Der Faktor Mensch

— Доктор Вебер, — статный лысоватый мужчина сложил руки на письменном столе и чуть подался вперёд. — Вы понимаете, что своими действиями порочите честь нашего бюро? Все эти… чудовищные эксперименты. Вы мне скажите, переливать кровь скота идиотам по-вашему нормально? Ладно кровь, но вы пытались срастить близнецов! Они гнили заживо, пока не погибли. Вам повезло, что у них не было богатых родственников за спиной, которые могли бы только добавить поленьев в костёр вашей инквизиции. Мне продолжать? Другой мужчина средних лет, что стоял напротив, заложил руки за спину и медленно прошёлся по красному ковру кабинета в сторону окна. — Мистер Лафлин, неужели вы, учёный муж евгеники, не видите того, что лежит на самом видном месте? Они — отбросы общества, материал, а мои, как вы выразились, чудовищные эксперименты, дают им возможность принести пользу нашему обществу. Вы, не побоюсь этого слова, тупы, раз не понимаете, что в случае успеха, мы сможем победить множество болезней, которыми, по несчастью, болеют наши родные дети. Разве не было бы здорово иметь всегда под рукой… Скажем, эликсир, или сыворотку, которая как по мановению руки сможет лечить солдат или вашу жену, которая… — Доктор Вебер, молодость прощает всё, но вы, видимо, не понимаете на сколько это дело далеко зашло. Если бы это ваше общество не прознало про опыты, то, возможно, вы бы отделались малой кровью. Но посмотрите. Люди протестуют, церковь в ярости. Последние года и так ситуация напряжённая, война сводит всех с ума. Ваши «сыворотки» здесь никому не нужны. И про «здесь» я имею в виду Америку. Скажите спасибо себе в первую очередь, а уж я позабочусь, чтобы этот инцидент замяли, но впредь, Вебер, вам закрыты все пути в любые из университетов. Ни один журнал не примет вашу статью, и ни одна клиника не возьмёт к себе…мясника. Зандик повернулся к директору. Лицо Гарри Лафлина, гениального учёного, получившего докторскую степень за вклад в евгенику, выражало отвращение. Он всегда приподнимал левый уголок верхней губы, когда случалось смотреть на группы очередных идиотов в Тренировочной Школе или Штатской больнице, а теперь Лафлин так смотрел на него. — Вы очень двуличны, — Зандик недобро прищурился, развернувшись к директору бюро лицом. — И вы пожалеете о своём решении, — он развернулся, схватил с вешалки пальто вместе со шляпой и резким движением открыл дубовую дверь кабинета. Постояв пару секунд на пороге, он вышел в неярко освещённый коридор. Дверь закрылась за ним с громким хлопком, будто отрезав его прошлое от настоящего. Справа от кабинета сидела машинистка. Услышав громкий шум со стороны кабинета, она оторвалась от печатной машинки и подняла голову, с нескрываемым любопытством глядя на замершего перед дверью мужчину. Зандик схватился за стену свободной рукой, пытаясь поймать равновесие. Рука задела одну из старинных картин, которыми был украшен весь коридор. Рамка покосилась и чуть не упала. Перед глазами плясали звёздочки, как бывало, если слишком резко встанешь с кровати или дивана. Переборов приступ тошноты, Зандик открыл глаза, пытаясь больше концентрироваться на происходящем вокруг. Пахло воском и старой бумагой, рядом в столовой готовили обед. Кажется, это было какое-то жареное мясо. От запаха заболели виски, и желудок свело ещё раз. Звонкий стрёкот пишущей машинки, эхом отражающийся от почти голых стен, резко оборвался на середине. — Мистер Вебер, вам плохо? Зандик отставил руку в сторону и покачал головой. Льняная рубашка противно прилипла к спине, на лбу выступила испарина, а кончики пальцев занемели, он сжал ладонь в кулак и опустил руку, пытаясь совладать с дрожью. — Не вашего ума дело, — процедил Зандик через зубы. Опершись о холодный бетон затылком, он зажмурился. Один… Два… Три… Когда Зандик открыл глаза, машинистка уже потеряла к нему всякий интерес, склонившись