Чужеземка

Город пах солью, дымом и чужой жизнью. Она шла по улицам, и каждый взгляд говорил: ты не своя. Она не знала, где ночевать, что есть, кого просить о помощи.

***

Мои кеды промокли. Вода была прохладной, песок набился в носки. Я стояла на берегу и смотрела на остров. Итака. Она не была красивой. Во всяком случае, не в том смысле, в каком красивы открыточные греческие острова с белоснежными домиками и голубыми ставнями. Итака была суровой. Зелёные холмы, каменистые склоны, скудная растительность — низкорослые деревья, похожие на оливы, колючие кусты, сухая трава, выжженная солнцем. Над бухтой нависала скала, и на её вершине угадывались очертания стен. Не домов — именно стен. Грубая кладка, сложенная без раствора, просто огромные камни, подогнанные друг к другу. Дворец. Или крепость. Отсюда было не разобрать. Уже повернулась к рыбаку, чтобы ещё раз его поблагодарить, но он уже отталкивал лодку от берега. Я подняла руку — он махнул в ответ, не оборачиваясь. Кажется, я была не первой странной чужеземкой, которую он перевозил. Или просто спешил обратно — течение менялось, ветер крепчал. Я осталась одна... Снова. Берег был пустынным — только пара вытащенных на песок рыбацких лодок да куча старых сетей, пахнущих тухлой рыбой. Чайки орали, пикируя на что-то невидимое в полосе прибоя. Я пошла по тропе вверх, к городу. Тропа была узкой, вытоптанной босыми ногами и копытами. По бокам росли какие-то колючки, цеплявшиеся за подол. Я шла и думала, что делать дальше. План, который я сочинила ещё на том берегу, был простым: добраться до города, найти помощь, как-то выжить. Но теперь, когда я была на месте, план казался мне глупым и детским. Кого просить о помощи? Я не знаю языка. У меня нет денег — в бумажнике лежат рубли, пластиковые карты и дисконтная карта какой-то кофейни. Можно попробовать продать монеты как диковинку, но кто здесь станет покупать странный металл с непонятными буквами? Можно попробовать обменять на еду бумажник — кожа всё-таки, — но что потом? Я не знала. Я вообще ничего не знала! Город начался внезапно. Тропа превратилась в улицу — такую же пыльную, как на том берегу, — и по сторонам потянулись дома. Грубые каменные стены, крыши из черепицы или тростника. Двери низкие, деревянные, подвешенные на кожаных петлях. Окон мало, и те без стёкол — просто проёмы, задёрнутые тканью или ставнями. Улицы были извилистыми, как змеи. Никакой планировки — дома лепились друг к другу, нависали над проходами, создавали тёмные закоулки. Между ними текли ручьи помоев — пахло соответственно. Я прижималась к стенам, обходя лужи. Людей было немного. Женщина с корзиной белья прошла мимо, даже не взглянув. Мужчина в короткой тунике тащил на плече козью тушу — я отшатнулась, пропуская его. Дети играли в пыли с какими-то палочками. Все были заняты своими делами. Никто не пялился на меня так откровенно, как в том посёлке — то ли город был больше, то ли жители привыкли к чужакам, то ли моя накидка работала как маскировка. Я шла и высматривала хоть что-то, что могло бы стать зацепкой. Храм? Большое здание? Дворец, о котором говорила та женщина? Если здесь есть царица, то должен быть и дворец. А во дворце — слуги, стража, чиновники. Может, там нужны работники? Может, получится наняться? Но я не знала, как выглядит дворец. И не знала, как объяснить, что мне нужно. И не знала, безопасно ли туда идти. Я бродила по городу до вечера. Заглядывала в проулки, выходила на площади, снова возвращалась. Дважды натыкалась на одни и те же дома и понимала, что хожу кругами. Солнце село быстро, улицы опустели. С наступлением темноты город изменился — стал тихим, настороженным. Где-то лаяли собаки. Где-то плакал ребёнок. Из-за ставней пробивался оранжевый свет масляных ламп. И понимала, что сегодня никто не откроет мне дверь.

***

Ночлег я нашла случайно. На окраине города, у подножия холма, стояло полуразрушенное строение — то ли старый хлев, то ли заброшенный дом. Крыша провалилась, но одна стена уцелела, и в углу, защищённом от ветра, было относительно сухо и чисто. Пахло овечьей шерстью и старой соломой — не то чтобы приятно, но хотя бы не помойкой. Я забралась в этот угол, свернулась калачиком и накрылась накидкой. Солома колола щёку. Из дыры в стене был виден кусок звёздного неба. Те же звёзды, что вчера. Такие же яркие, такие же равнодушные. Я лежала и думала о том, что завтра мне нужно найти еду. Что мне нужно выучить хотя бы несколько слов. Что мне нужно понять, как здесь живут люди — что они едят, где берут воду, кому платят налоги. И ещё я думала о том, что Итака — это всё-таки очень знакомое название. Откуда? Что за история? Может, завтра узнаю больше. Незаметно заснула под стрекот цикад и вой собак где-то вдалеке.

