, словно бы опасаясь, что иначе Ноэль не поймет. Ноэль моргнул. — Что значит – «как на маскарад»? Ты имеешь в виду вот это? Ноэль иногда начинал цепляться к словам – просто, потому что не мог иначе. Он дернул вперед тонкую, полупрозрачную ткань рубашки, которую никто не мог предположить, где он достал – возможно, что-то из старых вещей Эммы, ушитое и сделанное еще хуже, чем раньше. Филиппе закатил глаза. После суда, после больницы спорить с Ноэлем не хотел никто. Иногда хотелось – не просто поспорить, а ударить чем-нибудь тяжелым по столу, накричать. У Филиппе постоянно в голове мелькала мысль – «хватит издеваться». Иначе воспринимать поведение Ноэля было попросту невозможно. Иногда сын будто бы притворялся, что ему плохо, что у него болит голова и он попросту забыл очевидное – как варить макароны или перепутал соль с содой. Тогда отец мрачнел, молчал, а мать могла обнять, попытаться отвлечь его чем-то совершенно не связанным – порой она приносила странные, слишком простые швейные журналы, как крошечные подачки, как способ поднять Ноэлю настроение. Но в другие дни Филиппе было очевидно, что его сын лишь притворяется уставшим, рассеянным и заболевшим. Можно было прийти вечером и на вопрос «чем занимался» услышать «ничем» - и вроде как сорваться было невозможно, но при этом было настолько заметно, что он именно бездельничал, а не болел, что хотелось хорошенько встряхнуть. Ноэль начал исправлять вещи еще более жестко, еще более безжалостно, чем раньше. Он распарывал старые аккуратные, мягкие рубашки и перешивал их в тонкие, с вытачками, кружевом, плиссе. Нашивал мамины перламутровые пуговицы на сорочки отца, добавлял им неестественные контуры. Госпожа Хольц просила родителей не осуждать его маленькое увлечение. Они старались. Но Ноэль как будто хотел заявить – вот все то, что написано в подъезде и на заборе про Виттмана – так оно и есть. Филиппе понимал, что смысла закрашивать эти надписи уже и не было – настолько сын цеплялся за них, словно бы они действительно были правдой. Один раз Эмма вышла с Ноэлем – пройтись до булочной, потому что врачи говорили, что ему лучше выходить из дома, что после всего постоянно быть взаперти – плохая идея, к тому же она хотела его побаловать. Ноэль выглядел сильно иначе, чем даже три месяца назад. Хотя волосы были все так же идеально причесаны, но их долго не стригли, и они почти доходили до шеи. Взгляд стал тяжелым, под глазами появились синяки, хотя он спал почти все время, что не шил и не пытался делать работу по дому. На щеках по утрам появлялось некое подобие щетины, но Ноэль почти сразу избавлялся от него. Но хуже всего была эта одежда. Когда они проходили мимо бетонной ограды – эти странные заборы с гексагональным узором покрывали примерно одну пятую Герштадта – то Ноэль вдруг резко затормозил и принялся громко, отчетливо читать написанное. —  «Вит-ман пи-до-рас,» — прочитал Ноэль почти нарочито медленно, притворяясь, что вспоминает, как правильно произносить эти слова. — Как будто, одну «Т» упустили. Эмма почти что посерела от этих слов. Она вцепилась сыну в локоть и попыталась оттащить его от забора. — Ну что же, разве не рада, что мне стало интересно читать? Госпожа Хольц бы одоб… Мать потащила его резче, агрессивнее. Ноэль улыбался – но улыбка эта была холодной, почти ядовитой. Эмма резко покачала головой. Один раз Ноэля послали в магазин одного. После этого родители настолько сильно пожалели, что потом еще неделю вовсе не выпускали его — хотя психолог и считала, что это ошибка. Ноэль еле оторвался от надписи. — Тебе правда больше нечем заняться? — тихо проговорила