Чужеземка

Два одиночества на пустом берегу. Он ещё не знает, кто она. Она ещё не знает, кто он. Но история уже началась.

***

День выдался долгим и душным. Я встала затемно — нужно было успеть к колодцу до жары, — потом помогала Филомене перебирать сушёные травы, трижды ходила на рынок, потому что старуха забывала то одно, то другое. К вечеру ныли плечи от вёдер и спина от наклонов. Но странное дело — я не чувствовала себя несчастной. Усталой — да. Измотанной — да. Но не несчастной. В простом физическом труде была какая-то честность, которой мне не хватало в актёрской жизни. Вода меня не критикует, а пол не требует переделывать сцену заново. К ночи жара спала, и город ожил иначе — не дневной суетой, а тихим, осторожным дыханием. Где-то лаяли собаки. Где-то переговаривались соседи, сидя на порогах. Из открытых дверей тянуло дымом очагов и запахом ужина. Я вышла во дворик. Филомена сидела на скамье и расчёсывала волосы — седые, длинные, почти до пояса. Она всегда делала это медленно и задумчиво. — Я пойду, — предупредила её. — Гулять. Немного. Можно? Язык всё ещё давался с трудом. Я строила фразы как ребёнок — короткие, простые, с ошибками в падежах и временах. Но Филомена понимала. Она вообще многое понимала без слов. Старуха подняла на меня глаза. Месяц назад она бы нахмурилась — куда? зачем? Но за этот месяц мы привыкли друг к другу. Она поняла, что я не служанка, не рабыня, не сумасшедшая. Просто чужестранка, которая привыкает к жизни. И я поняла, что она мне доверяет. — Иди, — сказала женщина и махнула рукой. — Только недалеко. Ночью на улицах неспокойно. — Хорошо, — пообещала. — Недалеко. Я вышла за калитку и подняла голову. Небо. Оно было огромным. Я бы даже сказала бескрайним. Усыпанным звёздами так густо, что, казалось, между ними нет пустоты. Млечный Путь перерезал небосвод пополам — широкая серебристая река, текущая от горизонта до горизонта. В моём времени я никогда не видела такого неба. Слишком много огней, слишком много смога. А здесь — смотри и задыхайся. Вот так стояла и смотрела, задрав голову, пока не затекла шея. Ночная Итака была другой. Днём она пахла пылью, рыбой, криками торговцев, скрипом повозок. Ночью она пахла морем и нагретыми за день камнями, которые медленно отдавали тепло. Улицы были пусты — только изредка мелькал свет масляной лампы в окне. Где-то запоздалый прохожий пробормотал приветствие и скрылся в переулке. Я шла без цели. Просто дышала. Просто чувствовала, как прохладный воздух касается лица, как ветер с моря шевелит волосы, как усталость уходит из плеч и спины. Давно не гуляла просто так. В моей жизни — в той, прошлой, — прогулки были роскошью. Время — деньги. Время — репетиции. Время — метро, работа, дом, спать. А здесь времени было много. Можно сказать — целая жизнь. Ноги сами вынесли меня за город. Я не заметила, как улицы кончились и началась тропа, уходящая к морю. Кусты по сторонам — густые, тёмные, пахнущие чем-то цветочным. Цикады трещали так же громко, как днём, и к ним добавился новый звук — мерный, тяжёлый шум прибоя. Тропа спускалась вниз, петляя между камнями. Я раздвинула последние кусты и вышла на берег. Это было маленькое укрытие — крошечная бухта, скрытая от города скалами и зарослями. Узкая полоса песка, несколько валунов, море. Лунная дорожка дрожала на воде. Волны накатывали на берег и отступали с тихим шёпотом. Я сделала шаг вперёд, вдохнула солёный воздух полной грудью — и замерла. На берегу кто-то был. Парень. Он сидел на большом плоском камне у самой воды, спиной ко мне. Одет в тёмный плащ, из-под которого виднелся короткий хитон. Рядом на песке лежало что-то длинное. Меч в ножнах? Я не разглядела. Он не двигался. Просто сидел и смотрел на море. Плечи чуть ссутулены, голова опущена — поза человека, который очень устал. Я замерла. Ветка хрустнула под ногой — поздно. Парень обернулся. Не резко и испуганно. Просто повернул голову через плечо. Луна осветила его лицо, и у меня перехватило дыхание. Он был красив. Не той красотой, которую видишь на обложках журналов — отполированной, правильной, скучной, а настоящей. Черты лица — резкие, но гармоничные: острый