Чужеземка

Она очнулась на холме под палящим солнцем. Вокруг — чужая земля, чужой язык, чужие люди. Последнее, что она помнила — вспышка света в собственной квартире. Теперь она здесь. И это не сон.

***

Сознание вернулось рывком — как будто кто-то дёрнул рубильник. Я открыла глаза и увидела небо. Слишком синее. Густое, глазурное, без единого облака. Не такое, как над городом — белёсое, размытое выхлопными газами. Здесь оно было… настоящим. Как на картинке из учебника по истории древнего мира. Я лежала на спине. Что-то твёрдое впивалось в позвоночник. Камни. Много мелких камней. Первая мысль была нелепой: «Я что, вчера напилась?» Но я не пила. Я помнила вчерашний вечер до мельчайших деталей. Репетиция до десяти. Духота в зале, вечно ломающийся софит, крик режиссёра: «Марго, ты не в образе!» Потом метро. Вагон, набитый усталыми людьми. Чьё-то плечо в лицо, чей-то локоть в бок. Своя станция. Супермаркет. Молоко. Кот, трущийся о ноги, как только я переступила порог. Кот. Я села. Тело слушалось плохо — руки дрожали, в висках стучало. Во рту — металлический привкус, как будто я лизнула батарейку. Никакой квартиры. Никакого супермаркета. Никакого кота. Я сидела на склоне холма. Вокруг — низкорослые деревья с серебристо-зелёными листьями, похожие на оливы, только дикие. Сухая трава и камни. Много камней. Воздух пах солью и нагретой землёй. Вдалеке, между холмами, блестела полоска воды — море. Синее до черноты в тенях. Я ущипнула себя за руку. Сильно, до ногтя. Боль была настоящей. Кожа покраснела. — Так, — сказала я вслух. Голос прозвучал странно — слишком громкий в этой тишине. — Спокойно. Давай по порядку. Что ты помнишь? Я помнила, как вошла в квартиру. Поставила молоко в холодильник и собиралась уйти гулять после разбора продуктов. Потянулась к выключателю в прихожей… Лампочка мигнула. Не просто мигнула — вспыхнула неестественно ярко, белым, заливным светом, как фотовспышка. На секунду всё исчезло. А потом — ничего. Провал. И вот я здесь. Я поднялась на ноги. Меня качнуло. Пришлось схватиться за шершавый ствол ближайшего дерева и постоять так, пережидая головокружение. Одежда. На мне была моя одежда — джинсы, футболка с логотипом театра, лёгкая ветровка. Кеды на ногах. Рюкзака не было. Я машинально похлопала по карманам. В заднем кармане джинсов — бумажник. Карты, мелочь, бесполезная теперь дисконтная карта кофейни. Телефона не было. Я проверила все карманы дважды. Никакого телефона. Меня накрыло второй волной — похуже первой. Животный, липкий страх. Я стояла на холме в незнакомой местности, без связи, без карты, без единой души вокруг, и понятия не имела, как сюда попала. — Это сон, — сказала я громко. — Это просто сон. Сейчас я проснусь. Ящерица на камне посмотрела на меня с равнодушием существа, которому плевать на мои экзистенциальные кризисы. Она была серой, мелкой, абсолютно обыкновенной. Она грелась на солнце и не исчезала. Сны не бывают такими детальными. Сны не пахнут. А здесь пахло — солью, сухой травой, горячей землёй, чем-то цветочным, едва уловимым. Я опустилась на корточки, уткнулась лицом в колени и разревелась. Не красиво, не театрально — беззвучно, вздрагивая плечами, размазывая слёзы по щекам. Три минуты. Я дала себе ровно три минуты на истерику. Потом вытерла лицо рукавом ветровки и встала. Склон холма. Море. Дороги не видно, но где-то она должна быть. Дороги всегда куда-то ведут. Я пошла вниз.