Эмма. — Лучше посмотри, как красиво – везде цветет шиповник и вот, вдоль дороги стали появляться маки. Она демонстративно отвернулась от забора в сторону трамвайной линии, где и вправду то здесь, то там выбивались из жухлой травы ярко-красные пятна маковых цветков. — Красиво… Не помню, чтобы врач советовал мне любоваться цветами. А вот гулять и читать… — Ноэль, не следует читать, что написано на заборе. — Почему? Эмма остановилась. Он снова испытывал ее, притворялся глупее, чем на самом деле, чтобы она лишний раз проговаривала неприятные для себя вещи. Пришлось тряхнуть головой, словно скидывая с себя этот тон сына, эту надпись, невозможность послать его в магазин одного. — Мне надо иногда гулять одному, — добавил Ноэль уже почти спокойно, отворачиваясь от ограды. — Когда сможешь не останавливаться у каждой идиотской надписи – пожалуйста, — выдохнула она. — А сейчас нам правда надо в булочную. — Что значит – «как на маскарад»? Ты имеешь в виду вот это? Филиппе посмотрел на сына еще раз – выдохнул. Потер костяшки одной руки пальцами другой. Попытался успокоиться. — Можно что-то… Чуть менее прозрачное? — спросил он наконец. Ноэль моргнул. Посмотрел на Эмму, словно бы она могла знать правильный ответ на вопросы, которые он задавал день за днем. — Прозрачное? Мама, эта рубашка – прозрачная? Он потянул несчастную ткань в стороны. Аляповатые светлые цветы дернулись и скользнули, нисколько не скрывая ни худых рук, ни тонких ключиц, ни хрупких ребер. Эмма попыталась отвернуться. — Нет, скажи, она правда прозрачная? Мать подняла взгляд. Попыталась сфокусироваться на Ноэле. Он задал вопрос тем же тоном, которым несколько раз спрашивал, считает ли она, что Яндты были правы. Любой ответ автоматически считался неправильным. Филиппе хотелось сказать – прекрати, стань снова таким, каким был до психологов, до больницы. Стань нормальным. Но Ноэль не хотел снова быть отличником, тихим, спокойным парнем за второй партой, чуть более аккуратным, чем принято у мальчишек. Что-то оборвалось в нем вместе с… Впрочем, Филиппе сейчас не хотелось возвращаться назад в эти моменты. — С утра ты был в нормальной рубашке, — выдохнул Филиппе. «Нормальная» означало – непрозрачная. Плотная, перешитая из отцовской. Именно в ней он начал жарить овощи. Именно на нее попала пара точек масла, после чего носить ее больше не представлялось возможным. Ноэль поморщился. — Нормальная рубашка… Чем эта ненормальна? Он демонстративно принялся расстегивать пуговицы. Эмма хотела бы закатить глаза – но не могла. Слишком хрупким казался ей сейчас Ноэль. Как же ей хотелось поймать его за руки, остановить, сказать – милый, маленький Ноэль, остановись! Но он бы не послушал. Не теперь. После всего случившегося он делал любое действие словно наперекор – и тем сильнее Эмме хотелось прижать его, утешить, вернуть обратно того послушного отличника, каким он был почти восемнадцать лет. Но теперь все было кончено. Теперь на нее смотрели колючие, чужие глаза с темно-фиолетовыми синяками под ними. — Ноэль, госпожа Хольц уже, наверное, ждет нас. Следует собираться. — Я собран. — Правда, накинь что-нибудь. Там… Холодно. — Холодно. Так это теперь называется? Здесь холодно для рубашки, там слишком жарко для пальто с мехом, что дальше? Может, мне вообще не выходить из комнаты, а Хольц будет приходить ко мне, как к тяжело больному, и смотреть, чтобы я не упал с кровати? Голос сына становился громче, агрессивнее. Филиппе хотелось заткнуть уши, но он не стал этого делать – напротив, поднялся, проверил ладонью температуру большого металлического чайника. Еле теплый. — Ноэль, слушай, что