подбородок, высокие скулы, тёмные брови, изогнутые как птичьи крылья. Волосы тёмные, вьющиеся, падали на лоб небрежными прядями. На щеке — тонкий старый шрам, почти незаметный, но он придавал лицу странную глубину, как трещина на мраморной статуе. Плечи широкие, но по-юношески угловатые. Руки с длинными пальцами лежали на коленях. Но глаза. Глаза были зелёные. Не тёмные, не карие, как у большинства местных, а именно зелёные — цвет морской воды у берега, когда солнце просвечивает её до дна. Даже в лунном свете я разглядела этот оттенок. И взгляд. Он смотрел на меня без страха, без угрозы, но и без любопытства. Скорее с усталостью. Так смотрят люди, которые давно не спят. Или спят, но видят плохие сны. Он был молод. Совсем молод — младше меня. Девятнадцать, может, двадцать лет. Мальчик, который пытается выглядеть мужчиной. В голову пришла именно такая ассоциация. Я замерла в кустах и вдруг поняла, что пялюсь. Открыто и неприлично. А он смотрел на меня в ответ — спокойно, без удивления, как будто встретить незнакомую женщину в кустах для него было обычным делом. — Выходи, — сказал зеленоглазый. Голос оказался под стать внешности — не низкий, не грубый, но уверенный. Так говорят те, кто привык, что их слушают. — Я тебя вижу. У меня внутри всё оборвалось. Пришлось выходить. Медленно, неуклюже, цепляясь ногами за ветки. Выбралась на песок и встала, не зная, куда девать руки. Сердце колотилось где-то в горле. Парень смотрел на меня с любопытством. Как смотрят на незнакомую зверушку, которая забрела не в тот лес. — Ты кто? Язык был тот же, что у Филомены, но произношение другое — более чистое, более правильное. Так говорят образованные люди. Знать. — Я... — слова, которые я выучила за месяц, вдруг вылетели из головы. Я мучительно пыталась вспомнить, как строить фразы. — Я никто. Просто... я иду. Гуляю. Смотрю ночь. Он прищурился. Уголок губ дрогнул — не то усмешка, не то удивление. — Странно ты говоришь, — сказал темноволосый. — Слова... неправильные. Ты не местная. Я поняла только часть фразы — «странно», «слова», «не местная». Остальное достроила по интонации. — Нет, — я покачала головой. — Я... далеко. Издалека. — Откуда? Замялась. Что сказать? «Из Петербурга»? «Из будущего»? — Из страны... — запнулась. Как будет «которой нет на картах»? Я не знала таких слов. — Очень далеко. Ты не знаешь. Там... всё по-другому. Он кивнул, как будто такой ответ его устраивал. Может, на Итаке привыкли к чужеземцам. Может, ему просто было всё равно. — Что ты делаешь здесь? — спросил темноволосый. — Ночью. Одна. На берегу. Я не поняла половину слов, но угадала смысл по жесту — он обвёл рукой берег, море, меня. — Не спится, — пожала плечами. Глагол «спать» я знала, а как сделать отрицание — помнила смутно. Получилось что-то вроде «мне нет сон». — Смотрю... — я показала на небо, — звёзды. Они красивые. Он поднял голову к небу, как будто только сейчас его заметил. Задержал взгляд на звёздах. Потом снова посмотрел на меня. — Да, — согласился тихо. — Красивые. И замолчал. Я стояла на песке, переминаясь с ноги на ногу. Уйти? Остаться? Он не прогонял, но и не приглашал. Просто сидел и смотрел то на море, то на меня. — Можно? — я показала на соседний камень, плоский и тёплый на вид. Незнакомец пожал плечами: — Садись. Камни не мои. «Камни не мои». Эту фразу я поняла. И почему-то улыбнулась. Я села. Камень был тёплым от дневного солнца. Обхватила колени руками и стала смотреть на море. Так мы сидели минуту, две, три. Тишина была не неловкой — просто тишиной. Волны накатывали на песок и отступали. Где-то далеко кричала ночная птица. — Ты часто здесь? — спросила наконец. Получилось коряво: «Ты... много раз... это место?» Он понял. — Иногда, — ответил. — Когда во дворце слишком шумно. — Парень поморщился, как будто слово «шумно» было горьким на вкус. Дворец. Я уловила это слово — «дворец». Значит, он оттуда. Слуга? Стражник? Или кто-то ещё? На вид слишком молод для важной должности. Слишком худой для воина. Но меч... — Ты работаешь во дворце? — спросила. Ну или хотела спросить, но получилось..: «Ты... делать дела... во дворце?» Незнакомец усмехнулся — криво, как