***

Проснулась я с первым светом. Солнце ещё только поднималось над холмами, и воздух был прохладным, почти холодным. Я потянулась — спина болела от сна на камнях, шея затекла. Во рту пересохло, а желудок скрутило голодным спазмом. Еда. Сегодня нужно найти еду. Я выбралась из своего убежища и отряхнула накидку от соломы. На свету моя одежда выглядела ещё хуже — мятая, пыльная, с пятнами от травы и пота. Волосы спутались. Я попыталась расчесать их пальцами — получалось плохо. Ладно... Сейчас не до красоты. Отправилась сразу в город. Утренние улицы были оживлённее вечерних. Женщины несли кувшины с водой. Торговцы раскладывали товар — глиняную посуду, зелень, рыбу на деревянных лотках. Где-то стучал молот кузнеца. Пахло дымом, свежим хлебом и морем. Я медленно шла по главной улице — если её можно было назвать главной — и смотрела по сторонам. Пыталась запомнить, как выглядит местная жизнь. Что продают? Сколько стоят продукты? Чем расплачиваются? Я видела, как женщина обменяла горсть мелких монет на лепёшку и пучок зелени. Монеты были мелкими, серебристыми — не золото, но и не медь. Одна лепёшка — одна монета. Надо запомнить. Лепёшка. Плоская, серая, похожая на лаваш. Это было самое дешёвое, что я видела. Если я смогу заработать хотя бы одну монету, я не умру с голода. Но как заработать? Я не умела прясть. Не умела ткать. Не умела готовить на открытом огне. Не умела доить коз. Я даже не знала, как здесь нанимаются на работу — есть ли какой-то рынок труда, или всё решается через родственников и знакомых. Поэтому пришлось изучать. Шла и смотрела на людей. Мужчины в хитонах и женщины в пеплосах. У некоторых одежда была крашеной — синей, красной, жёлтой. У большинства — серо-бежевая, как у меня. Богатые и бедные. Рабы и свободные. Я пыталась угадать, кто есть кто, но не хватало контекста. В одном из проулков я увидела старуху, которая сидела на пороге и перебирала сушёные травы. У неё было доброе лицо — морщинистое, загорелое, с выцветшими глазами. Я чуть не подошла к ней. Чуть не начала показывать жестами: «Помогите, я чужестранка, я не знаю языка». Но в последний момент передумала. Вдруг она закричит? Вдруг позовёт стражу? Вдруг здесь не любят чужаков? Я пошла дальше. Ближе к полудню я набрела на городскую площадь — самую большую из тех, что видела. Здесь было что-то вроде рынка. Торговцы, покупатели, носильщики, зеваки. И здесь же — общественный колодец. Не фонтан, не бассейн, а именно колодец — каменное кольцо с деревянным воротом и ведром на верёвке. Вокруг колодца толпились женщины с кувшинами. Они набирали воду, болтали, смеялись. Очередь была живой, шумной. Я стояла поодаль и смотрела. И тут я увидела её. Пожилая женщина, чуть поодаль от основной толпы, пыталась поднять два глиняных ведра — полные, тяжёлые. Она была худая, с выступающими ключицами и руками, на которых проступали вены. Одета в простой серый пеплос, с покрывалом, сползшим на плечи. Ей было лет шестьдесят, может, больше. Она явно жила одна — не было ни сына, ни внука, которые помогли бы ей с водой. Она подняла одно ведро, сделала несколько шагов и поставила обратно — слишком тяжело. Потом взялась за второе — та же история. Она оглянулась по сторонам — не смотрит ли кто? — и снова попыталась поднять оба. Руки дрожали. Я почувствовала укол в сердце. Не жалость — что-то другое. Узнавание. Я представила, как она придёт домой, надорвав спину, и будет сидеть одна в пустом доме, и никого это не волнует. Это мой шанс. Я подошла быстро, пока не передумала. Наклонилась и взялась за одно ведро. Женщина вздрогнула и резко обернулась. На лице мелькнул испуг, потом подозрение. — Ου, ou, — сказала она и замахала рукой, отгоняя меня. Интонация была ясна без перевода: «Уходи, мне не нужна помощь, кто ты такая?» Но меня было уже не остановить. Я показала на неё, на вёдра, на свои руки, потом на дорогу — вопросительный жест. «Куда нести?» Она нахмурилась. Что-то сказала — быстро, сердито. Я покачала головой и показала на ухо, на губы — «не понимаю». Старуха замолчала. Прищурилась. Посмотрела на меня внимательно — на мою накидку, на кеды, выглядывающие из-под подола, на лицо, обгоревшее на солнце. Что-то в её взгляде изменилось. Может, она увидела во мне не угрозу, а просто ещё одного потерянного человека. Она вздохнула. Показала рукой — сначала на меня, потом на ведро, потом на дорогу. «Бери. Неси». И пошла впереди, не оглядываясь. Я подхватила оба ведра и пошла за ней.