тебе мать говорит. Накинь куртку, — произнес он низким голосом, делая вид, что смотрит исключительно на плиту и на сковородку с несчастными овощами – часть из них подгорела, часть размякла и развалилась. Сверху блестели навязчивые кристаллики соли. Он поднял крышку. Пахло чем-то тяжелым, кисловатым. — Куртку? — Ноэль снова вскочил, хотя только облокотился бедром на кухонный остров. — Там двадцать три градуса! Двадцать три! Это все оправдание. Скажите прямо, что не хотите, чтобы я так шел. — Хорошо. Я не хочу, чтобы ты выглядел так, будто ты хочешь, чтобы тебя избили. Ты рад? Ноэль на секунду замер. Челюсть чуть расслабилась, и он словно бы перестал защищаться – но продлилось это мгновение меньше, чем хотелось бы родителям. — Да? Этого ты боишься? Ты думаешь, меня побьют из-за рубашки? Не из-за Феликса? Эмма закрыла лицо руками. Началась вторая часть этой уже избитой за несколько недель сцены. Ноэль упоминал «Учреждение», Феликса Яндта, родителей Эммы или Фриду и все переходило к этому акту – где Эмма срывалась на слезы, Филиппе становился еще суше, еще жестче, и в конце концов просил Ноэля уйти – на чем все и заканчивалось для них троих. — Перестань немедленно, — проговорил Филиппе низким, ровным голосом. Эмма посмотрела на него, словно ожидала чего-то большего – речи, выговора, чего угодно. Но отец остался молчать. — Ноэль, пожалуйста, накинь что-нибудь. Там холодный ветер, — сказала она так уверенно, как только могла. В доказательство Эмма прошагала через кухню, наполнявшуюся жаром от овощей, скрежешущих и визжащих от толстого слоя масла, вышла в коридор, потом прошла в спальню, откуда вернулась в плотной вязаной кофте, не вполне подходящей к погоде. Она посмотрела на мужа строгим, указующим взглядом. — А ты что? Тоже простудиться хочешь? Иди тоже куртку надень, — голос ее был острым, чуть выше обычного. Филиппе хотел что-то добавить, но он был человеком тяжелым, инертным и в пустые споры вступать не любил. Сдвинув брови, он прошествовал в прихожую, где нашел свою светлую рабочую куртку. Накинул. Эмма одобрительно кивнула, после чего снова обернулась на сына. — Мы скоро опоздаем, — развела руками она, — Одевайся быстрее. Ноэль хмыкнул, улыбнулся, помотал головой. Но оба родителя никак не реагировали. Не то хотели показать, что если он снова начнет упоминать Феликса, надписи на заборах, голоса в булочных, крики мальчишек и взгляды бывших одноклассников, то они и не дернутся, не то просто действительно не хотели опоздать к госпоже Хольц. Ноэль, еще несколько минут попытавшись сопротивляться, наконец, сдался, не найдя остроумного крючка для разговора, и нырнул в свою комнату. Он протиснулся между кроватью и пианино, чтобы оказаться быстрее у шкафа, где висели стройными рядами рубашки, блузки, куртки и пиджаки. Перебрав пальцами ряд острых плечиков, он остановился на светлом льняном жакете с закатанными рукавами и слишком заметными манжетами. Кивнул, надел на себя. После еще почти десять минут стоял и настраивал детальки – тонкие цепочки, купленные у старьевщика, массивные пластиковые браслеты, проверил пробор. Закончив, он скользнул обратно в коридор – со специфичным шорохом сухих вещей, когда он покидал полки с одеждой. Эмма чуть улыбнулась – жакет был сложный, слишком вычурный, браслеты и цепочки явно были надеты ради вызова, но, по крайней мере, это был не прозрачный шифон, который выглядел хуже, чем если бы Ноэль ходил вовсе без верха. Голый торс еще можно было назвать мужественным или мальчишеским, но тонкое и струящееся недоразумение… Нет, жакет был просто необходимостью. https://ibb.co/FcWz403