Чужеземка

Путь до Итаки — это страх в каждом шорохе, жажда, голод и попытка остаться незамеченной. Она прячется от каждого всадника, вздрагивает от каждого звука. Она ещё не знает, куда идёт. Но ноги уже несут её к судьбе.

***

Я шла уже несколько часов, когда солнце начало клониться к горизонту. Дорога была пустой. То есть совсем — ни повозок, ни путников, ни даже пастуха с козами на дальнем склоне. Только я, пыль под ногами и цикады, трещавшие так громко, что звенело в ушах. Их стрекот напоминал звук неисправного электроприбора — монотонный, механический, сводящий с ума. Я пыталась считать шаги, но спустя время сбилась. Начала считать опять. Раз, два, три... На двухсотом поняла, что это бесполезно. Кеды натирали пятки. Льняная ткань, которую дала мне та женщина, прилипала к спине от пота и тёрла плечи. Я всё время поправляла накидку, но она сползала, и я выглядела, наверное, как пугало, которое одевали в темноте. Жажда мучила сильнее голода. Я не ела с момента... с момента чего? С моего последнего нормального вечера. С бутерброда перед репетицией. С чашки кофе в метро. Это было... сутки назад? Больше? Я не знала, сколько времени провела без сознания на том холме. Вода. Мне нужна была вода. Я сошла с дороги и прислушалась. Где-то слева, за деревьями, что-то журчало. Я продралась через кусты, исцарапав руки, и нашла ручей — узкий, с палец глубиной, но чистый. Вода текла по камням, прозрачная до дна. Опустилась на колени и зачерпнула ладонями. Подумала: «Кишечная палочка. Паразиты. Холера». И выпила. Плевать. Если я не попью, я умру от обезвоживания быстрее, чем от инфекции. Напившись, я умылась. Смыла с лица пыль и соль от высохших слёз. Холодная вода немного привела в чувство, разогнала туман в голове. Выпрямилась, переводя дыхание, и вдруг замерла. Ручей был спокойным в этом месте — небольшой затончик между камней. Вода стояла почти неподвижно, и в ней, как в мутноватом зеркале, отражалось моё лицо. Я наклонилась ниже и впервые с момента пробуждения по-настоящему себя рассмотрела. На меня смотрела девушка, которую я знала и не знала одновременно. Черты были мои — тонкий нос с небольшой горбинкой, широковатые скулы, рот с чуть опущенными уголками, даже когда лицо в покое. Вечная актёрская проблема — режиссёры говорили, что у меня «трагическое лицо», и не брали в комедии. Тёмные волосы, растрёпанные и спутанные, выбивались из-под накидки и прилипали к вискам. Я машинально попыталась пригладить их мокрой ладонью — бесполезно. Глаза. Вот что изменилось. Я смотрела на себя и не узнавала собственный взгляд. Всегда, сколько себя помню, в моих глазах была ирония — лёгкая, защитная, актёрская. Даже в самые дерьмовые моменты жизни я смотрела на мир с прищуром: «Ну и что ты мне сделаешь?» Сейчас этого прищура не было. В глазах стоял голый, неприкрытый страх. Под глазами залегли тени — то ли от недосыпа, то ли от стресса. На левой скуле — царапина, которую я не заметила, когда продиралась через кусты. Губы обветрились и потрескались. Кожа, обычно бледная (спасибо питерскому солнцу), уже начала обгорать на носу и плечах. Я рассматривала себя, как рассматривают незнакомого человека в метро — с любопытством и лёгкой неприязнью. Вот эта тонкая морщинка между бровями — она была всегда, но сейчас стала глубже. Вот этот шрамик над верхней губой — детская травма, упала с велосипеда. Вот ямочка на подбородке — бабушка называла её «поцелуй ангела». Все детали были моими, знакомыми, родными. Но в целом — в том, как они складывались, — было что-то новое. Я выглядела как человек, который провёл ночь в лесу. Как беженка. Как жертва. И в этой жалкой, испуганной женщине я с трудом узнавала ту Марго, которая ещё позавчера стояла на сцене и спорила с режиссёром о трактовке образа. Та, что флиртовала с барменом в театральном буфете. Та, которая ехала в метро и слушала музыку в наушниках, раздражаясь на медлительность пассажиров впереди. Где она теперь? Где её ирония, её цинизм, её вечное «я сама»? Я смотрела в воду и не находила её там. Отражение дрогнуло — по воде пошла рябь, то ли от ветра, то ли оттого, что с моих пальцев упала капля. Лицо распалось на фрагменты, и я вдруг разозлилась. На себя. На этот ручей. На весь этот мир. — Соберись, — сказала я отражению. Голос прозвучал хрипло и неубедительно. — Ты актриса. Ты можешь сыграть кого угодно. Сыграй хотя бы выжившую. Отражение молча смотрело на меня. Я плеснула в него водой, разбивая изображение окончательно, и встала. Намочила край накидки, положила на голову, чтобы не напекло. И пошла обратно к дороге.