***

Дом стоял на окраине, чуть в стороне от главной улицы. Маленький, одноэтажный, с плоской крышей и крошечным двориком, огороженным каменной стеной по пояс. Во дворике росли какие-то травы в глиняных горшках, сушились пучки зелени на верёвке, стояла старая деревянная скамья. Внутри было темно и прохладно. Земляной пол. Очаг в углу — просто камни, сложенные кругом, с почерневшим дымоходом над ними. Полки с глиняной посудой, сундук в углу, ложе — деревянная рама с наброшенными шкурами. Я поставила вёдра у очага и выпрямилась. Женщина стояла у двери и смотрела на меня. Молча. Оценивающе. Тогда я начала показывать. Это был самый сложный пантомимический этюд в моей жизни. Я показывала на себя, на свои руки, на пол — «я здесь». Потом на горизонт, далеко-далеко — «я пришла издалека». Потом на свои губы, на уши — «я не понимаю язык». Потом на свои пустые ладони — «у меня ничего нет». Потом на живот — «я хочу есть». Потом на вёдра — «я могу носить воду». Потом на пол — «я могу убирать». Потом сложила руки в молитвенном жесте — «пожалуйста». Она смотрела. Долго... Минуту. Две. Я уже решила, что переборщила с драматизмом и сейчас она меня выгонит. Но она не выгнала. Женщина подошла ближе, взяла меня за подбородок — не грубо, но твёрдо — и повернула моё лицо к свету. Посмотрела в глаза и отпустила. Отошла к сундуку, достала лепёшку — серую, жёсткую — и протянула мне. От волнения задрожали руки. Лепёшка была твёрдой, как подошва, и пахла кислым тестом. Это была самая вкусная еда в моей жизни. Я ела, а старуха стояла и смотрела на меня. И в её глазах было что-то, чего я не видела с момента пробуждения. Не жалость и подозрение. Что-то другое. Может быть, память о том, каково это — быть одной. Может быть, простое человеческое одиночество. Когда я доела, она показала на метлу в углу и на пол. Так я стала жить у Филомены.

***

Имя её я узнала только на третий день, когда она, тыкая пальцем в грудь, сказала: «Филомена». Я повторила — она кивнула. После этого показала на себя и сказала: «Марго». Она попыталась повторить, получилось что-то вроде «Мар-го», с ударением на первый слог. Так меня здесь и звали. Дни потекли однообразные, но в этом однообразии было спасение. Я вставала на рассвете — Филомена уже не спала, возилась у очага. Брала вёдра и шла к колодцу. Две ходки, иногда три. Старуха научила меня носить воду на голове, как местные женщины — я смотрела на неё, повторяла, и после нескольких дней тренировок перестала обливаться. Это было странно, почти весело — я, актриса из Петербурга, учусь носить воду на голове, как африканская женщина из документального фильма. Потом подметала пол, вытряхивала шкуры, шла на рынок с Филоменой — она торговалась, покупала еду, а я таскала корзину. На рынке на меня косились, но уже не так, как в первый раз. Кажется, местные решили, что я немая служанка Филомены, и потеряли ко мне интерес. Готовить я не умела. То есть совсем. Одно дело — включить плиту и сварить макароны. Другое — развести огонь в очаге и испечь лепёшку на раскалённом камне. Филомена попыталась меня научить — я спалила первую лепёшку до углей, вторую недопекла так, что тесто прилипало к пальцам. Она махнула рукой и больше не настаивала. Зато я мыла посуду — глиняные миски, которые нужно было тереть песком и золой. Убирала и носила воду. Много воды. Вечерами мы сидели в дворике на старой скамье, и женщина учила меня говорить. Это было мучительно. Она показывала на предмет, называла его, я повторяла. Десять раз. Двадцать. Она поправляла произношение, я злилась на свой язык, который не слушался. Слова были чужими, угловатыми, не похожими ни на один из тех языков, которые я слышала раньше. Вода — «хюдор». Хлеб — «артос». Дом — «ойкос». Да — «нэ». Нет — «у». Я запоминала медленно. Филомена вздыхала, качала головой, но не бросала. Ей было одиноко. Она жила одна. Ни мужа, ни детей, ни внуков. Соседи с ней не общались — может, считали странной, может, просто так сложилось. А тут я — чужестранка, которая не может связать двух слов, но зато сидит рядом каждый вечер и слушает. Ей было одиноко. И мне тоже. Так прошла неделя. Может, чуть больше. Я научилась говорить «доброе утро», «спасибо», «сколько стоит» и «я не понимаю». Я научилась различать монеты — обол, драхма, тетробол. Я научилась покупать лепёшки на рынке и не выглядеть при этом полной идиоткой. Я даже научилась разводить огонь — правда, с четвёртой попытки и с помощью Филомены. Я почти привыкла. Почти успокоилась. Почти перестала просыпаться по ночам с мыслью «где я?» Но Итака всё ещё была названием, за которым скрывалась какая-то история. И эта история ждала меня впереди.