над печатной машинкой за небольшой деревянной перегородкой. Оттолкнувшись от стены, он медленно надел на себя пальто и перекинул через плечо шарф. Кинув последний взгляд на портрет Менделя, что висел прямо перед ним, Зандик усмехнулся, надел шляпу и направился к выходу из бюро. Осень на Колд Спринг Харбор выдалась холодной. Стоило открыть тяжёлую дверь, в лицо влетел поток ледяного ветра, пахнущего йодом и прелой листвой. Поморщившись от мелкого противного дождя, Зандик направился вниз по холму. Каждый шаг отдавался отбойным молотком в висках. Дорога ухабисто петляла и крутым обрывом тянула вниз к побережью. Там волны, грохоча, наваливались на прибрежные камни, разбрызгивая горькую солёную воду. Зандик остановился на повороте, откуда сквозь редкие посадки был виден берег. Голова закружилась, ему показалось что ещё немного, и он вылетит за ограждение прямо на острые камни. Тяжёлый влажный воздух забирался под полы пальто и душил. Он скривился и натянул на нос шарф. Этот чёртов климат делал только хуже. С трудом сделав несколько рваных вдохов, Зандик вцепился в деревянные перила, пытаясь успокоить сердце, колотящееся где-то в горле в такт с волнами. Взгляд пилил толстые доски. За что ему это досталось? Как так он нагрешил в прошлой жизни, что теперь ему каждый день приходится проходить через кучу выматывающих ритуалов просто чтобы не умереть? Последние несколько месяцев стало хуже, и, если так пойдёт и дальше, то времени у него остался от силы год. Придя в себя, Зандик, чуть пошатываясь, направился вдоль побережья. В голове ещё не до конца прояснилось, но, по крайней мере, больше он не чувствовал холодного обруча на груди.

***

Дом встретил тишиной. Сняв перчатки и пальто, он прошёл через комнату. Раз он уволен, остались часы, пока комендант не пришёл просить ключи. Голова снова закружилась. Зандик растерянно огляделся. Желудок налился свинцовой тяжестью, а перед глазами вновь заплясали чёрные мушки. Он судорожно зашарил рукой, пытаясь найти опору. Рядом стоял стул, но пальцы смогли лишь слабо зацепить спинку. На языке мерзко загорчила желчь. Ноги подкосились, и Зандик резко осел на пол. Он не заметил, как тяжёлый стул с грохотом упал рядом. В ушах зазвенело, и мутная пелена застелила глаза. Он цеплялся за любую вещь, которая могла стать якорем с настоящим миром, чтобы не отключиться на совсем. Часы пробили двенадцать раз. Руки не слушались, Зандик засучил по карманам, пытаясь найти то, что протянет его жизнь ещё хотя бы на неделю. Нащупав слабой рукой ампулу в кармане, он открутил крышку и вылил содержимое под язык. Лекарство, было горькое и отдавало мерзким металлическим привкусом, будто он облизал перрон, часть пролилась мимо и теперь стекала по подбородку. От отвратительного вкуса желудок скрутило спазмом ещё раз, к горлу подступил сегодняшний завтрак. Зандик через силу перевернулся на бок, и его стошнило остатками еды и жгучей желчью, от которой защипало в носу. Легче не стало. Он откинулся обратно на спину. Комната, закатанная в чёрную пелену, давила со всех сторон. Даже в положении лёжа голова кружилась. Холодный пол пробирал до костей. Зандик глядел в идеально выбеленный потолок, снова считая про себя. Раз… Два… Часы одиноко пробили один раз. Мерзкое удушье медленно отпускало тело. Перевернувшись на бок, он медленно сел на четвереньки. Не хватало ещё раз упасть из-за резкого подъёма. Подняв стул, Зандик опёрся о него и, подобрав слабые ноги, медленно пересел с пола. Только сейчас получилось себя рассмотреть: на белом лацкане красовались ярко-синие подтёки, выходная рубашка была безнадёжно испорчена. Опустив руки, он уставился в окно. Год ещё был бы неплохой прогноз. Если приступы не станут учащаться, то он даже может практически нормально существовать, почти не прибегая к мучительным переливаниям, а значит появится больше времени на