***

Спуск занял около часа. Кеды скользили по сухой траве, ветки царапали руки. Один раз я чуть не подвернула ногу — камень ушёл из-под ступни и покатился вниз, увлекая за собой маленькую лавину. Я выругалась. Мой голос прозвучал одиноко и жалко в этом пустом пространстве. Внизу обнаружилась дорога. Настоящая грунтовая колея, утоптанная колёсами и копытами. Я выбралась на неё и остановилась, переводя дыхание. — Дорога куда-то ведёт, — сказала я вслух. Привычка рассуждать вслух осталась с репетиций. — Логично. Если есть дорога, есть транспорт. Если есть транспорт, есть люди. Если есть люди, можно узнать, где я нахожусь. Я не знала, в какой я стране. Холмы, море, жара, странные деревья… Турция? Италия? Хорватия? — Ладно, — сказала я и пошла по дороге. — Допустим, это Европа. В Европе говорят по-английски. Хоть кто-нибудь да говорит. Спрошу дорогу, найду полицию, позвоню в посольство. План был идиотский, но других у меня не было. Через полчаса я услышала звук. Скрип. Цоканье. Из-за поворота показалась повозка. Настоящая деревянная повозка, запряжённая двумя осликами. На козлах сидел старик в широкополой соломенной шляпе. Я замерла посреди дороги. Старик натянул поводья. Остановился. Посмотрел на меня. — Χαῖρε, ξένη, — сказал он. — Τί ζητᾷς ἐπὶ τῆς ὁδοῦ; Я открыла рот. Закрыла. Это был не английский, не итальянский и не испанский. Это был язык, которого я никогда не слышала вживую. — Простите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не понимаю. Do you speak English? Старик моргнул. Покачал головой. Пробормотал что-то себе под нос. — English? — повторила я с отчаянием. — Français? Deutsch? Italiano? Ну пожалуйста. Хоть какой-нибудь знай. Он снова покачал головой. Потом махнул рукой — залезай. Жест был понятным. Я колебалась секунду. Садиться в повозку к незнакомому мужику посреди неизвестно какой страны — не лучшая идея. Но альтернативой было идти пешком неизвестно куда. Я залезла на край повозки, свесив ноги, и вцепилась в деревянный бортик. Повозка тронулась.

***

Поселение появилось внезапно. Сначала запах — дым, навоз, что-то кислое. Потом белые пятна домов среди зелени. Потом звуки — блеяние коз, крики, стук металла. Повозка въехала на улицу, и я поняла, что всё гораздо хуже, чем я думала. Это был не туристический объект. Не историческая реконструкция. Не фестиваль ролевиков. Дома — грубый камень, кое-как обмазанный глиной. Крыши — почерневшая черепица, у некоторых просто солома. Улица — утоптанная земля в слое пыли и навоза. В канаве вдоль домов текла мутная жижа. Люди. Мужчины в коротких туниках, подпоясанных ремнями, с голыми ногами и в сандалиях. Женщины в длинных одеждах, закутанные в ткани с головы до пят. Дети — босые, чумазые, в каких-то мешках. Ни одной футболки, ни одних джинсов и ни одной пары кроссовок. И все они смотрели на меня. Старик остановил повозку. К тому моменту вокруг уже собралась толпа — человек десять-пятнадцать. Они не подходили близко, держались на расстоянии, но смотрели в упор. Перешёптывались, тыкали пальцами. Я спрыгнула на землю. Ноги от такого подкосились. Их лица. Загорелые, обветренные, с мелкими морщинами. У некоторых не хватало зубов. У одного мужчины был шрам через всю щёку. Женщина с корзиной белья смотрела на мои джинсы так, будто я была голой. И тут до меня дошло. Это не постановка. Не розыгрыш. Не скрытая камера. Я попала в какое-то поселение, отдалённое от цивилизации. Меня затрясло. Толпа расступилась. Вперёд вышла женщина. Старше остальных, одета в тёмно-синее, с покрывалом на голове. Лицо строгое, с глубокими складками у рта. Глаза — тёмные, цепкие. Она остановилась в двух шагах и оглядела меня с головы до ног. Медленно. Без стеснения. — Αἰσχύνη!, — сказала она громко. Слово было незнакомым, но интонация — универсальной. Так моя школьная завуч отчитывала старшеклассниц за слишком короткие юбки. Толпа одобрительно загудела. Я поняла: эта женщина имеет здесь вес. И если кто-то может помочь — то только она. Женщина уже собиралась уходить. Её роль в этой уличной сцене была сыграна — она высказалась, обозначила моральную оценку, можно было возвращаться к делам. Я рванулась вперёд и схватила её за руку. Она замерла. Опустила взгляд на мои пальцы, сомкнувшиеся на её запястье. Толпа ахнула. — Пожалуйста, — практически молила. — Я не знаю, где я. Я не понимаю ваш язык. Умоляю вас. Помогите! Она нахмурилась. Попыталась высвободить руку — я держала крепко. Тогда она ткнула пальцем в своё ухо и покачала головой. «Не понимаю». Показала на себя, на дом, на свои дела. «Мне пора». Отцепилась и сделала шаг в сторону. Я не побежала за ней. Просто стояла и смотрела, как она уходит. И тут меня прорвало. Слёзы потекли сами — не театральные, не красивые. Я просто стояла посреди пыльной улицы, в окружении чужих людей, и плакала, вздрагивая плечами. Она отошла на несколько шагов и оглянулась. Что-то во мне — не игра, не истерика, а тихая, обречённая пустота — зацепило её. Она вернулась и встала напротив. Ничего не сказала. Просто смотрела и ждала. Я вытерла лицо ладонью и начала показывать. Сначала на себя. На свою футболку. На джинсы. Я оттянула ткань, показала — смотри, это странное. Провела пальцем по шву — видишь, такого тут нет. Женщина склонила голову. Потом я показала на себя, обвела рукой вокруг головы — «я». Развела руками — «не знаю». Ткнула пальцем в землю — «здесь». Снова развела руками — «не знаю, как я здесь оказалась». Показала на горизонт, на небо, на дорогу — и пожала плечами. Она хмурилась. Но не уходила. Я сделала последний жест. Прижала ладони к груди и поклонилась — низко, неуклюже. Жест мольбы. Жест капитуляции. Женщина молчала. Потом протянула руку и потрогала ткань моей футболки — осторожно, двумя пальцами, как трогают незнакомое. Потрогала джинсы. Хмыкнула. Посмотрела мне в глаза и сказала: — δεῦ. Я не знала этого слова. Но она махнула рукой в сторону дома — и жест был понятен. Иди за мной.