***

К вечеру я дошла до развилки. Две дороги. Одна уходила прямо и терялась в холмах. Вторая поворачивала налево, к морю. Я вспомнила жесты женщины: прямо, развилка, налево, вдоль берега. Свернула налево. Местность изменилась. Холмы стали выше, склоны — круче. Дорога прижалась к берегу, и теперь слева от меня был обрыв, а внизу — море. Огромное, тёмно-синее, с белыми барашками волн. Оно пахло сильнее здесь — солью, водорослями, чем-то древним. Я никогда не боялась моря, но сейчас оно казалось мне чужим. Слишком большое и равнодушное. Солнце село быстро — без долгих сумерек, как это бывает на юге. Небо из голубого стало оранжевым, потом лиловым, потом тёмно-синим, и на нём проступили звёзды. Много звёзд. Очень много. Таких я никогда не видела в городе. Млечный Путь — настоящий, густой, как пролитое молоко. Я даже остановилась и задрала голову, забыв на секунду, где я и что со мной. Это было красиво. И от этой красоты становилось ещё страшнее — потому что она подчёркивала, насколько я далеко от дома. В моём городе звёзд нет. Их съел световой шум. Я пошла дальше в темноте. Дорога была видна смутно — луна ещё не взошла, только звёзды давали какой-то свет. Я спотыкалась о камни. Один раз чуть не упала, зацепившись ногой за корень. Без понятия сколько прошло времени. Скоро ли рассвет? Или я иду только час? Время для меня шло по-другому. А потом услышала звук. Копыта. Далеко, но приближались. Цоканье — частое, ритмичное. И это явно не повозка, а всадники. Я замерла. Сердце бухнуло в грудную клетку, как молот. Люди. На лошадях. Казалось бы — люди! Помощь! Но инстинкт сработал быстрее разума. Я метнулась с дороги в кусты, растущие у обрыва. Присела. Ветки царапали лицо, колючки вцепились в накидку. Я зажала рот ладонью и замерла. Цоканье становилось громче. К нему добавились голоса — мужские, грубые. Языка я не понимала, но интонации были... недобрые. Смех, похожий на лай. Какие-то выкрики. Они проехали мимо. Я видела их сквозь листву — трое или четверо, на низкорослых лошадях. В плащах. У одного за спиной было что-то длинное — копьё? Они не смотрели по сторонам. Им было всё равно. Я сидела в кустах, пока цоканье не стихло совсем. Потом ещё минуту. Потом ещё. Когда я наконец выбралась на дорогу, меня трясло. Не от холода — ночь была тёплой. От страха. От понимания, насколько я уязвима. Одна. Без оружия. Без знания языка. Без документов. Без права на существование в этом мире. Я — никто. И если со мной что-то случится, никто даже не узнает. От этой мысли стало так тошно, что меня чуть не вырвало. Я сглотнула, прижала ладонь к животу и заставила себя идти дальше.

***

Я шла всю ночь. Не потому что была смелой. Просто лечь спать у дороги было ещё страшнее. Я боялась змей. Боялась диких животных. Боялась, что те всадники вернутся и обнаружат меня спящей. Поэтому я шла. Медленно, спотыкаясь, с одной мыслью: «Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Дойду до рассвета, а там посмотрим». Перед рассветом я всё-таки сдалась. Ноги гудели, глаза закрывались сами. Я нашла место чуть в стороне от дороги — небольшую ложбинку между двух валунов, заросшую сухой травой. Забралась туда, свернулась калачиком и накрылась накидкой, как одеялом. Было холодно. Ночью воздух остыл, от моря тянуло сыростью. Я дрожала, но заснуть всё равно смогла — организм отключился сам, вопреки страху и дискомфорту. Мне ничего не снилось. Только темнота.

***

Проснулась я от жары. Солнце уже поднялось и жарило вовсю. Я лежала в своей ложбинке, мокрая от пота, с пересохшим ртом. Тело болело — шея затекла, спина ныла от неудобной позы, ноги гудели. Я села и огляделась. Дорога была пуста. Море всё так же блестело внизу. Чайки кричали над обрывом. Я потянулась, разминая затёкшие мышцы, и тут услышала скрип. Повозка. Я дёрнулась, как от удара током, и прижалась к валуну. Выглянула осторожно, одним глазом. По дороге ехала повозка — другая, не вчерашняя. Запряжённая одним мулом. На ней сидел мужчина, рядом с ним мальчик лет десяти. Они разговаривали — спокойно, без смеха. Просто ехали по своим делам. Я смотрела на них и не могла решить: выйти? Попросить помощи? Мальчик выглядел безобидно. Мужчина — тоже. Но я не знала языка. И не знала, как здесь относятся к одиноким девушкам на дороге. Пока я колебалась, повозка проехала мимо. «Дура», — сказала себе. — «Надо было выйти». Но я не вышла. Страх был сильнее. Я подождала, пока скрип колёс стихнет, и только тогда выбралась на дорогу. И пошла дальше.