исследования. Исследования. Этот Лафлин ничего не понимал. Как можно было избавиться от одного из самых многообещающих гематологов? И где теперь ему брать материал для работы? Повернувшись к письменному столу, Зандик стал шарить по ящикам в поисках бумаги. Всё-таки был один весомый плюс быть учёным мужем. На нескольких конференциях, куда приезжали учёные-евангелисты со всего мира, он однажды пересёкся с земляком, молодым аспирантом из Берлина — Йозефом Менгеле. Среди всех, кто пришёл тогда, один Йозеф смотрел на достижения евгеники с неподкупным, почти что детским фанатизмом. Они разговорились, приятно после долгих лет в Америке слышать родную речь, и с тех пор изредка вели переписку. С началом войны дело ослабло, но пока это, похоже, был его единственный выход. Найдя авторучку и лист приличной бумаги, он задумался. Если Менгеле призвали на фронт, то идея обречена, но если же нет… Зандик склонился над письменным столом, пытаясь сфокусировать взгляд на листе. Рука слегка дрожала, неуверенно выводя немецкие слова. «Уважаемый герр Менгеле.» Он замер. Чернила капнули с ручки на листок, оставив некрасивую кляксу. Уставившись на пятно, он свёл брови и зачеркнул первое предложение, ненароком размазав кляксу по листу. «Уважаемый Йозеф.» Зандик поднял взгляд, уставившись в окно. Где-то за океаном он оставил свою семью ради науки. Сейчас в Германии полным ходом шла война, даже американские газеты пестрели заголовками, как новоиспечённая армия СС захватывает новые территории каждый день. Опустив голову обратно к листу, он чуть помедлил и продолжил. «Надеюсь, что у вас всё хорошо, и фронт никак не отразился на вашей работе.» Ручка зачеркнула и это предложение тоже. «Знаю, что времена сейчас не самые спокойные и, вероятно, вас оторвали от науки ради фронта. Но искренне, как коллега коллегу, хотел попросить вас о помощи.» В груди снова поднялось негодование. Он был бы рад вернуться на родину не в таких унизительных обстоятельствах. Подперев голову рукой, Зандик недовольно скрючился и продолжил. «Американская евгеника предпочла комфорт лицемерия настоящей науке. Мои исследования здесь сочли не удобными.» Зандик тупо посмотрел на текст, а после исправил. «… неудобными. Я же помню наши разговоры и знаю, что в Германии к подобным трудам относятся иначе. Я готов применить свой опыт там, где он будет по-настоящему нужен. Если у вас есть связи, чтобы помочь мне продолжить работу в Рейхе, я был бы признателен.» Он ещё раз перечитал письмо. Немецкие учёные восхищались евгеникой уже почти полсотни лет. Многие исследования были не то что позаимствованы, а нагло украдены, а после выставлены как национальное достояние. Зандик хмыкнул и уверенно дописал. «С уважением и надеждой, Зандик Отто Вебер.» Слово «надежда» издевательски смотрело на него с бумаги. Рука зависла над письмом, но через секунду он отложил авторучку. Пусть эта «надежда» станет последним, что у него осталось. Переписав ещё раз начисто, Зандик сложил письмо втрое и спрятал во внутреннем кармане пиджака. Кинув взгляд на часы, он поднялся из-за стола. Опустившись на колени, Зандик вытащил из-под шкафа старый саквояж. За года, даже при постоянной генеральной уборке, чемодан покрылся пылью. Зандик провёл по крышке рукой — пыль взметнулась в воздух, и он надрывно закашлялся. Латунные защёлки звонко клацнули, внутри чемодана, к его удивлению, лежал лишь один журнал — Архив расовой и социальной биологии. На старой обложке стояла дата — «12.06.1931». Зандик задумчиво провёл пальцами по обложке. Этот выпуск был последним, что он выписал ещё в Париже, перед отъездом в Америку. Тогда, ещё совсем молодой, полный амбиций, он только устроился на работу в престижное Бюро при Университете Карнеги. Тогдашний директор, Чарльз Девенпорт, ценил его взгляды и подход к работе больше, чем параноик Лафлин. Зандик нахмурился и отложил журнал в