будто я сказала что-то горькое. — Можно и так сказать. Делаю дела. Я не поняла интонации. Что-то в его голосе было странное — смесь насмешки и усталости. Но переспрашивать не стала и так половину не понимала. — А ты? — перевёл разговор в другое русло. — Где ты живёшь? — У старый женщина, — ответила, путая род. — Филомена. На... край города. Я помогаю. Ношу вода. Убираю. Она учит меня... — я показала на рот, — говорить. — Филомена, — повторил он задумчиво. — Не знаю такую. — Она простая. Не из дворец. Он кивнул. Снова замолчал. Я украдкой разглядывала его. Узкие бёдра — видно даже под плащом. Угловатые плечи, которые ещё не налились взрослой тяжестью. Руки — длинные пальцы, выступающие костяшки. Он был красив той красотой, которая ещё не оформилась окончательно, — как рисунок, на который не хватило пары штрихов. Но глаза... Глаза были старше лица. В них стояла усталость, которую не объяснить бессонницей. Так смотрят люди, которые слишком рано узнали, что мир — жестокая штука. Одежда на нём была простой — тёмный хитон, плащ, — но ткань дорогая. Не такая, как у рыбаков на рынке. И этот меч в ножнах... Простой парень не носит такое оружие. Рукоять обмотана потёртой кожей, но навершие серебряное. — Ты воин? — спросила я, показав на меч. Парень посмотрел на оружие, как будто забыл о нём. Потом перевёл взгляд на меня. — Нет, — ответил. — Не совсем. — И добавил что-то, из чего я разобрала только отдельные слова: «сын», «пытаюсь», «плохо». Сын. Чей сын? Или он говорит о себе — «я сын своего отца»? Ничего не поняла, поэтому просто кивнула. Мы снова замолчали. Я чувствовала, как прохладный ветер касается лица, как песок под пальцами остывает. Волны всё так же мерно накатывали на берег. — Пάντα οὕτως σιωπᾶ? — спросил он вдруг. Я не поняла вопрос. Он увидел моё замешательство и повторил медленнее, чуть другими словами: — Ты всегда мало говоришь? Или только сегодня? — Твой язык... — я коснулась губ, — трудный. Я мало знаю слова, поэтому молчу. — А когда знаешь слова — говоришь много? — О да. — кивнула энергично. — Очень много. Меня... — я запнулась, не зная, как сказать «трудно остановить», — меня нельзя остановить. Он усмехнулся. На этот раз по-настоящему — уголки губ дрогнули, в глазах что-то мелькнуло. Не веселье. Скорее тень веселья. Но всё равно — это была улыбка. — Может, это и хорошо, — сказал. — Что ты мало знаешь слов. Иногда слова только всё портят. Я не всё разобрала, но смысл уловила. «Слова портят». Это я понимала. Мы сидели и смотрели на море. Луна поднялась выше, лунная дорожка стала шире. Я чувствовала, как напряжение уходит из плеч. Странно — я сидела с незнакомым парнем на пустынном берегу, ночью и мне было спокойно. Впервые за месяц — по-настоящему спокойно. — Я пойду, — сказала наконец, вспомнив о Филомене. — Старуха будет... — как сказать «волноваться»? — думать плохо. Что я ушла и не вернулась. Он кивнул, не оборачиваясь. Я встала и пошла к тропе. У кустов обернулась. Незнакомец всё так же сидел на камне и смотрел на море. Тёмный силуэт на фоне лунной дорожки. Худые плечи, опущенная голова. — Как тебя зовут? — всё-таки решилась спросить. Он обернулся. Лунный свет упал на его лицо, и на мгновение он показался старше — из-за шрама, из-за усталых глаз, из-за того, как он держал голову. — Телемах, — сказал просто. И отвернулся к морю. Я замерла. Телемах. Вот оно. Сын Одиссея. Царевич Итаки. Тот самый, о котором рассказывала Филомена. Тот, который пытается выжить среди сотни врагов. Тот, кому некому помочь. Я стояла с открытым ртом, а он уже забыл обо мне. Смотрел на море, на лунную дорожку, на что-то своё. Резко развернулась и пошла прочь. Ноги сами несли меня вверх по тропе, через кусты, через спящие улицы. В голове билось: Телемах, Телемах, Телемах! Дошла до дома. И как только закрыла калитку, прислонилась спиной к стене и выдохнула. Вот ты какой... сын царя. Мальчик с усталыми глазами. Я легла на тюфяк и долго лежала без сна, глядя в темноту. Перед глазами стоял тёмный силуэт на фоне моря и лунная дорожка, дрожащая на воде. И усталый голос: «Телемах». Что-то подсказывало мне — это была не последняя наша встреча.