***

В доме пахло травами и овечьей шерстью. Земляной пол. Ткацкий станок в углу. Женщина указала на табурет — я села. Дальше пошёл немой диалог. Она показала на меня, на пол, обвела рукой вокруг. «Ты. Здесь. Откуда?» Я показала на себя, потом рукой вдаль, потом на небо. Потом беспомощный жест — падение, вспышка, перемещение. Получилось плохо, она нахмурилась. Я показала на свою голову, на губы, покачала головой. «Не понимаю языка». Она кивнула. Это она уже поняла. Потом ткнула в мою футболку, в джинсы, подняла брови. «Что это за одежда?» Я показала: «Моё. Оттуда. Издалека». Она хмыкнула. Вышла и вернулась со свёртком. Протянула мне и показала: надень. Я понимала. Мои джинсы и футболка привлекали внимание, как скафандр на нудистском пляже. Пришлось переодеваться. Ткань была колючей и накидка болталась мешком. Сандалии женщина не дала — просто указала на мои кеды и покачала головой с видом «ну это уж сама решай». Кое-как завернувшись в новую одежду, Марго почувствовала себя уязвимой. Не защищённой, а именно уязвимой — как будто она сняла не просто вещи, а последнюю связь со своим миром. Женщина осмотрела её, поправила складку на плече и удовлетворённо кивнула. Потом указала на дверь. — Ἄπεδε, — сказала она. Не грубо, но твёрдо. Я замерла. Потом показала на себя, развела руками — «куда?» — и на дверь. Она вышла со мной на улицу. Показала: прямо. Потом развилка. Налево. Потом жест — волна бьётся о берег. Море. Потом солнце идёт по небу — день пути. Потом сложила руки домиком — город. И обозначила: — Итака. Я моргнула. Итака. Слово ударило в голову, как будто там замкнуло какой-то провод. Я знаю это слово. Из школы. Из книг. Из учебника литературы за пятый класс. Учительница, которую я ненавидела, рассказывала про… про кого? — Греция, — прошептала я. — Это Греция. Женщина не поняла. Но увидела, что я узнала слово. Она махнула рукой — иди. И добавила что-то с интонацией «иди с миром, но лучше бы ты не приходила». Я поклонилась — на этот раз осмысленно, с настоящей благодарностью. И пошла. По пыльной дороге, мимо белых домиков, мимо козьих стад, мимо людей, которые всё ещё оборачивались мне вслед. В колючей льняной ткани. В кедах. С бумажником, полным пластиковых карт, в кармане. В голове билось: Итака, Итака, Итака. Знакомое слово. Откуда? Что за история?