сторону. Не было больше ни Девенпорта, ни того молодого врача, что только начал свой путь. Всё осталось там, в кабинете Лафлина, где его назвали мясником, невзирая на все многолетние заслуги. Отложив журнал на письменный стол, Зандик стал аккуратно перебирать вещи. Несколько рубашек, брюки, две пары кожаных ботинок. Из ящика он достал фамильные запонки, подаренные на выпускной матерью. Взгляд задержался на слегка мутном золоте. Это было последнее, что напоминало о ней и о старом доме в Мюнхене. Сжав челюсти, он аккуратно сложил футляр во внутренний карман чемодана. Следующим был дневник. Зандик благоговейно достал его из верхнего ящика стола. Все исследования, все записи, все подборы дозировок — года его лечения, всё хранилось тут. Потерять дневник было сродни самоубийству. Подняв стопку вещей, он спрятал тетрадь на самое дно. Когда чемодан был закрыт, Зандик осмотрелся. Дом и так не выглядел очень обжитым, а теперь практически звенела пустота. Пройдя по пустым комнатам, он встал в дверях. В сердце что-то непривычно защемило. Не так, как обычно в момент обострения, наоборот. Какая-то часть хотела назад. Хотела в знакомую стабильность, хотела знать, что будет завтра и послезавтра, но Зандик сделал шаг вперёд и закрыл за собой дверь. На вокзале было немноголюдно. Поставив саквояж на пол, Зандик достал из кармана платок и обмахнулся. Тащить на себе груз старого барахла оказалось делом не из лёгких. Сам вокзал представлял из себя небольшое деревянное здание, выкрашенное в грязный изумрудный цвет. Было видно, где от старости слегка потёрлась краска. Пахло табачным дымом и тем самым необъяснимым железом, которыми пропахли все поезда и перроны. С трудом открыв длинную массивную дверь с грязным витражом посередине, он зашёл внутрь. Две из трёх касс оказались закрыты. Подойдя к оконцу, он заглянул внутрь. Грузная женщина с пренебрежением окинула взглядом учёного. — Добрый день, мне один билет до Нью-Йорка, — он достал из кармана бумажник. Две бумажки по сто долларов и несколько двадцаток были все его сбережения. Снять заначку со счёта он навряд ли успеет, тем более банков здесь никаких не было. Подавив вздох, он достал купюру. С этого момента стоило начать экономить. Получив заветный билет, Зандик спрятал его в карман пальто и направился в зал ожидания. Поезд отбывал ровно в три дня. Сверив карманные часы с огромным круглым циферблатом станционных часов, он расположился в отдалённой части зала. Ноги просились сесть, но одного взгляда на скамью хватало, чтобы понять — на ней если не умерли, то точно спал кто-то, знавший мыло в лучшем случае месяца три назад. Брезгливо переступив грязную лужу с валяющимися в ней окурками, он облокотился о стену, поставив саквояж у ноги. До отбытия был всего час. Желудок траурно заурчал, единственный завтрак если не переварился, то точно остался на полу дома. Единственным источником еды тут был захудалый буфет. Пристроили его совсем недавно, и теперь он смотрелся на фоне здания вокзала ярким чужеродным пятном. Зандик подошёл к окну, и одного взгляда хватило, чтобы понять — лучше он умрёт от голода. Окно, пусть и было видно, что его иногда моют, расходилось в разводах. Внутри молодая девочка — официантка считала мелочь от какого-то господина. Тот смолил толстую папиросу прямо в зале, смахивая пепел на грязный кафель. Зандик скривился. Официантка, не моя рук, сразу после денег схватилась за чашку, видимо для того самого господина. Мужчина же, не моргнув, принял кофе и даже оставил девушке чаевые. Зандик фыркнул. За такую антисанитарию стоило уволить, а не оставлять денег. Достав часы из кармана, он сверился — половина третьего. Поезд прибывал всего через полчаса, толку томиться в душном зале ожидания совершенно не было. Зандик поднял голову, рассматривая пасмурное небо. Поднявшийся ветер норовил сорвать шляпу с головы. Платформа постепенно