***

К полудню я начала узнавать местность. Не в том смысле, что я здесь бывала. Просто дорога вела вниз, к морю, и впереди, на горизонте, появилась тёмная полоса. Земля. Берег. А за проливом — что-то ещё. Остров. Или полуостров. Отсюда было не разобрать. Я ускорила шаг. Не знаю, откуда взялись силы — может, адреналин, может, отчаяние. Я почти бежала, спотыкаясь, скользя по камням. Дорога спускалась всё круче, и в какой-то момент я просто съехала по склону на пятой точке, ободрав ладони. А внизу был порт. Маленький. Жалкий по сравнению с современными маринами, но для этого мира — целый городок. Несколько причалов. Рыбацкие лодки, пара кораблей побольше — с вёслами и квадратными парусами, которые я видела только на картинках в учебнике истории. Люди. Много людей. Грузчики с тюками. Торговцы с корзинами. Рыбаки, разгружающие улов. Женщины с кувшинами. Дети, бегающие между ног. Я стояла на склоне и смотрела на это, не решаясь спуститься. Вчерашний опыт в том посёлке научил меня: я привлекаю внимание. Моё лицо, моя походка, мои кеды, даже то, как я держусь, — всё во мне чужое. А здесь, в порту, людей больше, и внимание может быть опасным. Но мне нужно было попасть на Итаку. А для этого нужен был корабль. Я поправила накидку, натянула её пониже на лицо, как делали местные женщины, и начала спускаться. Медленно и старалась не смотреть никому в глаза.

***

В порту пахло рыбой, смолой и водорослями. Кричали чайки, перекрикивались грузчики, скрипели снасти. Я шла вдоль причалов, опустив голову, и искала глазами кого-нибудь, кто выглядел бы как паромщик. Мне повезло. У третьего причала стояла лодка — небольшая, но явно пассажирская. На корме сидел мужчина и чинил сеть. Он был старше, чем я думала сначала — седые волосы, загорелое до черноты лицо, руки в шрамах. Я подошла. Он поднял глаза. — Итака? — спросила я. Больше я ничего не могла сказать. Он кивнул. Потом что-то спросил — длинную фразу, из которой я не поняла ни слова. Я покачала головой, показала на ухо, на губы — «не понимаю». Он вздохнул, отложил сеть и показал жест: сначала на меня, потом на лодку, потом потёр пальцы друг о друга. Деньги. Ему нужны были деньги. Я полезла в карман джинсов. Достала бумажник. Открыла его — карты, мелочь, купюры. Вытащила монету — десять рублей, блестящую — и протянула ему. Он повертел её в пальцах, попробовал на зуб. Хмыкнул. Потом посмотрел на меня, на мои кеды, на мою накидку, и, видимо, что-то для себя решил. Может, принял за сумасшедшую. Может, пожалел. Может, просто решил, что одна пассажирка погоды не сделает. Он махнул рукой — залезай. Послушно села. Лодка сильно качнулась от резкого движения, и я схватилась за борт, чтобы не упасть за борт. Рыбак отвязал канат, взялся за весло, и мы отчалили.

***

Пролив был нешироким. Я видела Итаку — зелёный остров, поднимающийся из моря, с холмами и редкими белыми пятнышками домов. Полчаса ходу. Может, час. Рыбак что-то говорил мне — наверное, объяснял про остров, про погоду, про свои дела. Я не понимала, но кивала. Пусть думает, что я слушаю. Так безопаснее. Вода была прозрачной. Я видела дно — камни, водоросли, тени рыб. Видела, как солнце играет на поверхности. Если бы не обстоятельства, это было бы красиво. Когда мы причалили, рыбак помог мне выбраться на берег. Я поклонилась — уже привычный жест. Он усмехнулся и показал рукой в сторону холмов: там, мол, город. Дворец. — Итака, — указал он. — Итака, — повторила за ним. И пошла. Теперь уже по земле, которая была моей целью. По острову, название которого я знала из книг, но всё ещё не могла вспомнить, из каких именно. По дороге, которая вела вверх, к дворцу, где жила царица, которую я не знала, и её сын, о котором я пока даже не думала. Но это было впереди. А пока — дорога, солнце и пыль. И страх, который стал моим постоянным спутником.