заполнялась. Господин из буфета, женщина с двумя непоседливыми детьми. Один из них, балуясь, врезался в чемодан. Мальчик извинился под нос и под громкие крики матери вернулся обратно. Зандик скривил губы, отодвигая саквояж подальше. Повернув голову, он придержал шляпу рукой. К платформе приближался поезд. Огромный, сверкающий в рассеянных лучах солнца. Из трубы валил густой чёрный дым, застилающий небо. Гудок пробирал до самых костей, он был настолько громкий, что закладывало уши. Зандик отступил к стене и отвернулся, ветер швырнул дым вместе с песком прямо в лицо. На зубах заскрипела угольная пыль. Из останавливающегося выгона выглянул проводник. Немолодой мужчина с седыми усами в слегка помятом синем кителе. Он надвинул фуражку на нос и что-то кричал машинисту поезда. Его голос утонул в очередном гудке. Надрывно заскрипели тормоза — локомотив, зашипев, остановился. Зандик уставился на лакированные рыжие бока поезда. В душе что-то щёлкнуло, сделать шаг вперёд казалось невозможным. Уже и женщина с детьми села в вагон, и господин, бросив окурок своей папиросы на грязный перрон, поспешил внутрь. Весь мир сузился лишь до одной двери, за которой начиналось его неизведанное будущее. — Стоянка окончена, просьба всех сесть по местам! — громкий вскрик кондуктора привел Зандика в себя. Встрепенувшись, он подхватил саквояж и зашёл внутрь. Стандартный вагон встретил его кислым запахом табака и чьих-то назойливых спёртых духов. Найдя место в самом конце, Зандик аккуратно спрятал саквояж под сидение и уставился в окно. Поезд, тряхнувшись, тронулся. Локомотив медленно набирал скорость, мимо проехал буфет, здание вокзала, несколько опоздавших господ, в сердцах побросавшие свои тюки и сумки на асфальт. Железная дорога брала в бок, отвозя его всё дальше от ненавистного океана. На секунду показалось здание Бюро. Издалека оно казалось маленьким, почти что игрушечным и… — Ваш билет, мистер, — Зандик резко обернулся на голос. Усатый мужчина в кителе смотрел прямо на него, протянув руку. Вытащив из кармана плотный билет, он протянул его кондуктору. Теперь точно всё. Нельзя было ни выпрыгнуть с поезда на полном ходу, ни остановить его своей мыслью. Зандик вздохнул, снова отвернувшись к окну, и сам не заметил, как задремал.

***

В лицо палило солнце. Зандик открыл глаза и прищурился. Шея затекла от неудобного положения, виски стиснула головная боль. Поморщившись, он уставился в окно. Загородный холмистый пейзаж сменился нагромождением высоток. В лучах осеннего солнца сверкало, как гигантский маяк, здание Эмпайр стейт билдинг. Поезд делал небольшой поворот, повернувшись в бок, Зандик приметил мост Куинсборо практически перед тем, как вагон погрузился в кромешную тьму тоннеля под Ист-Ривер. Ход состава постепенно замедлялся, поправив шляпу, он окинул взглядом тех, кто ехал рядом. Пассажиры начинали собирать свои вещи. Кто-то доставал сумки с полок для багажа, пожилая дама тихо переругивалась с супругом. Достав саквояж из-под сидения, он сложил руки на деревянной ручке. Нью-Йорк. Старый грязный Нью-Йорк с его наигранной, практически циничной, правильностью. За красивыми обложками ярких реклам таились насилие и маргинальщина. Настоящая рассада заразы на любой вкус. Зандик тяжело вздохнул, сжав челюсть, и прикрыл глаза. Это всего лишь временные меры. Нужно было чуть-чуть потерпеть. Нью-Йорк встретил его ожидаемым гомоном толпы. Сотни, нет, тысячи людей: женщин, мужчин, детей. Между прибывшими сновали щуплые темнокожие мальчишки в красных шапочках, предлагая каждому помощь с багажом. Один из них чуть не задел его тележкой — Зандик едва успел убрать ногу из-под колёс, и пристал к старой паре, что ехала с ним из Лонг-Айленда. Пацан бежал задом наперёд, волоча за собой тележку одной рукой. Другой же он активно размахивал, пытаясь привлечь к себе внимание. Зандик отшатнулся, подбирая саквояж к себе. Мерзкий мальчишка… Поправив пальто, он крепко сжал чемодан в руке и быстрым шагом направился к выходу. Находиться в этом душном и засаленном помещении не было никакого желания. От платформ наверх вели причудливые электрические лестницы — эскалаторы. Большинство, поленившись перебирать ногами по скользким мраморным ступеням, толпились на них, прижимаясь друг к другу практически вплотную. Не долго думая, Зандик направился вверх под обычной лестнице. Старомодно, зато немноголюдно. Лестница вела в огромный холл. Мраморные колонны, стеклянный потолок — вокзал на Колд Спринг Харбор казался старым бараком по сравнению с этим архитектурным гением. Чуть растерявшись от масштабов, Зандик замедлился. Дышать тут было в разы легче, солнце рассеивалось через витражи на потолке, отражаясь на полу разноцветными пятнами. Пахло едой, где-то жарили мясо на гриле, стучали тележки. От долгожданного запаха еды в желудке снова заурчало. Стоило пообедать, но письмо Менгеле так и не было отправлено. — Сначала дела, потом обед, — он пробормотал себе под нос и зашагал вперёд по небольшому коридору вдоль длинных рядов деревянных скамеек. Восьмая авеню кишела людьми. Кругом сновали таксисты, кричали газетчики. Мимо с громким звоном проехал трамвай. После тихой жизни в крошечном учёном городке, огромный мегаполис казался чужеродным, почти что живым организмом. Последний раз в Нью-Йорке он был почти четыре года назад. Тогда здесь проходила очередная конференция, он жил в престижном отеле в самом центре на Парк Авеню. Его номер располагал целыми четырьмя комнатами на него одного, вот где было райское место. Но теперь смысла соваться туда не было. Один день в этом отеле стоил больше, чем все сбережения. Поразмыслив, он направился наверх по восьмой авеню, подальше от центра с его сумасшедшим ритмом жизни. Огромная аорта-авеню, вмещающая в себя сотни смолящих машин, постепенно сужалась, распадаясь на небольшие улочки. Вест-Сайд всегда славился как островок тишины посреди яркого и громкого Манхэттена. Свернув к реке, он остановился напротив небольшого четырёхэтажного дома. Здание явно когда-то знало лучшие времена, сейчас же вся краска облупилась, а на одном из окон покосились ставни. Но это было лучше, чем ничего. Вывеска над самой дверью гласила: «Посуточный съём. День — 1.5 доллара, неделя — 9.5». Ступенька жалобно заскулила, стоило Зандику наступить на неё. Побоявшись переносить вес целиком, он перешагнул через ступень, оказавшись сразу практически вплотную к двери, а после постучал. Никто не открыл. Подождав с полминуты, он уже было развернулся, чтобы найти другое место, как дверь распахнулась. На пороге стояла пожилая темнокожая дама в застиранном розовом платье, украшенным кружевным передником с пятном посередине. Она смерила мужчину недоверчивым взглядом. — Чем могу вам помочь, мистер…? — Зандик удивлённо развернулся к женщине лицом. — Мистер Вебер. Я хотел узнать если у вас свободная комната на одного человека? — женщина смерила его взглядом ещё раз. — Цена на табличке за койку в общей комнате, отдельная обойдётся вам в 3 доллара день, — она облокотилась о косяк и затянулась из ни откуда взявшейся сигаретой. — Да, меня вполне… устраивает, — он сморщил нос и закашлялся, когда ветер принёс табачный дым прямо в лицо. Гнусная старуха. — Что ж, раз всё устраивает, — она, кряхтя, оттолкнулась от косяка и шаткой походкой направилась вглубь дома по узкому коридору. — Заходите, чего встал как истукан. Женщина плюхнулась на старое кресло за небольшим столом и открыла тетрадь. — Так, мистер… Вебер… на сколько вам нужна комната? Зандик протиснулся в узкий проход, выставив саквояж перед собой. В коридоре пахло хлоркой и старой тканью. — Мне, пожалуйста, на две недели, — он поставил чемодан на пол и достал бумажник. Отсчитав сорок два доллара, он положил аккуратные купюры на стол. — Меня зовут миссис Хадсон, ваша комната на втором этаже номер три, — она достала из ящика стола ключи и небрежно положила их вместо денег. — И слушайте внимательно. Никаких тусовок, гостей и шлюх в комнате. Если узнаю — выгоню взашей. Депозит не возвращается. Основная дверь закрывается в десять вечера, не успеете вернуться — пеняйте на себя, будете ночевать на крыльце. И в комнатах курить запрещено! — она потушила окурок в пепельнице, похожей на ежа, за исключением, что каждая иголка была докуренной сигаретой. Зандик устало закатил глаза. Ничего из вышеперечисленного он и так не собирался делать. Неужели не видно, что он — приличный человек. — Да, миссис Хадсон, мне просто нужно место для сна, — он аккуратно забрал ключи со стола и осмотрелся на предмет лестницы наверх. Она нашлась в самом конце. Железная винтовая лестница, слабо освещённая единственной лампочкой на стене. Вздохнув, он натянуто улыбнулся хозяйке и поднялся наверх. Поставив чемодан у двери, Зандик сунул ключ в замочную скважину. Дверь поддалась не сразу, пришлось подпереть её плечом, после чего замок, жалобно щёлкнув, отворился. Комната была крохотная. В ней умещались всего три вещи — односпальная кровать, тумбочка и корявый стол, покосившийся от старости. Два единственных окна были закатаны в чугунные прутья, одно выходило во внутренний двор, смердящий помоями, а второе было заложено кирпичами. Зандик поставил саквояж под стол и медленно осмотрелся. Узко и тесно — не то слово, зато свой душ и полная социальная изоляция. Он разулся и осмотрел кровать. Белое постельное бельё, пусть и застиранное, пахло свежим порошком, а матрас не кишел клопами. Разве это был не плюс в его сложившейся ситуации? Ванная представляла из себя небольшой душ со сливом в полу, да старый, но чистый унитаз. Сбоку от душа висело зеркало над небольшим рукомойником. Планировка оставляла желать лучшего — он едва вмещался между раковиной и унитазом. Нахмурившись, Зандик закрыл дверь. И это теперь это было его жилищем на ближайшее время. Спустившись, он вышел на улицу. Почтовое отделение находилось всего в квартале отсюда. Оглядевшись по сторонам, он быстро зашагал по узкой улице наверх. Почта встретила его небольшим, слегка облупившимся зданием. Открыв дверь, он осмотрелся. В очереди на междугороднюю отправку сидело несколько дам приличного вида, да престарелая женщина с картонной коробкой, а вот окошко для международной пустовало. Обогнув по широкой дуге людей, он подошёл к уставшему мужчине. Тот сидел за столом, сложив руки, и что-то писал. — Добрый вечер, — клерк поднял голову смерив мужчину взглядом, — мне нудно отправить письмо. — он протянул конверт. Клерк взял его в руки и рассмотрел адрес. — Германия? Вы же знаете, что сейчас война, письмо будет идти долго. Я думаю, месяц придётся ждать ответа точно. И вы не указали обратный адрес. Мужчина взял в руки ручку и посмотрел на Зандика поверх очков. — А, да…да… я только приехал, не мог заранее написать. Доктор Зандик Вебер, 317, 72я улица Вест-Сайд, комната 3В. Передать в руки хозяйке миссис…- он запнулся, вспоминаю фамилию, — …миссис Хадсон. Спасибо. Мужчина равнодушно записал адрес, наклеил несколько марок и кинул в мешок с другими письмами. — С вас 2 доллара и 3 цента, — Зандик достал бумажник. Деньги таяли на глазах. Достав две купюры по доллару и несколько центовых монет, он положил их на столешницу, а после вышел из отделения почты. Вечерний ветер ласково подул в лицо. Зандик уставился на череду забегаловок. Голова слегка кружилась от голода, стоило бы уже поесть. Готовить было не где, а покупать готовую еду… никто не смог бы сделать ему ужин с полным соблюдением правил, как он делал сам. Из дома он забрал упаковку галет, да консервированную ветчину. Это было лучше, чем ничего. Понуро ссутулившись и вздохнув, Зандик сунул руки в карманы и побрёл обратно.